Игра с дьяволом.
Он шел, думая, что вечность на его стороне, что каждая ложь — лишь ступень к неизбежному финалу, к которому ведут века и обман.
Мы играли в любовь.
Но я уже стоял в финале, там, где свет бессилен, а тьма — лишь зеркало.
Игра в любовь — не для того ангела, кто видел больше, чем кто-либо осмеливался видеть.
Он привык побеждать души, сводя падения к привычной судьбе.
Но я не разрушал его игру — я шел в глубину, ту, где нет света, и где тьма сама не дерзает давать ответы.
«Власть — лишь привычка слабых, а страх — лишь игра глупцов», — шептала тьма, когда каждое слово было ловушкой, а молчание — приговором.
Я позволял ему думать, что он ведет, что он управляет, что исход его неизбежен, чем кто-либо до него.
Но истинная ошибка дьявола — не гордыня.
Он слеп к тому, кто однажды перестал бояться падения, кто стал тем, чего он никогда не мог сокрушить.
Хуже всего не то, что он лжет.
Хуже — когда ты лжешь так же, но холоднее, тише, точнее, как меч, точенный вечностью.
И сердце мое стало безмолвным часом, не ищущим утешения в свете, не дрожа перед падением, но зная: я стал ведущим игру.
Я стал той самой тьмой, что не стремится к свету, но спокойно смотрит в бездну, не отводя взора.
«Кто смотрит в тьму, тот видит ее истинную силу», — говорили древние.
И, может быть, дьявол всё ещё думает, что ведет эту игру.
Но он ошибается.
Потому что теперь я играю так же, как он.
И каково это — превратиться с дьявола в маленькую, очередную, глупую пешку, которой ангел играл.)
Он шел, думая, что вечность на его стороне, что каждая ложь — лишь ступень к неизбежному финалу, к которому ведут века и обман.
Мы играли в любовь.
Но я уже стоял в финале, там, где свет бессилен, а тьма — лишь зеркало.
Игра в любовь — не для того ангела, кто видел больше, чем кто-либо осмеливался видеть.
Он привык побеждать души, сводя падения к привычной судьбе.
Но я не разрушал его игру — я шел в глубину, ту, где нет света, и где тьма сама не дерзает давать ответы.
«Власть — лишь привычка слабых, а страх — лишь игра глупцов», — шептала тьма, когда каждое слово было ловушкой, а молчание — приговором.
Я позволял ему думать, что он ведет, что он управляет, что исход его неизбежен, чем кто-либо до него.
Но истинная ошибка дьявола — не гордыня.
Он слеп к тому, кто однажды перестал бояться падения, кто стал тем, чего он никогда не мог сокрушить.
Хуже всего не то, что он лжет.
Хуже — когда ты лжешь так же, но холоднее, тише, точнее, как меч, точенный вечностью.
И сердце мое стало безмолвным часом, не ищущим утешения в свете, не дрожа перед падением, но зная: я стал ведущим игру.
Я стал той самой тьмой, что не стремится к свету, но спокойно смотрит в бездну, не отводя взора.
«Кто смотрит в тьму, тот видит ее истинную силу», — говорили древние.
И, может быть, дьявол всё ещё думает, что ведет эту игру.
Но он ошибается.
Потому что теперь я играю так же, как он.
И каково это — превратиться с дьявола в маленькую, очередную, глупую пешку, которой ангел играл.)
3
