god is gone

имя: я есмь

в исходе 3:14 моисей спрашивает бога: «как имя твоё?» бог отвечает: «אהיה אשר אהיה» — «я есмь тот, кто есмь». в греческом переводе (септуагинта) это передано как «ἐγώ εἰμι ὁ ὤν» — «я есмь сущий». в английских переводах — «i am who i am». это выражение стало предметом многочисленных богословских и философских размышлений.

филон александрийский в трактате «о жизни моисея» (i, 75) пишет:

«бог, сущность которого невозможно постичь, открылся моисею как “сущий”, подчеркивая свою вечную и неизменную природу».

филон интерпретирует это как указание на бога как на чистое бытие, существующее само по себе и не зависящее ни от чего другого.

в современном богословии жан-люк марион в книге «идол и дистанция» (2001) рассматривает это имя как отказ бога быть сведенным к идолу или концепции. он пишет:

«бог не может быть объектом, который мы постигаем или описываем; он всегда ускользает, оставаясь в дистанции» (стр. 180).

марион подчеркивает, что любое имя или образ бога может стать идолом, если мы пытаемся ограничить бесконечное.

в традиции апофатического богословия, особенно у григория нисского и псевдо-дионисия, утверждается, что о боге можно говорить только в отрицательных терминах — что он не есть. это согласуется с идеей, что истинное имя бога — это «я есмь», указывающее на его непостижимость и трансцендентность.

когда бог говорит «я есмь», он не предоставляет нам имя в привычном смысле, а указывает на свою сущность как на вечное и неизменное бытие, которое невозможно полностью постичь или описать. и вот ты сидишь, с разбитым ртом, с лицом, из которого вырезали всю надежду, и молишься не «отцу» и не «вседержителю», а — неведомому, неоформленному, неответному.

«созерцание — это молчаливая близость к богу, переживание бытия. […] западная религиозная мысль всегда была скорее вербальной и интеллектуальной, чем интуитивной. […] если человеку необходима мысль в качестве посредника, с помощью которого он приходит к понятию бытия, то на самом деле он ещё более удаляется от своего подлинного бытия.»



             — мистики xx века. энциклопедия

исаак: я лежал лицом к небу

в бытие 22 бог говорит аврааму: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и принеси его в жертву. это не просьба. это не испытание. это приказ, оформленный как призыв к верности. и авраам подчиняется. он берёт сына, дрова, нож. на третий день он видит место издали. он говорит исааку: «бог усмотрит агнца». но исаак — не слепой. он несёт дрова. он идёт рядом. и он всё понимает.

этот эпизод — один из самых страшных в писании. не потому, что отец готов убить сына. а потому, что бог этого требует. жертвоприношение здесь не символ. это действие, доведённое до предела. ребёнок становится жертвой не потому, что грешен, а потому, что любим. жертва — это не наказание. это доверие, обернувшееся ножом.

в искусстве этот момент почти невозможно изобразить. но рембрандт, в работе 1635 года (Жертвоприношение Исаака, Лувр), делает невозможное: он показывает не действие, а отказ от действия. лицо авраама — в тени, он не смотрит на сына. рука — нависла, но дрожит. а у исаака — рот полуоткрыт, глаза зажмурены, голова отброшена назад. он не борется. он принимает. он видит небо.

Б.Р. Виппер, в книге «Введение в историческое изучение искусства», пишет:

    «религиозный образ не должен быть иллюстрацией. он должен быть выражением — сдержанным, ясным, невыносимо прямым» (с. 68).

в философии XX века жан-поль сартр в «мухах» приводит фразу, которую можно отнести к исааку:

    «когда ты понял, что бог тебя видит — уже всё равно, спасёт он тебя или нет».

это не о боге-отце. это о боге-свидетеле. о том, кто смотрит, когда тебя поднимают на алтарь. и не мешает.

в исааке нет протеста. в исааке нет голоса. библия не даёт ему слов. и потому мы не слышим — что значит быть жертвой, зная, кто поднимает нож. но можем догадаться.

может, страшнее смерти — вернуться домой. лечь в ту же постель. встретиться с тем же взглядом и понять: ты нужен был только потому, что был готов умереть.