Как растёт дерево?


В сложности,
набирая сил


    То же, что и любовь:


      она ждёт путь



  Если не ясен мир, то проходишь его сквозь руки



    Увидевший — закрывает глаза и идёт дальше


Язык представляет собой неразрывный слепок руки, глаза и сердца





      Иду сквозь середину, слушаю как живое

"Если не пытаться высказать невысказываемое, то ничего не пропадёт. Но невысказываемое будет содержаться – невысказанно – в том, что было высказано!"

При её жизни будет опубликовано совсем немного стихов, причем, как правило, анонимно и после серьёзной редакторской правки. Она давно уже решила для себя: мало того, что "писать" – это непереходный глагол, он в себе самом уже имеет цель, он замкнут на себе. Зачем публиковать стихи? Ради дурацкого тщеславия, чтобы увидеть своё имя напечатанным в газете или журнале при помощи тех же свинцовых литер, что имена Байрона или Шекспира? Ради сомнительного удовольствия узнать, что сотни или тысячи пар незнакомых равнодушных или любопытных глаз останавливаются на ваших словах, которые это испытание лишь замарает или заставит страдать?

Неужели пишут для других, этих реальных людей, за которыми Эмили наблюдает из окон, когда они занимаются своими делами: запрягают лошадей, заключают контракты, продают коров, покупают ткань? Или же пишут всегда во имя некой идеи о Другом, высшей и бесплотной идеи, которую душа создаёт сама – нечто вроде увеличивающего зеркала, в котором сама же и отражается?

Слишком часто мудрые люди вызывают у неё отвращение. Эмили предпочитает им компанию бабочек, кузнечиков и книг – они тоже мудрецы, только тихие и спокойные. Они не угнетают вас своей мудростью, а ждут, когда вы сами будете готовы её принять. Когда созреете.

Чего она ожидает, эта Эмили, в свои тридцать, сорок, пятьдесят лет? Любви? Бога? Синюю сойку? Читателя, который наконец прочтёт её стихи так, как она желала бы, чтобы они звучали? Или просто смерти, которую она отодвигает каждый день, написав ещё несколько слов – хрупкие заклинания, вспыхивающие в темноте слабыми проблесками, словно светлячки.

"Моё дело окружность", – пишет Эмили. Она и в самом деле всё время пытается удержать равновесие на краю – колодца или пропасти, между одним миром и другим, на кромке между стихотворением и чем-то невысказанным: яблоко в руке, нога в могиле.

Вот уже несколько дней Эмили, стоит лишь ей положить голову на подушку, слышит колокол. Всю жизнь она сомневалась в существовании Бога, а теперь собор у неё в душе.

Написав вначале вполне ожидаемое, понятное слово, она его зачеркивает и постепенно начинает отдаляться от него, так что конечное выбранное ею слово имеет с первым лишь опосредованную связь, как эхо мысли, которой она хочет дать жизнь не на странице, а в голове читателя. Если ей приходится выбирать: именовать вещь или вызывать в представлении ее тень, разумеется, она выберет второе.