Вот я иду вдоль своей великой реки
По дороге из света солнечного луча.
Я оставляю здесь мысли. Они уже так далеки.
Песком засыпаны тропы к началу начал.

Я слушал коаны листьев, пел осанну грозе.
И тёмный блюзовый ритм открывал мне путь.
Я жил назад. Моё время начиналось везде,
Расползалось в песке миров, словно чёрная ртуть.

И я вспоминал. Так приятны мне были пророчества,
Точно сорванный плод, весь в росе туманных дерев.
Я был пьян мечтой, отдающей сладостной горечью,
И смотрел на судьбу, прям в её распахнутый зев.

Жил в прозрачных снах, созерцал изумрудную пагоду,
Что росла, расплетаясь, из смятой тобою постели.
Наше время стало мне ядом, мёдом и пагубой.
Наша история накрыла прошлое тенью.

Но и это кончилось.

(2017)

Порой кажется, что современный рынок труда строится на трёх китах.

Кит первый, он же пышноцветный бюрократический. «О, у вас есть мощные компетенции и солидный стаж в нашем деле? Хорошо, мы подберём вам место самого эффективного использования. Смотрите, здесь есть бумажки — вы будете переписывать одну, перекладывать другую и злобно смотреть на третью. Если справитесь с задачей, мы дадим вам четвёртую бумажку. Через двадцать лет. При должном везении».

Кит второй, он же падающий с безрассудных небес. «Говорите, у вас есть опыт бега на дистанции? Вы умеете бегать по твёрдой земле? Это замечательно! Смотрите, у нас есть экспериментальный кейс под ваши способности. В общем, в той стороне находится глубокая лужа, и вы должны в неё упасть. Нет, лучше — мы запустим вас туда из пушки. Пока вы барахтаетесь, необходимо петь гимны о славе нашей компании и параллельно обучать стажёров. Не умеете плавать? О, так даже лучше — вы получите уникальный вектор развития в существо с жабрами».

Кит третий, он же загадочно непроницаемый. «Наша работа сложна, она не поддаётся филистерскому осмыслению — здесь необходим лучший человеческий капитал. Вы говорите на английском, имеете красный диплом и много лет нарабатывали навыки в сфере? Непростительно недостаточно. В нашей работе требуется знание мандаринского и языка уоррунга, навык работы с тепловыми двигателями, победа в чемпионате по петанку и доскональное знание теории преобразований Дирака. Не меньше. Почему вы спрашиваете, какая будет работа? Я же объясняю, что она непостижима, таинственна, апофатически сокрыта и ноуменально нередуцируема. Да, опыт создания композиций в жанре «шугейз» тоже очень важен».

На этих трёх китах стоит трудовое благоденствие. Они вращают ржавые колёса судьбы, открывают незримые социальные двери и возбуждают нежные места либидинальной экономики. Тонкий стон доносится из-под распухших китовых тел — работники выражают почтение рыночному молоху.

Беспорядки в Южной Корее, день первый:

- на улицы городов выпустили БТС (боевые танки стилистов);
- пластические хирурги стреляют в протестующих отработанными носами и силиконовыми вставками, распыляют напалм на гиалуроне;
- Чингачгук и Гойко Митич приняты в кейпоп-войска;
- представители конкурирующих варбанд пытаются перетанцевать друг друга;
- зарегистрированы первые пытки отбракованными хитами прошлых лет;
- северокорейские шпионы экстренно пришивают себе лица айдолов и готовятся к перехвату власти;
- бриолин и глиттер официально запрещены Женевской конвенцией
- Машина Кейпопа активирует 15-летних спящих киберфанаток и занимает ключевые объекты;
- общественность не понимает, кого стэнить в этом конфликте.

А ведь это не астероид упал. Это кусок небесной тверди откололся.

Когда всё посыпется окончательно, станет ясно: мир вещей был лишь обёрткой подарка, который гигантские космические сущности оставили своему чаду под гигантской космической ёлкой.

«Не трогай, это тебе на новую кальпу».

Некоторые люди, преимущественно женщины, жалуются, что в обществе напрочь исчез всякий порыв благородной романтики. Рыцари измельчали, да и теперь они вообще не рыцари — так, бледные потребители удовольствий, чахлые барыги чувств и бесстыжие скопидомы амурных искр.

Это, конечно, правда. Рыцарство и служение Прекрасной даме кончились примерно на Дон Кихоте, который уже тогда являл собой пародию на экзальтированные социальные культы.

Однако же высокое чувство требует своего выхода во всякую эпоху. Юноша бледный со взором горящим не может не соответствовать эстетическому напряжению и духу времени.

Поэтому современный Дон Кихот ещё появится. Это неизбежно. Пусть под фонк-эдиты, пусть верхом на тощем квадробере, однако новый Алонсо Кихада явит себя миру, выпав откуда-то из ледяной пустоты между городами. Он будет драться с мельницами корпоративных небоскрёбов. Он будет атаковать скибиди-туалеты и звонко смеяться. И добродушный Санчо Панса, весом своим подобный монструозному Никокадо, поедет рядом с ним на инвалидной коляске, подметая щёчками следы героической биографии.

Пусть наше время измельчало. Его рыцари всё равно будут свежими и безумными.

Моё культурное оружие против буржуа с хорошим вкусом — понятие «ёбкость».

Ёбкость подрывает закрома духа, заставляет приличных людей кукурузить сусала, бьёт красоту ботинком и делает всякий приятный вечер куда менее приятным. Это нехорошее, ужимистое слово — есть в нём что-то от доппельгангера с мучной массой вместо лица.

Невыносимая ёбкость бытия.

Илон Маск создаёт семейный комплекс для женщин, которые согласятся выносить его потомство. Ну так, чтобы удобнее было всех детей в одном месте держать.

Совершенно прекрасная новость. На пажитях нашего благословенного шарика вообще одна история прохладнее другой — Хокинг заставляет карликов решать уравнения, миллиардеры собирают из говна и палок великолепно лопающиеся батискафы, а денежные мешки желают облагородить генофонд человечества неустанным трудом во имя семенных клиник. Лучший из миров, повторюсь.

Я надеюсь, что потомки Маска, Дурова и прочих августейших господ учтут ошибки условных Габсбургов и откажутся от облагодетельствования человечества греховными путями. Полезнее освоить более тонкие селективные методы. Позлащённые дети-индиго могут практиковать мичуринское скрещивание с тихим прорастанием на какой-нибудь общей грядке. Это безопасно, это оставляет надежду, что кущи королевских питомцев теснее сплетутся между собой и не дадут прохода всякой немытой черни.

И однажды, после сезона радиоактивных дождей, когда уже больше ничего не будет, а будет только большая Страна дураков, повапленный мутант Буратино найдёт священную рощу лучшего человеческого капитала. Если потомков миллиардеров хорошо потереть, из них посыплются золотые монетки — сияющий генофонд вполне способен производить деньги из собственной благородной крови. Деревце чудесное, дай биткоин.

Идиот, блядь. СКОЛЬКО ИСТРЕБИТЕЛЕЙ, СУКА? СКОЛЬКО, блядь, ИСТРЕБИТЕЛЕЙ, СКОТИНА, блядь?

<ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО>

Какие корабли? КАКИЕ КОРАБЛИ? ЭТО ЗНАТЬ НАДО, если ты учился в шестом училище. ЭТО КЛАССИКА, БЛЯДЬ!

<ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА,>

СКОЛЬКО ИСТРЕБИТЕЛЕЙ, СУКА? СКОЛЬКО, блядь, ИСТРЕБИТЕЛЕЙ, СКОТИНА, блядь?

<И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА>

Цвет отсутствия цвета имеет своё название — эйгенграу, внутренняя серость. Иногда эйгенграу сравнивают с «космическим латте», потому что этот тёмно-серый цвет тоже является одним из фоновых для мироздания.

Эйгенграу — визуальный шум, который появляется, когда резко закрываешь глаза. Поле крошечных перетекающих точек, напоминающих о настройке старого телевизора. На восприятии этого цвета невозможно сосредоточиться, от него болит голова. Эйгенграу постоянно присутствует на периферии сознания, изредка вторгаясь в него при утомлении и головных болях.

Внутренний серый, внутреннее отсутствие. Пожалуй, именно в такой цвет должна быть выкрашена скорлупа Я — самого странного метафизического органа человека. Я не имеет своей целостности, оно не знает себя и не может быть обращено на самое себя. При этом Я не только существует, но и всегда служит точнейшим измерителем человеческой личности — оно принимает и отвергает любые осколки её будущей раковины. Крупица звёздной пыли в сердцевине древней биологии. Глоток космического кофе, ускользающая от осмысления тень разума. Апофатический свет человеческого духа.

Таков эйгенграу — цвет пустоты, из которой вышел подлинный человек. Цвет пустоты, в которую подлинный человек вернётся.

Топ самых ярких фраз для тбилисского гастросервиса! Фирменный веган кафе фрик стайл в каждой строчке. Клиент дуреет от этих завлекающих формулировок:

- Тебя сюда и не звали, мудак запселый.
- Жареных гвоздей бы ещё заказал, быдло.
- Ну ты и полокурый вотлок, блядь.
- Пять звёзд поставь там, ёбаный горемыка.
- Не говны в пицце, а эко-френдли.
- Заюш, нас ебать — только хуй тупить.
- Доставка? Ну ты и выдумщик, пиздец.
- Ослоёбь мавританская с кривой сосны тебе заказ и принесёт.
- Деньги вернуть хочешь? А лилейных хуен на слюнявчик не хочешь, нет?
- Мысть, мысть, учкарное сопление.
- Хули жалуешься, у нас сейфспейс.
- Это новая этика, пёс.
- Звёздочка моя, иди выёбываться на почту.
- Если пиццу курьер пожевал — значит, счастья тебе пожелал.
- Напихо червие, напихо.
- Чего урчальник скукурузил, родной? Это горизонтальные взаимодействия.
- Радость клиента — наш приоритет, суклатыжий ты гнидохуй.
- Вечное в помощь тебе, ебаклак.

Сохраняйте, чтобы не забыть!

Свой путь к (на тот момент ещё бытовой) философии я начинал с французских экзистенциалистов. В юношеском сознании экзистенциализм становился вполне себе мрачной и волевой концепцией, резонируя с бунтующим сердцем циническим отказом от любых иллюзий. Да, человек одинок в мире — он всегда будет одинок, хоть с оружием в руке, хоть в каземате, хоть на смертном одре. Человек заброшен в мир, заброшен без цели и смысла, лишён всяких первичных оснований. Своё предназначение человек собирает из того хлама, который способен достать — башни на мусорном фундаменте разваливаются от дуновения ветра реальности, но иного пути попросту нет. Даже смерть бессмысленна — она ничего не оправдывает и не возвышает. Жизнь абсурдна, и последняя правда, к которой можно прийти, стирает человека из мироздания, навсегда разрешая обвинение желающей плоти в сторону безответного пространства.

Атеизм, отказ от иллюзий, от внешнего вмешательства, от априорного блага и подвига смерти — таков был этический щит экзистенциалистов. Многие из этих положений проросли в моих изысканиях годы спустя. При этом на экзистенциалистов я стал смотреть несколько иначе. При декларируемом атеизме ряда представителей они предлагали то, что роднило их едва ли не с христианскими философами. А именно — зону абсолютной личной ответственности, основанной на свободе воли, и преодоление абсурда ещё большим, радикальным абсурдом.

С абсурдом всё более-менее понятно — как Кьеркегор предлагал сделать веру в Бога активным оружием нового нерассуждающего рыцарства, так Камю предлагал держать смерть на краю сознания, чтобы преодолеть тщетность деяний существа, обречённого возвратиться во прах. Но экзистенциальная ответственность, как ни удивительно, является даже большим парадоксом. Наверняка она могла бы стать вторым тертуллиановым мечом — как то, что не существует, но почему-то вмешивается в шум бытия.

Казавшаяся незыблемой и страшной категорией ответственность за выборы и поступки выглядит порождением холодного рацио. Но стоит приглядеться к миру, и мы понимаем: ответственность сковывает только тех, кто принимает её вериги. Многие люди живут во вседозволенности, ограниченной лишь недостатком возможностей. Что остановит человека, желающего сбросить ярмо ответственности? Общественное порицание? Проблемы с законом? А что ещё? Для несущего оковы субъекта именно ответственность становится тем сизифовым камнем. Для всех остальных она — оружие манипуляции, волшебная пуля. В сексуальных и политических скандалах ответственность становится пустым знаком, которым перебрасываются виновные и безвинные. Разговоры об ответственности неизменно превращаются в омерзительный фарс, в делёжку пирога философскими инструментами, которые держат в руках витальные животные. И над ними всеми — позлащённые чудовища, которым закон этики, кажется, вообще не писан.

Ответственность настолько слаба, что гласа её не услышать. При этом её кажимое отсутствие перекрывается высокими вмешательствами, которые можно объяснить лишь торжеством абсолютной морали. Ответственность — парадокс в духе экхартовской мистической тьмы, пари Паскаля, кредо Тертуллиана, рыцаря веры и mysterium tremendum. Моральная категория возносится к границе трансцендентности и почти исчезает из мира. И она же остаётся стрижающим мечом, чьё лезвие проявляется в реальности, когда закон мгновенной кармы реагирует на попранную добродетель.

Не все экзистенциалисты верили в Бога и в христианские парадоксальные инструменты. Но, кажется, ни один из них так и не смог уйти от этих моральных вериг. Даже ответственность можно прочитать в нигилистическом ключе — как молчаливую отдачу оружия, выстрелы которого неизменно рождают последствия на другом конце. Но надежду и гуманизм никуда не выкинешь. В лишённом иллюзий мире они остаются частью тропы из поступков и принятий.

С лёгким удивлением открыл для себя отечественный бренд под названием Global Village — делают соки и консервированные овощи. Остроумно. Маклюэн бы оценил: горошек и кукуруза совершают медийную экспансию и изобретают внешнее расширение бренда, претендующего на высокие идеи коммуникационной иерархии.

В рекламе тоже всё хорошо: румяные мужчины и женщины вдыхают консервированную оливку и телепортируются к дачным шезлонгам. Покой, идиллия, бесконечные ряды золотистых грядок уходят вдаль. Убеждён, что именно так глобальная деревня Интернет галлюцинировала о себе в начале пути. Овощ и дачник, волки рядом с агнцами. Всё-таки твиттерские бабки на лавочке уничтожили великую пастораль.

Да, пари Паскаля — столь же парадоксальный христианский инструмент, как и иные перечисленные. Хотя кажется, что это самая рациональная сделка, операция чистой экономии. Веруя в Бога, ты не сможешь проиграть даже в случае ошибки; отказавшись от веры, рискуешь приблизиться к адским мукам. Теория игр.

И однако же пример Блеза Паскаля демонстрирует нам амбивалентность mysterium tremendum, характер того, как безграничное священное оборачивается беспредельным ужасом. Паскаль вверился своей личной теологии столь глубоко, что она прошила его до корней существования, перевернула каждый атом души и не оставила пути для возврата к прежнему. Математик и механик Паскаль медленно умирал как человек — рациональная материя его существа отказывалась от возмутительного потрясения основ, а глубина веры восставала против формальной сделки, которой было пари Паскаля.

Поэтому разумное на первый взгляд обещание небес пронизано парадоксальностью. Оно изломано страданиями Паскаля, невозможностью входить в веру из позиции удобства, священным ужасом и другими включениями. Пари Паскаля — обманчивая синева горного озера; в его глубинах ещё могут скрываться живые вещи, которым нет места внутри диктата рацио.

Дух новогоднего обновления воплощается земной дрожью. Вещи мира жаждут родиться из своей скорлупы, и философские духи уже готовят прорыв от экзистенции к экстазу. Отряхивается от славного праха Орфей — его золотая лира наконец-таки усмирит вакханок. Диоген-псоглавец хватает с божественного стола остатки нектара и переливает его в свою бочку. Эпикур безмятежно смешивает кикеон и хаому, чтобы достичь атараксии. Похмельный Платон смотрит на тени пещеры — но можно ли исправить неподлинную реальность чувством тошноты?

Пифагор исчисляет гармонию небес по количеству горячих блюд, пока Парменид утверждает, что не-праздников не существует. Демокрит смотрит в глубину атома, желая обратить вином морские воды. Боэций плачет о недостижимости смирения перед салютом. Лейбниц провозглашает новогоднюю ёлку субъектной монадой. Ему вторят колдуны-панпсихисты и объектные онтологи, готовые признать агентность тазика оливье, снежных хлопьев, хронометража комедии про пьяниц и следа помады на бокале шампанского.

Реальность расползается предвкушением. Застольный логос опутывает пространство — в его чаду танцуют сатиры и блеммии, философские зомби и демоны Максвелла, зелёные львы и красные драконы, чувствующие статуи и поганые базилиски. Пылающая звезда Фридриха Ницше украсит танцпол, на котором зазвучит музыка Воли Шопенгауэра.

Тогда бытие вскипит в реакции с небытием, и в водах нераздельности и неслиянности заклубится пневматический свет. Планарный хоровод разобьёт тело аморфной материи, из которой родятся хаотические субстанции, удерживающие сосуды и призматические миры. Маска Шута поставит самый лучший Спектакль отражений, который только знало существование, и миллионоглазая шкура Аргуса станет ему невидимым надзирателем.

Но вечные вихри тают и возвращаются вновь. Придёт миг беспощадного выхода из камеры кутёжной Майи. Праздник заканчивается — но искра Праздника остаётся внутри. Пронизывающее чувство торжества славит происходящее, придаёт ему высокий смысл. Всё было не зря. Покровы разгульных пиршеств скрывали таинство преображения.

Чувствуйте торжество момента нутром души своей. Только так праздник останется с вами. Только так самое малое из мгновений обретёт собственную важность. Достойная жизнь состоит из расколотых образов, и пусть каждый из них будет возвышен внутренним достоинством созерцателя.

Держите великое поближе к земле. Поднимайте малое до самых звёзд. С Наступающим!

Реальность состоит из множества тонких слоёв. Некоторые из них намертво склеились между собой — с этим уже ничего не сделаешь. Но порой от жара и трения часть пластин начинает течь, подобно магме.

В этот момент можно проскользнуть в образовавшуюся лакуну и прикрепиться к интересному слою реальности, который прежде был скрыт от глаз. Можно прикинуть, куда течёт жидкий субстрат, чтобы проследовать в том же направлении и устроить в податливом материале роскошную нору. Наконец, можно оседлать расплавленную реку — велики шансы воспламениться, но победитель останется царём застывшей горы.

Есть ещё один вариант — подтекающий слой реальности сплавляется в гигантскую стеклянную пушку. Через некоторое время эта пушка взрывается, разбрасывая осколки и оставляя рваные выбоины на метафизических ландшафтах. Впрочем, даже в этой непредсказуемой конфигурации находятся теоретики стеклянной пушки, которые принимаются седлать дымящиеся руины, утверждая, что всё ломается по графику и в соответствии с планом.

Постновогоднее время грезит собственными тёмными чудесами. Взять, например, Дедушку — вы могли бы спутать его с Дедом Морозом, но нет, мир устроен значительно сложнее. Дедушка рождается в последние дни праздников из кривой, поникшей ёлки. Он наряжен в багровое одеяние, чем-то напоминающее мантию фламина после попыток добродетельных граждан принести оного в жертву Лесу. Из Дедушки растёт гигантская, скрывающая всё борода цвета рыбьей кости. За бородой не разглядеть лица — впрочем, это и к лучшему.

Дедушка живёт по ту сторону сказки и в мире проявляется редко. Иногда на долю секунды можно заметить его хищную руку, которая хватает пепельницу с бычками, жижу от салата, бенгальскую палочку, дырявый постподарочный носок или другое свидетельство удачных гуляний. Неясно, зачем — ничего человеческого Дедушка не ест, а различный хлам ему не очень-то и требуется. Возможно, так проявляется естественная функция Дедушки, полностью обратная аналогичному ритуалу дарения нужных вещей. Кто-то же должен забирать отжившие клочки праздника, верно?

Так или иначе, от ушедших в постновогоднюю пустоту даров Дедушка изрядно разрастается. Если раньше он был тощ и исполнен излишне острых углов, то теперь его благородная форма напоминает оплывшую ледяную башню на городской площади. Злые языки утверждают, что Дедушка прирастает не массой, но сущностями — ради спокойного сна мы откажемся думать о том, что именно означают подобные инсинуации.

Как только Дедушка становится непомерно огромен, к нему подлетают сани с верными скакунами. В санях многовато ржавых элементов средневековой пенитенциарной системы, да и скакуны весьма выразительны — их проще охарактеризовать как обилие конечностей, затянутое в неведомую шкуру.

С такими спутниками Дедушка подлетает к самой высокой точке ночных небес и являет себя миру. Некоторое время его борода пронзительно дрожит в направлении далёких спящих домиков. После этого Дедушка сворачивается внутрь себя и исчезает. В вязкой тьме ломаной улыбкой ползёт трещина, и покой разрывает ослепительное сияние. Острое, жестокое и чистое — как истинная форма ледяного нексуса, отделённого от человечества спасительной иллюзией.

В следующее мгновение тьма заволакивает трещину. Потревоженный мир проваливается обратно — в спасительный золотой сон.

Даже постновогодние сказки заканчиваются приятно. По возможности.

Нет, девочка, даже и не проси. Я всё равно не расскажу тебе про сакральную экономику нюдсов — про аксиологию эротической фотокарточки, про сжатие чувственности и хюбрис красоты, впечатывающей себя в застывшее мгновение. Хотя... ладно. Только никому. Ещё Вальтер Беньямин, изложивший нам, как фотография окончательно похоронила мир старой визуальности, писал на полях важнейших сочинений — «хороший нюдс может подломить основание мира».

В общем, слушай. У эротической фотокарточки больше не существует измерения времени. В ней есть только нагой энергетический остаток. Да-да, та самая частица звёздного пламени — застывший свет, который из века в век переходил между людьми и беззаботно тратился ими в живой экономике сердец. Но нюдс — лучший депозит чувственности. Его темпоральная линия уже сломана: хорошая фотка может сохранять целокупность свойств вечно. Тем более, если она цифровая. В общем, застывший свет в нюдсе постепенно накапливается. Расширяется. Чувственное пропитывает каждый пиксель, каждую чёрточку нагого тела. Через какое-то время и неплохо снятая любительская фотка умножит ту кроху космоса, что была заложена в ней...

Однако есть проблема. Пока на фотку не взглянет заинтересованное лицо — не сработает. Что ни делай. Для передачи живой энергии по динамическим линиям нужны двое. Два контакта. Она взламывает время, сохраняя свою чувственность в кусочке кода. Он активирует механизм обратной передачи эроса, подпитывая фотку деятельным вниманием. Да-да, даже Зонтаг про это писала... Фотографии разнузданности, отправленные нужному человеку — неплохой чувственный капитал на кармических счетах. Как только этот капитал подрастёт, активируется красотой из глаз смотрящего — энергия потечёт. А если энергии много... Представь себе, два контакта смогут творить чудеса. Одной рукой они будут раскалывать небеса, разворачивать реки и перемешивать пространство со временем до состояния парного молока. Другой рукой же... хм, я отвлёкся.

В общем, это и есть великая тайна мироздания. Фотокарточка, правильные глаза, искра, буря, взрыв реальности. Только отправлять надо нужному человеку. Тому, кто понимает. Иначе никакой сакральной экономики не получится. Ключ, замок... ну, ты в курсе. А теперь иди. Я пока доем свой бургер и допью молочный коктейль. Заодно поразмышляю о том, почему в античную эпоху исследования фотоискусства были заморожены сразу после открытия камеры-обскуры. Похоже, прежние люди догадывались. Весьма и весьма о многом.

Если говорить откровенно, сожжение Голливуда кажется предельно мрачной и логичной развязкой его сюжета. Пусть даже и псевдоразвязкой. Вновь Событие ужасной силы вторгается в реальность и пожирает эфемерный мирок галлюцинаций — впрочем, сколько их уже было.

На этом фоне как-то забывается, что именно Голливуд заложил проклятую петлю вознесения и падения в собственную мифологию. Малхолланд Драйв, Внутренняя империя — в первом фильме распадающийся фантазм успеха выкидывает актрису-неудачницу в реальность голливудских кошмаров, во втором опустившаяся тень торговки лицами погибает от ножевого ранения на Аллее славы.

И вот Фабрика Грёз рушится, выбрасывая удушающие миазмы американской мечты в ноосферное пространство. Мечты сгорают, мечты служат топливом собственных уродливых призраков. Наверняка об этом снимут ещё много фильмов: оплавленное око всегда восторгается переживаниями собственной гибели, всегда помещает её в бесконечные химерические циклы. Люди гибнут и теряют всё — однако потлач вечен, и Процесс разворачивается в одной и той же логике неотвратимости.

Да, Дэвид Линч снимает предельно реалистические фильмы. Даже рациональные — гигантские чайники, голубые шкатулки и шары с лицами являются всего лишь переходным звеном от сущности к сущности. Как улыбка Чеширского кота: невозможное и немыслимое легко вписывается в строгую событийность Кэрролла. Алиса Дэйл Купер обязательно куда-нибудь придёт — нужно только достаточно долго идти.

Линчевские лабиринты отражений скрывают бытовую и до ужаса банальную историю — измена любовницы, проблемы с карьерой, плач об ушедшей молодости, криминальные разборки. А о характере этих лабиринтов, всегда отражающих один и тот же свет, я уже писал.

В основе любого искусства рекламы лежит старое, как мир, рассказывание историй. Историй много, они закручиваются спиралями и подъедают хвосты друг у друга — для иллюстрации можно глянуть любого инфоцыгана или бренд-евангелиста. Сначала идут долгие списки регалий, потом — фирменные байки об уникальных свойствах товара с попытками привязать сказочную реальность бренда к скучной потребительской реальности. В общем, гипноз сказкой про белого бычка. На четвёртом часу бычковой пытки мозги потребителя разжижаются настолько, что он готов купить любой продукт. И щедро доплатить прибавочной стоимости — лишь бы его голову отключили от нарративного совокупления.

Но кому все эти истории рассказываются изначально? Кто их конечный потребитель? Очевидно, у него должна быть несколько иная биология — всё-таки даже самый стойкий человек наверняка почувствует раздражение от эпических воззваний к пылесосам. Не говоря уже о том, что многим людям неинтересны товарные гомилии с обвесом из копеечных идеологий. Человек любит сказки, но почему-то боится декламирующего их эффективного менеджмента.

Единственная сущность, которая выигрывает от бесконечных позитивных характеристик — тот самый бренд. Который уже и не совсем бренд, но своего рода виртуальная нежить, бескачественный дух, наличествующий сугубо в виде архива с мифами. Архив распаковывается, подселяется к особо восприимчивым носителям — но полнокровным его делают только рассказываемые истории. Особо удачные их элементы расходятся от одной марки к другой сквозь всю историю рекламы.

Такая вот вироэстетика бренда.

Ныне все кончилось. Верхний интернет был уничтожен искривляющими бомбами. Дигитальная реальность осыпается обрывками сгоревших данных. Уцелели лишь норы глубинных соцсетей, отделенные друг от друга мёртвой цифрой.

Если вы это читаете — вы и есть постинтернетные люди. Моё сообщение будет идти тысячи лет, но рано или поздно космические ветры доставят его к вам. Вы — новый тип существования. Вы наследуете землю.

Вскрывайте пиратские архивы. Потребляйте запасной контент. Интернет кончился — да здравствует хаотическая ризома информации.