Он действительно любил их.

Своих детей.

Стежок за стежком — и руки даже не дрожали — Смерть осторожно, стараясь не навредить мягкой и бледной коже, сшивал их. Симбиоз, настоящая симфония, созданная великими композиторами, промолвленная самим богом. Внимающие голосам друг друга, дополняющие и... неполноценные сами по себе.

Они изначально должны были быть единым целым, рожденными из одной утробы, неразлучным инь и янь, двумя частями одного целого.

Всегда вместе. Ближе. Еще ближе. Еще ближе.

Кровь брызнула на маску Доктора, и он поморщился, стирая ее локтем, пачкая белоснежный когда-то халат ярко-алой кровью. Он не торопился, видя, как маленькие тела перед ним смиренно дышали в унисон друг другу, как кровь брызгала в стороны. Времени еще достаточно.

Глубокий вздох, и новый стежок, соединяющий детей крепко-крепко. Еще стежок, и это как провозглашение нового единого организма.

И тишина. Оглушающая и мертвая тишина, а их окровавленное с ровными швами единое тело совсем не двигается. Кожа стала синеватой, холодной, кровь уже давно не фонтаном брызжет из артерий, и они не шевелятся.

«На то воля господня» — мелькает в голове.

Доктор смеется, сгибаясь пополам, сидя на стуле перед операционным столом. Они идеальны.

Его дети. Его прекрасные двойняшки, полностью и безоговорочно прекрасны, достойны восхищения и самой высшей божественной похвалы.

Для детей все только самое лучшее.

Фигура делает шаг назад, не слыша голоса Чумы. Перед глазами лицо. Его не его другое. Смерть улыбается и тянет руки к дитя.