«созерцание — это молчаливая близость к богу, переживание бытия. […] западная религиозная мысль всегда была скорее вербальной и интеллектуальной, чем интуитивной. […] если человеку необходима мысль в качестве посредника, с помощью которого он приходит к понятию бытия, то на самом деле он ещё более удаляется от своего подлинного бытия.»
— мистики xx века. энциклопедия
— мистики xx века. энциклопедия
исаак: я лежал лицом к небу
в бытие 22 бог говорит аврааму: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и принеси его в жертву. это не просьба. это не испытание. это приказ, оформленный как призыв к верности. и авраам подчиняется. он берёт сына, дрова, нож. на третий день он видит место издали. он говорит исааку: «бог усмотрит агнца». но исаак — не слепой. он несёт дрова. он идёт рядом. и он всё понимает.
этот эпизод — один из самых страшных в писании. не потому, что отец готов убить сына. а потому, что бог этого требует. жертвоприношение здесь не символ. это действие, доведённое до предела. ребёнок становится жертвой не потому, что грешен, а потому, что любим. жертва — это не наказание. это доверие, обернувшееся ножом.
в искусстве этот момент почти невозможно изобразить. но рембрандт, в работе 1635 года (Жертвоприношение Исаака, Лувр), делает невозможное: он показывает не действие, а отказ от действия. лицо авраама — в тени, он не смотрит на сына. рука — нависла, но дрожит. а у исаака — рот полуоткрыт, глаза зажмурены, голова отброшена назад. он не борется. он принимает. он видит небо.
Б.Р. Виппер, в книге «Введение в историческое изучение искусства», пишет:
«религиозный образ не должен быть иллюстрацией. он должен быть выражением — сдержанным, ясным, невыносимо прямым» (с. 68).
в философии XX века жан-поль сартр в «мухах» приводит фразу, которую можно отнести к исааку:
«когда ты понял, что бог тебя видит — уже всё равно, спасёт он тебя или нет».
это не о боге-отце. это о боге-свидетеле. о том, кто смотрит, когда тебя поднимают на алтарь. и не мешает.
в исааке нет протеста. в исааке нет голоса. библия не даёт ему слов. и потому мы не слышим — что значит быть жертвой, зная, кто поднимает нож. но можем догадаться.
может, страшнее смерти — вернуться домой. лечь в ту же постель. встретиться с тем же взглядом и понять: ты нужен был только потому, что был готов умереть.
в бытие 22 бог говорит аврааму: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и принеси его в жертву. это не просьба. это не испытание. это приказ, оформленный как призыв к верности. и авраам подчиняется. он берёт сына, дрова, нож. на третий день он видит место издали. он говорит исааку: «бог усмотрит агнца». но исаак — не слепой. он несёт дрова. он идёт рядом. и он всё понимает.
этот эпизод — один из самых страшных в писании. не потому, что отец готов убить сына. а потому, что бог этого требует. жертвоприношение здесь не символ. это действие, доведённое до предела. ребёнок становится жертвой не потому, что грешен, а потому, что любим. жертва — это не наказание. это доверие, обернувшееся ножом.
в искусстве этот момент почти невозможно изобразить. но рембрандт, в работе 1635 года (Жертвоприношение Исаака, Лувр), делает невозможное: он показывает не действие, а отказ от действия. лицо авраама — в тени, он не смотрит на сына. рука — нависла, но дрожит. а у исаака — рот полуоткрыт, глаза зажмурены, голова отброшена назад. он не борется. он принимает. он видит небо.
Б.Р. Виппер, в книге «Введение в историческое изучение искусства», пишет:
«религиозный образ не должен быть иллюстрацией. он должен быть выражением — сдержанным, ясным, невыносимо прямым» (с. 68).
в философии XX века жан-поль сартр в «мухах» приводит фразу, которую можно отнести к исааку:
«когда ты понял, что бог тебя видит — уже всё равно, спасёт он тебя или нет».
это не о боге-отце. это о боге-свидетеле. о том, кто смотрит, когда тебя поднимают на алтарь. и не мешает.
в исааке нет протеста. в исааке нет голоса. библия не даёт ему слов. и потому мы не слышим — что значит быть жертвой, зная, кто поднимает нож. но можем догадаться.
может, страшнее смерти — вернуться домой. лечь в ту же постель. встретиться с тем же взглядом и понять: ты нужен был только потому, что был готов умереть.
если бог есть не как субъект, но как интервал, то теология должна разворачиваться не в речи, а в паузах между грамматикой, где тишина несёт большую нагрузку, чем догма. вопрос не в том, что он говорит. вопрос в том, кто услышал, когда ещё не было языка
то, что ты называешь верой, может оказаться устойчивым заблуждением, просто потому что оно дожило до сегодняшнего дня. но уцелевшее — не значит выстоявшее, иногда это просто то, что забыли снести.
это не провал, а форма ответа. между лопатками и скрипом зубов.
это не провал, а форма ответа. между лопатками и скрипом зубов.
внутри системы, где культура думает вместо личности, душа становится побочным продуктом метода. и всё, что она ещё может — это не верить в реальность своего чувства, но продолжать его транслировать.
слишком долго смотреть на неподвижный объект — превратить его в закон. статуи начинают судить только на третьей минуте, до этого сплошь безразличие. особенно те, что не были освящены.
архитектура мыслит в сторону неба, даже если построена вглубь. свод не просто держит — он ведёт. а если не ведёт, значит это потолок, а не пространство. и тогда молитва возвращается обратно
«то есть буржуазное сознание обязательно живет в определенном отчуждении от себя, в иронии, но что-то может нарушить отчуждение, и буржуазное сознание не сможет этого отрицать: возвращение невинного. непосредственное — в смысле без посредников — отношение тела к самому себе как к невинному. думаю, для пазолини это еще и значение распятого христа. тело как чистое обнажение. возвращение священного связано с телом как с присутствием без искажения.»
— ты очень мне нравишься. переписка 1995-1996
— ты очень мне нравишься. переписка 1995-1996