С лёгким удивлением открыл для себя отечественный бренд под названием Global Village — делают соки и консервированные овощи. Остроумно. Маклюэн бы оценил: горошек и кукуруза совершают медийную экспансию и изобретают внешнее расширение бренда, претендующего на высокие идеи коммуникационной иерархии.

В рекламе тоже всё хорошо: румяные мужчины и женщины вдыхают консервированную оливку и телепортируются к дачным шезлонгам. Покой, идиллия, бесконечные ряды золотистых грядок уходят вдаль. Убеждён, что именно так глобальная деревня Интернет галлюцинировала о себе в начале пути. Овощ и дачник, волки рядом с агнцами. Всё-таки твиттерские бабки на лавочке уничтожили великую пастораль.

Да, пари Паскаля — столь же парадоксальный христианский инструмент, как и иные перечисленные. Хотя кажется, что это самая рациональная сделка, операция чистой экономии. Веруя в Бога, ты не сможешь проиграть даже в случае ошибки; отказавшись от веры, рискуешь приблизиться к адским мукам. Теория игр.

И однако же пример Блеза Паскаля демонстрирует нам амбивалентность mysterium tremendum, характер того, как безграничное священное оборачивается беспредельным ужасом. Паскаль вверился своей личной теологии столь глубоко, что она прошила его до корней существования, перевернула каждый атом души и не оставила пути для возврата к прежнему. Математик и механик Паскаль медленно умирал как человек — рациональная материя его существа отказывалась от возмутительного потрясения основ, а глубина веры восставала против формальной сделки, которой было пари Паскаля.

Поэтому разумное на первый взгляд обещание небес пронизано парадоксальностью. Оно изломано страданиями Паскаля, невозможностью входить в веру из позиции удобства, священным ужасом и другими включениями. Пари Паскаля — обманчивая синева горного озера; в его глубинах ещё могут скрываться живые вещи, которым нет места внутри диктата рацио.

Дух новогоднего обновления воплощается земной дрожью. Вещи мира жаждут родиться из своей скорлупы, и философские духи уже готовят прорыв от экзистенции к экстазу. Отряхивается от славного праха Орфей — его золотая лира наконец-таки усмирит вакханок. Диоген-псоглавец хватает с божественного стола остатки нектара и переливает его в свою бочку. Эпикур безмятежно смешивает кикеон и хаому, чтобы достичь атараксии. Похмельный Платон смотрит на тени пещеры — но можно ли исправить неподлинную реальность чувством тошноты?

Пифагор исчисляет гармонию небес по количеству горячих блюд, пока Парменид утверждает, что не-праздников не существует. Демокрит смотрит в глубину атома, желая обратить вином морские воды. Боэций плачет о недостижимости смирения перед салютом. Лейбниц провозглашает новогоднюю ёлку субъектной монадой. Ему вторят колдуны-панпсихисты и объектные онтологи, готовые признать агентность тазика оливье, снежных хлопьев, хронометража комедии про пьяниц и следа помады на бокале шампанского.

Реальность расползается предвкушением. Застольный логос опутывает пространство — в его чаду танцуют сатиры и блеммии, философские зомби и демоны Максвелла, зелёные львы и красные драконы, чувствующие статуи и поганые базилиски. Пылающая звезда Фридриха Ницше украсит танцпол, на котором зазвучит музыка Воли Шопенгауэра.

Тогда бытие вскипит в реакции с небытием, и в водах нераздельности и неслиянности заклубится пневматический свет. Планарный хоровод разобьёт тело аморфной материи, из которой родятся хаотические субстанции, удерживающие сосуды и призматические миры. Маска Шута поставит самый лучший Спектакль отражений, который только знало существование, и миллионоглазая шкура Аргуса станет ему невидимым надзирателем.

Но вечные вихри тают и возвращаются вновь. Придёт миг беспощадного выхода из камеры кутёжной Майи. Праздник заканчивается — но искра Праздника остаётся внутри. Пронизывающее чувство торжества славит происходящее, придаёт ему высокий смысл. Всё было не зря. Покровы разгульных пиршеств скрывали таинство преображения.

Чувствуйте торжество момента нутром души своей. Только так праздник останется с вами. Только так самое малое из мгновений обретёт собственную важность. Достойная жизнь состоит из расколотых образов, и пусть каждый из них будет возвышен внутренним достоинством созерцателя.

Держите великое поближе к земле. Поднимайте малое до самых звёзд. С Наступающим!

Реальность состоит из множества тонких слоёв. Некоторые из них намертво склеились между собой — с этим уже ничего не сделаешь. Но порой от жара и трения часть пластин начинает течь, подобно магме.

В этот момент можно проскользнуть в образовавшуюся лакуну и прикрепиться к интересному слою реальности, который прежде был скрыт от глаз. Можно прикинуть, куда течёт жидкий субстрат, чтобы проследовать в том же направлении и устроить в податливом материале роскошную нору. Наконец, можно оседлать расплавленную реку — велики шансы воспламениться, но победитель останется царём застывшей горы.

Есть ещё один вариант — подтекающий слой реальности сплавляется в гигантскую стеклянную пушку. Через некоторое время эта пушка взрывается, разбрасывая осколки и оставляя рваные выбоины на метафизических ландшафтах. Впрочем, даже в этой непредсказуемой конфигурации находятся теоретики стеклянной пушки, которые принимаются седлать дымящиеся руины, утверждая, что всё ломается по графику и в соответствии с планом.

Постновогоднее время грезит собственными тёмными чудесами. Взять, например, Дедушку — вы могли бы спутать его с Дедом Морозом, но нет, мир устроен значительно сложнее. Дедушка рождается в последние дни праздников из кривой, поникшей ёлки. Он наряжен в багровое одеяние, чем-то напоминающее мантию фламина после попыток добродетельных граждан принести оного в жертву Лесу. Из Дедушки растёт гигантская, скрывающая всё борода цвета рыбьей кости. За бородой не разглядеть лица — впрочем, это и к лучшему.

Дедушка живёт по ту сторону сказки и в мире проявляется редко. Иногда на долю секунды можно заметить его хищную руку, которая хватает пепельницу с бычками, жижу от салата, бенгальскую палочку, дырявый постподарочный носок или другое свидетельство удачных гуляний. Неясно, зачем — ничего человеческого Дедушка не ест, а различный хлам ему не очень-то и требуется. Возможно, так проявляется естественная функция Дедушки, полностью обратная аналогичному ритуалу дарения нужных вещей. Кто-то же должен забирать отжившие клочки праздника, верно?

Так или иначе, от ушедших в постновогоднюю пустоту даров Дедушка изрядно разрастается. Если раньше он был тощ и исполнен излишне острых углов, то теперь его благородная форма напоминает оплывшую ледяную башню на городской площади. Злые языки утверждают, что Дедушка прирастает не массой, но сущностями — ради спокойного сна мы откажемся думать о том, что именно означают подобные инсинуации.

Как только Дедушка становится непомерно огромен, к нему подлетают сани с верными скакунами. В санях многовато ржавых элементов средневековой пенитенциарной системы, да и скакуны весьма выразительны — их проще охарактеризовать как обилие конечностей, затянутое в неведомую шкуру.

С такими спутниками Дедушка подлетает к самой высокой точке ночных небес и являет себя миру. Некоторое время его борода пронзительно дрожит в направлении далёких спящих домиков. После этого Дедушка сворачивается внутрь себя и исчезает. В вязкой тьме ломаной улыбкой ползёт трещина, и покой разрывает ослепительное сияние. Острое, жестокое и чистое — как истинная форма ледяного нексуса, отделённого от человечества спасительной иллюзией.

В следующее мгновение тьма заволакивает трещину. Потревоженный мир проваливается обратно — в спасительный золотой сон.

Даже постновогодние сказки заканчиваются приятно. По возможности.

Нет, девочка, даже и не проси. Я всё равно не расскажу тебе про сакральную экономику нюдсов — про аксиологию эротической фотокарточки, про сжатие чувственности и хюбрис красоты, впечатывающей себя в застывшее мгновение. Хотя... ладно. Только никому. Ещё Вальтер Беньямин, изложивший нам, как фотография окончательно похоронила мир старой визуальности, писал на полях важнейших сочинений — «хороший нюдс может подломить основание мира».

В общем, слушай. У эротической фотокарточки больше не существует измерения времени. В ней есть только нагой энергетический остаток. Да-да, та самая частица звёздного пламени — застывший свет, который из века в век переходил между людьми и беззаботно тратился ими в живой экономике сердец. Но нюдс — лучший депозит чувственности. Его темпоральная линия уже сломана: хорошая фотка может сохранять целокупность свойств вечно. Тем более, если она цифровая. В общем, застывший свет в нюдсе постепенно накапливается. Расширяется. Чувственное пропитывает каждый пиксель, каждую чёрточку нагого тела. Через какое-то время и неплохо снятая любительская фотка умножит ту кроху космоса, что была заложена в ней...

Однако есть проблема. Пока на фотку не взглянет заинтересованное лицо — не сработает. Что ни делай. Для передачи живой энергии по динамическим линиям нужны двое. Два контакта. Она взламывает время, сохраняя свою чувственность в кусочке кода. Он активирует механизм обратной передачи эроса, подпитывая фотку деятельным вниманием. Да-да, даже Зонтаг про это писала... Фотографии разнузданности, отправленные нужному человеку — неплохой чувственный капитал на кармических счетах. Как только этот капитал подрастёт, активируется красотой из глаз смотрящего — энергия потечёт. А если энергии много... Представь себе, два контакта смогут творить чудеса. Одной рукой они будут раскалывать небеса, разворачивать реки и перемешивать пространство со временем до состояния парного молока. Другой рукой же... хм, я отвлёкся.

В общем, это и есть великая тайна мироздания. Фотокарточка, правильные глаза, искра, буря, взрыв реальности. Только отправлять надо нужному человеку. Тому, кто понимает. Иначе никакой сакральной экономики не получится. Ключ, замок... ну, ты в курсе. А теперь иди. Я пока доем свой бургер и допью молочный коктейль. Заодно поразмышляю о том, почему в античную эпоху исследования фотоискусства были заморожены сразу после открытия камеры-обскуры. Похоже, прежние люди догадывались. Весьма и весьма о многом.

Если говорить откровенно, сожжение Голливуда кажется предельно мрачной и логичной развязкой его сюжета. Пусть даже и псевдоразвязкой. Вновь Событие ужасной силы вторгается в реальность и пожирает эфемерный мирок галлюцинаций — впрочем, сколько их уже было.

На этом фоне как-то забывается, что именно Голливуд заложил проклятую петлю вознесения и падения в собственную мифологию. Малхолланд Драйв, Внутренняя империя — в первом фильме распадающийся фантазм успеха выкидывает актрису-неудачницу в реальность голливудских кошмаров, во втором опустившаяся тень торговки лицами погибает от ножевого ранения на Аллее славы.

И вот Фабрика Грёз рушится, выбрасывая удушающие миазмы американской мечты в ноосферное пространство. Мечты сгорают, мечты служат топливом собственных уродливых призраков. Наверняка об этом снимут ещё много фильмов: оплавленное око всегда восторгается переживаниями собственной гибели, всегда помещает её в бесконечные химерические циклы. Люди гибнут и теряют всё — однако потлач вечен, и Процесс разворачивается в одной и той же логике неотвратимости.

Да, Дэвид Линч снимает предельно реалистические фильмы. Даже рациональные — гигантские чайники, голубые шкатулки и шары с лицами являются всего лишь переходным звеном от сущности к сущности. Как улыбка Чеширского кота: невозможное и немыслимое легко вписывается в строгую событийность Кэрролла. Алиса Дэйл Купер обязательно куда-нибудь придёт — нужно только достаточно долго идти.

Линчевские лабиринты отражений скрывают бытовую и до ужаса банальную историю — измена любовницы, проблемы с карьерой, плач об ушедшей молодости, криминальные разборки. А о характере этих лабиринтов, всегда отражающих один и тот же свет, я уже писал.

В основе любого искусства рекламы лежит старое, как мир, рассказывание историй. Историй много, они закручиваются спиралями и подъедают хвосты друг у друга — для иллюстрации можно глянуть любого инфоцыгана или бренд-евангелиста. Сначала идут долгие списки регалий, потом — фирменные байки об уникальных свойствах товара с попытками привязать сказочную реальность бренда к скучной потребительской реальности. В общем, гипноз сказкой про белого бычка. На четвёртом часу бычковой пытки мозги потребителя разжижаются настолько, что он готов купить любой продукт. И щедро доплатить прибавочной стоимости — лишь бы его голову отключили от нарративного совокупления.

Но кому все эти истории рассказываются изначально? Кто их конечный потребитель? Очевидно, у него должна быть несколько иная биология — всё-таки даже самый стойкий человек наверняка почувствует раздражение от эпических воззваний к пылесосам. Не говоря уже о том, что многим людям неинтересны товарные гомилии с обвесом из копеечных идеологий. Человек любит сказки, но почему-то боится декламирующего их эффективного менеджмента.

Единственная сущность, которая выигрывает от бесконечных позитивных характеристик — тот самый бренд. Который уже и не совсем бренд, но своего рода виртуальная нежить, бескачественный дух, наличествующий сугубо в виде архива с мифами. Архив распаковывается, подселяется к особо восприимчивым носителям — но полнокровным его делают только рассказываемые истории. Особо удачные их элементы расходятся от одной марки к другой сквозь всю историю рекламы.

Такая вот вироэстетика бренда.

Ныне все кончилось. Верхний интернет был уничтожен искривляющими бомбами. Дигитальная реальность осыпается обрывками сгоревших данных. Уцелели лишь норы глубинных соцсетей, отделенные друг от друга мёртвой цифрой.

Если вы это читаете — вы и есть постинтернетные люди. Моё сообщение будет идти тысячи лет, но рано или поздно космические ветры доставят его к вам. Вы — новый тип существования. Вы наследуете землю.

Вскрывайте пиратские архивы. Потребляйте запасной контент. Интернет кончился — да здравствует хаотическая ризома информации.

КАК ВЫЖИТЬ В ДНИ НОВОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ, ПОШАГОВЫЙ ГАЙД:

- Если вы работали в Интернете, а Интернет сгорел и работы вы лишились — воруйте у собак. Они всегда тащат что-нибудь съестное с помоек.

- Если собака не отдает еду — суйте ей руку в пасть и хватайте за язык. Если у вас хватит сил, собака подавится, а ее еда достанется вам.

- Говорят, что корейцы и основатель сети Тануки умеют готовить собак. Поучитесь у этих мудрецов.

- Если вы живете у железнодорожных развилок, ищите павшие поезда. Их всегда можно обнести.

- Устраивайте ямы в парковых зонах. Охотьтесь на бомжей. Будьте настоящими лесными рейнджерами.

- Не надо есть крыс. На них можно ловить пищу покрупнее.

- Не занимайтесь проституцией. Только если не используете это способом, аналогичным совету выше.

- Они — сойджаки, порриджи и куколды, ты — базовый древний охотник. Ешь богатых, сри под себя. Будь хозяином положения.

Кстати говоря, интернетом, как многомерным пространством вероятностей и мутирующего знания, должен владеть архитектор судьбы Тзинч. И его синежопые медийные вестники.

Поэтому происходящее наверняка можно считать усилением дедушки Нургла — покровителя биолабораторий, гниения и бесконечного счастья. Да здравствуют миазматические котлы и сады распада.

Подписывайтесь — никакой хуйни, только актуальный социополитический анализ.

Люто разъебался с новости о возможной идентификации в секс-шопах через Госуслуги. Агамбен заходится в истерике — великолепная иммунополитическая вендетта двадцатых годов плавно перетекает в проверку народных половых излишеств. Так и вижу следующий логический шаг — суровые, но добродетельные мужи ставят строгое вето на очередной унылый дилдак и присваивают категорическое одобрение новому контринтуитивному девайсу. Чудо-палочка для игрищ амурных, способствует эротизму и демографии. Охуенный выйдет маркетинг.

Но вообще я уже предлагал сделать какой-нибудь тиндер на государственной платформе. Три политические ориентации — КПРФ, ЛДПР и ЕДРО, без всяких там переигрываний. Обсуждения пентабазиса в рамках ранней стадии флирта. Выбор сексуальных предпочтений из спектра между 2-НДФЛ и ПОЛИСОСАГО. Гарантирую, это круче и честнее, чем втихую собирать данные о пластиковых чудищах с алиэкспресса, выбираемых гражданами в свободное от работы время. Эрополитика должна быть красивой, яркой и немножко бесстыдной.

Как водится, всё это реклама мегадевайса СТАЛИН-3000.

Умер Дэвид Линч. Этот человек лучше других режиссёров умел показывать три вещи — сны электричества, текущую жизнь лабиринтов разума и отблески огня души. Отец мистического киноязыка был, наверное, одним из самых рациональных режиссёров. Каждый его фильм казался восточной шкатулкой отражений. Каждый повторял на разные лады притчу о Рыцаре и Даме — вернее, об истинной сущности, случайно расколовшейся на две ипостаси.

Где-то в Белом Вигваме, в бледных дворцах зазеркалья, среди ангелов любви, онейрических машин и хоровода золотых сфер — да упокоится эта душа.

Попробую, наверное, своими словами. Неловко, как умею.

Для меня Линч начался с «Малхолланд Драйв». Точнее, с Бродяжки — той чумазой нищенки за закусочной. В толкованиях её как только не называли — Бомжихой, Человеком-овцой, Кошмаром, смысл ей тоже приписывали совершенно разный. После Бродяжки, наверное, невозможно было воспринимать всё это, как обычное кино на вечерок. Фильм кончился чтением десяти линчевских подсказок — направляющая шпаргалка внесла в экранный хаос удивительную ясность. Спустя годы пришло осознание, что «Малхолланд Драйв» следовало посмотреть гораздо позже. Потом стало ясно, что подсказки вообще не стоило трогать: удерживающие смысловые точки были не в джиттербаге или Ковбое, но в вещах, которые кочевали за Линчем из фильма в фильм, изменяясь лишь незначительно.

Бродяжка, ужас, охраняющий границы снов, мог быть Призраком из «Внутренней империи». Жуткое создание, преследовавшее героиню Лоры Дёрн в запутанном лимбе отеля, легко вписывалось в сонм твинпиксовских пожирателей страдания. Герметический театр, он же клуб Silencio — одновременно и промежуточный план со входом в реальность «Синего бархата», и продолжение фойе Чёрного вигвама с его занавесками и поющим духом. «Здесь нет оркестра, только запись» — и кофе в чашке превращается в смолу, в нефть, в чёрный янтарь. Незнакомец из «Шоссе в никуда» показывал агонизирующему сознанию его смерть — точно так же героиня «Малхолланд Драйв» смотрела на себя со стороны в той ситуации, в которой она совершенно не могла бы себя увидеть.

Синяя шкатулка — портал между реальностью и сном. Дайана Селвин проваливается в него и оказывается героиней Лоры Дёрн, бредущей по Аллее звёзд. Отражение погибнет — как мы знаем по реальным событиям, следом сгорит и сам Голливуд. Но останется Дама: та часть сновидения, которая пытается спастись сама, но никогда не может этого сделать. Лора Палмер, добродетельный дух, сияющий ангел света — планирует собственное падение на дно, чтобы оказаться Дайаной, Сью, Дороти Валленс, тысячью других ипостасей. Зло должно восторжествовать, чтобы за Дамой вернулся опоздавший Рыцарь — Дейл Купер, Ричард, осколки его отражений, кто угодно. Но ни Дамы, ни Рыцаря нет. Грезящее сознание бродит по отелю, по Вигваму, по аду мелочной лавки, проваливается в петлю сбегающего от полиции реальности Фреда. Оно становится запертым в теле обезьяны духом, магическим чайником, граммофоном с постановкой Axxon N, золотой сферой, идиотом и доппельгангером. Остаются недобрые духи на границах реальности, не-те совы (психопомпы? переносчики уродливых пожирателей через воспалённые ядерные пузыри?), сикоморы и движение электричества, определяющее ход реальности. Одни и те же колдуны и отсечённые части тел, кочующие из сна в сон, одни и те же предметы перехода, герои и злодеи, медийные ужасы, демоны, благородные механизмы. И Огонь — разумеется, всегда один и тот же.

Всё — блуждания внутри одних и тех же символических систем, бесконечное наворачивание кругов в пустых лабиринтах. И это вообще не нужно. Линча незачем трактовать каким-то определённым образом — это просто есть, как есть кофе и пироги, городки и города, разные оттенки синего и красного. И это хорошо. Потому что ни в чём нет необходимости. Не нужны основания и системы, не нужен культурный багаж из тысячи киноальманахов. Есть реальность — одновременно логичная и бессвязная, полная шума и ярости, скреплённая символами и растворяющаяся в потоке счастья от одного глотка кофе.

И эта реальность осталась здесь. Необязательно понимать свет и тьму, выбирать между Рыцарем и Дамой, вылавливать злобных духов. Можно просто её увидеть. Кем или чем на самом деле становится зритель, блуждающий в монтажных фразах без подсказок и проводников? Ответ был известен только Мастеру — и Мастер полагал его настолько незначительным, что ушёл, никому ничего не объяснив.