Давно я не рисовал полноценных иллюстраций

Кто шарит за песнь сорокопута, пожуйте стекла

Мне так отчаянно хотелось, чтобы меня касались. Не грубо, не из необходимости, а из желания сделать мне приятно. Из собственного порыва приблизиться именно ко мне.

Я никогда в жизни не знал ласки. Никогда не чувствовал, каково это — когда другой человек нежен с тобой без причины, когда прикосновение не несет цели, не требует отдачи, а существует само по себе.

Другим эта игра в любовь была доступна.
Людям вроде Джастина.

Формально, конечно, сексуальные контакты были разрешены и низкоранговым. Система не запрещала. Но мой единственный опыт оказался пустым и тяжелым, будто меня использовали как механизм, а не как живого человека. В нем не было ни тепла, ни любопытства, ни желания узнать друг друга — только движения, от которых хотелось исчезнуть, сжаться, стать меньше, чем я есть.

Иногда я ловлю себя на мысли, что думаю о Джастине слишком долго и слишком откровенно.

О том, как легко он прикасается к другим — или, по крайней мере, может это делать. Сколько рук касались его? Сколько губ прикасались к его губам? Я не знал цифр, да и не хотел знать, но был уверен: его ценят. Его выбирают. Его используют как удачный генетический материал, как нечто желанное, подходящее, правильное. Наверняка ему регулярно предлагают провести вечер вместе.

И эти мысли не проходят. Они возвращаются снова и снова, цепляясь за меня, оставляя неприятное тепло под ребрами.
Я испытываю зависть.
Ревность.
Желание.

И чем дольше я жил с этим ощущением, тем яснее становилось: я хочу не просто прикосновений — я хочу, чтобы меня касался именно он.
Болезненное, невыносимое желание. Даже сейчас я думал об этом, не мог оторвать от него взгляда. Я шумно сглатывал снова и снова, ждал, пока фильм закончится и он скажет что-нибудь. Ждал возможности хотя бы поговорить с ним. Я никому не мог рассказать о том, что испытываю. Не мог поделиться даже с Грейс.

Я жаждал слышать его голос — спокойный, уверенный, иногда усталый. Хотел касаться его хотя бы случайно, ненароком, так, чтобы это можно было выдать за неловкость или совпадение. Смотреть на его руки — сильные, живые — и представлять, как они касаются меня там, где не касались ничьи. Нежно. Уверенно. Так, как касаются того, кого хотят защитить, а не использовать.

Но Джастин был недостижим для меня. По правде, для меня не был достижим никто. Здесь, в нашем маленьком замкнутом мирке «группы сопротивления» из двух десятков человек, практиковались и половые контакты друг с другом, и среди представителей одного пола. Но ни разу за пять лет никто не посмотрел на меня. Я был некрасив, я был непривлекателен, и сам я был слишком нерешителен, чтобы договориться с кем-то хотя бы попробовать.

Я любил девушек за их нежность, любил их за личностные черты. Любил по-своему, спокойно, бережно. Любил Грейс как сестру — глубоко и безусловно. Но я никогда не хотел их любви в ответ. Потому что сама мысль о взаимности вызывала во мне страх. Страх необходимости выбирать, решаться, брать на себя ответственность за чьи-то ожидания и желания. Страх сделать что-то не так — прикоснуться слишком рано, сказать лишнее, переступить грань и увидеть в глазах другого отвращение.

Со временем я смирился со своей никчемностью. Со своим одиночеством, которое стало привычным, почти безопасным. Со своим уродством и невостребованностью, которые я принял как данность, как неизменную часть себя. Я привык видеть себя маленьким и жалким, человеком, который всегда стоит на полшага дальше, чем нужно, который заранее отступает, чтобы никого не задеть, никому не причинить неудобства.

Я жил, постоянно опасаясь обидеть, нарушить чужие границы, вызвать раздражение или брезгливость одним неверным движением, одним взглядом, самим фактом своего желания. Иногда мне было искренне стыдно за то, что я вообще существую, что занимаю место, дышу, присутствую там, где, возможно, был бы уместнее кто-то другой.

— Прости… — выдохнул я, почти не осознавая, что делаю, уже в тот миг, когда расстояние между нами исчезло.
Я двинулся слишком резко, слишком отчаянно. Пальцы сами вцепились в его плечи — крепкие, теплые, такие приятные на ощупь. Колени уперлись в его бедро, нарушая личное пространство, перечеркивая все границы, которые я так долго и старательно соблюдал.
Мои губы коснулись его губ всего на одно короткое мгновение — нелепое, почти невесомое. Но этого хватило. Хватило, чтобы почувствовать мягкость, живое тепло, то, чего мне так долго не доставало. Хватило, чтобы внутри что-то болезненно сжалось от осознания: вот оно, именно так это должно ощущаться.

А потом меня оттолкнули.

Толчок был грубым, резким, без тени сомнений — настолько несоразмерным той нежности, что я только что ощутил, что дыхание сбилось. Я не удержался, ударился о подлокотник, боль вспыхнула где-то сбоку, но она была глухой, вторичной, почти неважной по сравнению с тем, что происходило внутри.
— Что ты, черт возьми, вообще творишь? — его голос стал резким, враждебным, без следа прежней доверчивой мягкости.
Я поднял на него взгляд — мутный, расфокусированный, все еще цепляющийся за остатки эйфории, смешанной со страхом и стыдом. В груди все плыло, будто меня выдернули из сна слишком резко.

Лицо Джастина исказилось: отвращение и шок сплелись в нем так явно, что мне захотелось исчезнуть. Стать прозрачным. Вернуть время на две минуты назад.

Мое тело еще помнило его тепло.
А его взгляд уже словно вычеркивал меня из реальности.

И именно тогда до меня дошло, насколько непростительной была моя слабость. И насколько сильно я ошибся, приняв мимолетную близость за разрешение.
Я даже не заметил, как на глазах выступили слезы. Нет, вернее, они полились градом, обжигая кожу, капая с подбородка на грудь. Я стал поспешно вытирать слезы руками, размазывать по лицу, но у меня никак не получалось остановиться. Джастин смотрел на меня все тем же взглядом, он ничего не говорил, и я тоже не знал, что сказать. Сердце агонически металось в груди. И я очень жалел, что он не ударил меня сильнее. Я поджал губы, стал кусать их до боли сильно, сжатые колени дрожали от напряжения и страха за собственный поступок.

Я не жалел, о том что сделал. Я был благодарен за секундную возможность ощутить это. Быть может, единственный раз за всю мою несчастную, жалкую жизнь.
Но я потерял то, что так долго выстраивал. Уважение. Дружбу. Доверие.

— Прости… — повторил я едва различимо за позорными всхлипами и невнятным бормотанием каких-то совершенно нелепых, нескладных, непонятных даже мне самому оправданий. — Я… — голос сорвался окончательно.

Я больше не смог вымолвить ни звука. Просто смотрел на Джастина — широко, беспомощно, глазами, полными слез, сожаления и отчаянной, почти унизительной мольбы о прощении. В этом взгляде было все, что я не осмелился произнести вслух. А потом я не выдержал и закрыл лицо руками, словно это могло стереть случившееся, спрятать меня от его взгляда, от самого себя. Тело сотрясалось, дыхание сбивалось, и я уже не пытался это скрыть.

Я услышал, как он встал.
Диван тихо скрипнул — этот звук показался оглушительным. Затем шаги: ровные, уверенные, удаляющиеся. Он шел к выходу, и с каждым шагом между нами становилось все больше пустоты.

Он так ничего и не сказал.
Ни слова. Ни упрека. Просто молча ушел.

Когда дверь закрылась, тишина навалилась всей тяжестью сразу. Она была густой, давящей, невыносимо реальной. Я медленно опустил руки, но смотреть было уже не на кого. В комнате не осталось ни его тепла, ни его присутствия — только ощущение, будто я сделал нечто непоправимое.

Я сидел там, не имея ни малейшего понятия, что мне теперь делать. Не знал, как дышать дальше, как подняться, как существовать с этим воспоминанием. В голове билась одна-единственная мысль: я перешел границу, и назад пути больше нет.

Прокомментируйте это стекло пожалуйста чё я в соло страдаю