Хочу стать киноведом-экспертом со специализацией на производственных фильмах про колхоз.

Ниче себе, только что узнал, что новелла Тарантино из "Четырех Комнат", ну там где пальцы рубят за машину, основана на рассказе Роальда Даля. Это тот, который написал про Чарли и Шоколадную Фабрику.

Наверное, это уже четвертая редакция этого текста, но так бывает, что надо переписывать много раз, что бы написать то, что нужно написать.

***

(137)
Иногда мне кажется, что жизнь реальна только в воспоминаниях. Будущее слишком неопределенно и туманно. Можно лишь гадать о нем, но не более того. Можно ждать, когда оно станет настоящим, что бы увидеть насколько прогнозы точны. Но настоящее никогда не успеваешь толком понять. Оно пролетает, ускользает, уносится. Прошлое же, наша память, говорит о том, кем мы были. Его можно никуда не торопясь рассмотреть сквозь призму времени и понять все, что с нами было. Зыбкое будущее, в котором мы не можем быть уверены, превращается в ускользающее настоящее, которое мы упускаем для того, что бы осознать его записанным в нас прошлым. Мы в настоящем есть сумма нас в прошлом. То, что свершилось, то всегда останется с нами. Даже если память нас обманывает и мы помним не то, что было, а то, что мы помним. Пусть так. Важна та жизнь, которую мы запомнили. А не та, которая была на самом деле. Мы собираем свою личность из осколков былого и небылого, стараясь понять самих себя и найти основание жить дальше.

Вот мой самый первый осколок памяти. Тот, о котором я хочу рассказать прежде всего. Он очень важен как базис моей личности, точка обзора, из которой станет понятно все остальное. Я сижу в квартире в Купчино, за высоким столом, на высоком стуле. Я маленький, мне года три, и именно поэтому стол и стул высокие. Передо мной детская раскраска, страница с веселым гномом-садовником, который держит лопату. Вся страница, - и гном, и все, что его окружает, - разбита на множество секторов с цифрами. Это ключ. К цифрам привязаны цвета. Что бы раскрасить картинку и полностью понять, вскрыть то, что на ней нарисовано, нужно правильно соотнести цвета карандашей и цифры. В моей руке толстый красный карандаш, ребристый и надкусанный, с обломанным кончиком. Увлеченно раскрашиваю колпак гнома. А вокруг темнота, разгоняемая лишь нежным светом свечи. Во всем доме вырубило электричество.

Это воспоминание одно из самых глубоких и тайных для меня, поэтому я начал с него. В нем основа моей любви к своему детству, как к секретной и вечной реальности. Там, как мне сейчас кажется, я был счастлив и наиболее целостен. Мир был не познан и полон настоящего волшебства. Я был поглощен им и наблюдал его с максимальной внимательностью. Видел те черты и уголки, которые не видели другие, разгадывал их и вдыхал в них жизнь при помощи воображения. Мир был похож на историю, которую с энтузиазмом читаешь. Ведь это удивительная история-сказка, полная загадок и магии. Я еще не знал, что ждет меня в будущем и даже не думал об этом. Жизнь представлялась таинственным безвременьем.

К этому воспоминанию добавлю еще одно. Тоже базовое для меня, из которого происходит мое ощущение мира. В детстве я часто лежал вечером в кровати, засыпал и слышал звук. За окном, вдалеке. Звук набирающей скорость электрички, которая отходит от железнодорожной станции Купчино. Таинственный и одинокий звук. Какой-то щемящий и печальный. Сердце замирало от беспредельного чувства узнавания, когда я слышал его. Я представлял как этот звук несется мимо пустых улиц и притихших домов. Мечется по дворам. Залетает в подъезды. Кто его слышит помимо меня? Кто в этом момент, так же как и я думает о нем? Это был очень красивый звук, приоткрывший мне незаметную дверцу в потусторонний мир. И я лежал, укрывшись с головой одеялом и ждал его. И радовался когда слышу. Он убаюкивал меня. Так прекрасно было слышать его в полудреме, погружаясь в сон.

От этих воспоминаний можно идти дальше. Это титульный лист истории, которая будет петлять и петлять. От хорошего к плохому, от грустного к веселому. Вся последующая жизнь будет как картинка с секторами, которые следует раскрашивать в надежде получить в итоге ответ на вопрос: "Кто я и какова моя роль в этом всем?". Но мне хочется думать, что ничто не исчезает. И где-то я по-прежнему сижу в темноте с искусанным карандашом в руке, увлеченно раскрашиваю гнома. Где-то я по-прежнему лежу под одеялом и вслушиваюсь в тоскливые звуки набирающего скорость поезда. Вселенная необъятна в своих возможностях, в то же время необычайно уютна. И мне хорошо и внимательно. Такое простое счастье.

(139) (2) +(22)

Иногда, когда пишешь, получается что-то настолько самодостаточное, что не находишь в себе храбрости применить это где-то еще. Оно настолько хорошо и гладко, что нельзя обнаружить ни единой трещинки, ни малейшей зацепки на его текстуальном теле, для того что бы соединить с чем-то другим.

Вот подслушанный мной диалог. На холодной лестнице-курилке ночного клуба звучал он. Я записал эти слова и, прочитав получившееся, понял их величайшую цельность и герметичность. Это вырванный из контекста фрагмент реальности, который сам по себе стал реальностью, не требующей более ничего.

***

-Интересно ли общаться с умными людьми? - спрашивала первая, хотя слова тонули в гуле голосов.

-Лучше с мудрыми, - отвечала ей другая, пьяно качая головой.

А третья смеялась:

- Я вот не умная, но мудрая, житейски мудрая.

На холодной лестнице курили они, три женщины. Три среди множества других женщин и мужчин. Мудрые и умные в ощущении собственной реальности.

***

Все, о чем хотелось сказать, показав эту ситуацию, все в ней. Лестница, сливающееся в монотонный гул разнообразие голосов, сигарета дымится в руке. Я настроен чутко следить за присутствующим, ловлю моменты, что бы включить их в тексты своей памяти. Звучит диалог. Он простой и обыденный, несколько фраз сказанных тремя женщинами друг другу, а на следующее утро забытых. Почему же их запомнил я? Возможно, потому что это был момент тонкого откровения миром.

Вот иной момент. Из которого родился текст еще более короткий и совершенный. Я шел в тот раз по зимней ночи, под нежно кружащимися снежинками, по пустым тихим улицам. Казалось, вымерло все, мир застыл в морозном моменте нерушимого самоявления. Все было укрыто свежевыпавшим снегом, спрятавшим уличную грязь и утоптанные прохожими тротуары. Я шел в бодрящем одиночестве, оставляя на этой невинной белизне следы. И мои следы были единственным источником жизни, разрывавшим покой бытия. Я вошел в круглосуточный магазин и записал идеальную фразу, к которой нельзя ничего добавить, от которой нельзя ничего убавить.

***

Нарушал следами белизну спящего снега.

***

Я хитрю здесь, с этими двумя фрагментами. Не найдя им место, кроме того, что они уже занимали, я искусственно внедрил их в более крупный метатекст, посвященный самодостаточности написанного. Но посмотрите, посмотрите, насколько мои размышления и воспоминания обтекают их. То, что я сейчас пишу, хоть и выходит из рефлексии которой я их подвергаю, сами фрагменты никак не дополняет, не углубляет, а существует независимо от них. На дистанции.

Совершенно не могу писать. Более того, перестал понимать как это делать. В голове полно идей, но стоит только начать их записывать, понимаю, что не знаю как. Слова не идут. Сейчас хотел написать текст о своих снах. Я перестал их запоминать. А те обрывки, которые запомнил не удается превратить в слова. Самое грустное, что там целый мир, который снится мне из раза в раз. И в каждом новом сне детали его географии повторяются. Я хочу описать эту географию, но пока не знаю как к этому подступиться.

...зато вот написал с месяц назад музычки...

Поныл, что не запоминаю сны и запомнил. Впрочем, потом еще что-то снилось...

Я уехал далеко загород, в таинственны места, где еще ни разу не был, на какое-то открытое побережье. Кажется, был с кем-то, но быстро ушел от них. Пошел по проселочной дороге и вышел к заливу. Была ранняя осень, свежесть и солнце. Несмотря на холод я решил искупаться. Дорога шла прямо вдоль побережья. Я сошел с нее, разделся и прыгнул в воду. Странно, но было очень приятно. Я нырял, плавал. Люди с побережья смотрели на меня с удивлением, не замерз ли я. Но мне все нравилось. Было очень хорошо. Я так давно хотел искупаться. Я поплыл куда-то, мимо острова, на котором стояло полуразрушенное здание. Я обогнул остров и заплыл в узкий канал. С одной стороны он был ограничен этим островом со зданием, а с другой высокой кирпичной стеной. Я плыл по каналу и смотрел на здание на острове. Подплыв поближе, я увидел табличку на которой было написано, что это развалины императорской тюрьмы. В эту тюрьму в восемнадцатом веке сажали мятежников. Хотел выбраться на берег и изучить здание, но было негде. Внезапно, вода в которой я плавал исчезла и я оказался в сыром коридоре. По нему бегали тараканы и крысы. Стало неуютно и я решил возвращаться. Тем более уже вечерело. Я осторожно шел босым по камням, песку, каким-то палкам. Было неприятно. Наконец, я выбрался снова на ту дорогу, с которой прыгал в воду. Там лежала моя одежда и я начал одеваться. Внезапно, ко мне подошла Аня Спирина. Я спросил, что она тут делает, и она ответила, что собирает грибы. А потом достала телефон и стала показывать мне свои фотографии, на которых ей 15 лет и она собирает мухоморы. На фотографиях она была очень довольная, а мухоморы были ростом с Аню. Она стояла под ними как под зонтиком. Я пытался высчитать давно ли это было, но не смог. Вдруг, я почувствовал боль в ноге. Посмотрев, я увидел, что в подошву воткнута палка. Видимо она воткнулась когда я шел по тому грязному коридору. Я вытащил палку, словно занозу, и сразу же почувствовал новую боль. Это была еще одна палка. Потом еще и еще. Я сидел и вытаскивал их из своей ноги.

Не забыть план на жизнь: собрать панк-группу "Фасбиндер & Фасбендер" и краут-группу "Стравинский и Кандинский".

Не спать ночь и утром в школу давно такого не было

Пьер думал, что он один в этой темноте. Но это было не так. Там был кто-то еще. Где-то совсем близко, скрывающий свое присутствие. Пьер водил руками в жирной патоке тьмы, но ничего не видел, ничего не находил. Потом он вспомнил о зажигалке, лежавшей в кармане куртки. Крохотный язычок пламени щелкнув прожег рану в заполнявшей помещение черноте. От этого стало лишь более одиноко и неуютно. Держа зажигалку перед собой, Пьер двинулся осторожно вперед. Слабый огонек в его руке раздвигал перед ним вязкую пелену тьмы. Но этого света не хватало на многое.

Сделав с десяток шагов Пьер уткнулся в стену. Он двинулся вдоль, прикасаясь пальцами к ее шершавой поверхности. Настоявшуюся тишину нарушал лишь скрип досок пола. Свет зажигалки выхватывал фрагменты покрывавших стену рисунков. Неровные фигуры, линии каракулей, непонятные символы. Изображения, словно бы выведенные рукой ребенка. В целом, было невозможно понять, что они изображают. Да это Пьеру и не было интересно. Он просто мимоходом отмечал повторяющиеся мотивы картинок. Угловатые человеческие лица с широко распахнутыми глазами, стилизованные звезды в сполохах огня, кривые закорючки неразборчивых букв. Наконец, из тьмы показалась ручка двери.

Железная дверь оказалась не заперта, но что бы открыть ее, Пьеру пришлось приложить усилие. Наконец, скрипя проржавевшими петлями дверь поддалась. В открывшуюся щель хлынул теплый сухой воздух и багровый свет. Щурясь Пьер смотрел на раскинувшуюся перед ним пустыню. Она убегала вдаль чередой песчаных барханов, под которыми, словно живые, копошились темно-красные тени. Редкая пожухлая трава дрожала в потоках тяжелого, знойного ветра. Солнца не было видно, но сверху лился алый свет, придававший пейзажу пугающий, противоестественный окрас. И там, в вышине, прямо над Пьером, закрывая половину кровавого небосвода, устрашающими исполинами нависали две громадные планеты.

Инопланетный пейзаж ошеломлял своей отчужденной красотой. Пьер смотрел на него, ощущая растущий внутри первобытный трепет. Назвать одиночеством то чувство, что возникло в нем, было бы крайним преуменьшением. Глядя на этот залитый алым цветом мир, на чужеродную высь со зловещими небесными титанами. Ощущая хищные потоки жаркого ветра, хлещущие по лицу жалящими песчинками. В этот момент, впервые за всю свою жизнь, Пьер почувствовал оглушающее космическое сиротство, оторванность от пуповины мира. В этом чувстве не было страха, не было изумления. Пьер не пытался понять раскрывшуюся ему картину. Не был оглушен аффектом и не впал в ступор. Никогда он еще не мыслил настолько четко и чисто, как сейчас. Но эта оторванность, это сиротство, они сдавливали все внутри, прижимали к земле.

Он так бы и стоял вечно и неподвижно, вглядываясь в раскинувшееся перед ним пространство. Мысли замерли. Время стало несущественным. Но темнота позади него пришла в движение. Лившегося в дверной проем света было недостаточно, что бы осветить комнату полностью. Он врывался в нее грозным потоком, но потом, по мере погружения, словно терял весь свой запал, тускнел и сдавался, рассеиваясь во тьме. Поэтому глубину комнаты рассмотреть по-прежнему было нельзя. И все же, относительно небольшой участок оказался освещенным. Дощатый пол, засыпанный песком, театральные подмостки в багровом свечении.

На эти подмостки, в кровавый свет пришедший с чуждого неба, выползло то, что все это время находилось в темноте вместе с Пьером. Длинное и мощное тело, толщиной с двух человек. Тело гибкое, сегментированное, стальное. Из каждого сегмента выходили две пары рук. Живых, настоящих, из плоти и крови. Детских. Нижние пары тащили гротескное тело по полу, тихо хлопали ладошками и скребли пальцами по дереву. Верхние ручки хаотично жестикулировали. Некоторые сжимали цветные карандаши, мелки, ручки. Хвост был прежнему скрыт в глубине комнаты, во тьме, и истинные размеры существа были не ясны. Передний же конец, приподнявшийся выше Пьера, венчала голова гигантского младенца. Она была стальной, как и само туловище существа, с черными фасетчатыми глазами.

Монструозная гусеница извивалась, стремясь втиснуть всю себя в прямоугольник света. Ее фасетчатый взгляд был обращен на Пьера. Из металлической головы доносились звуки тихого воркования, щелканья, поскрипывания, обращенных к Пьеру, словно гусеница пыталась что-то ему сказать. Многочисленные ручки сжимали и разжимали кулачки. Другие, при помощи зажатых в них письменных принадлежностей, покрывали доски пола беспорядочными рисунками и надписями. Пьер не ощущал угрозы от этого гротескного и нелепого существа, хотя и был ошеломлен его неожиданным появлением. Напротив, все движения гусеницы были какими-то неуверенными, застенчивыми. И все же, мысль о том, что он делил темноту с этим созданием, для Пьера была неприятна. И он не знал что делать дальше.

Пьер попятился к выходу, в жар раскаленного песка. В ответ гусеница тревожно зашевелилась. Ее детские ручки отчаянно жестикулировали, ладошки их колыхались волнами, умоляя Пьера подойти. Кошмарная тварь отговаривала его идти в пустыню, просила остаться. Созданию было бесконечно одиноко и Пьер стал для него долгожданным, неожиданным компаньоном по тьме. Пьеру было жалко существо, тем более еще несколько минут назад он сам тонул в безраздельном чувстве космического одиночества. И все же, он не мог придумать для себя причин оставаться тут. Хотя и причин для того что бы идти в пустыню так же не было.

Под ногами Пьера заскрипел рыжий песок. Гусеница прекратила размахивать своими ручками, ее передний конец с судорогой приподнялся и она издала тонкий пронзительный визг. Сила визга нарастала, его частота становилась все выше, выше, пересекая границу слышимости, ощущаясь режущей болезненностью воспалившегося сознания. Этот крик рвал голову Пьера, мир перед ним поплыл и он рухнул на жаркую землю. Песок облепил лицо, губы, обжег руки и горячей струей затек под одежду. Пьер пытался сфокусировать взгляд и отползти, но пальцы лишь бесцельно возили в сыпучей плоти пустыни, а ноги тонули в ней. Что-то менялось в Гусенице. Ее металлическое лицо треснуло, две его половины разъехались в стороны, обнажив пасть окруженную стальными заточенными жвалами. Они исступленно царапали воздух, а в глубине открывшейся глотки неземным цветом пылало неукротимое пламя.

Достигнув своего пика визг резко оборвался. На мгновение воцарилась тишина и гусеница резким движением вонзила свои ужасающие жвала в саму ткань пространства. Со стороны казалось, что она исступленно кусает воздух. Но с каждым щелчком челюстей в пространстве ширилась дыра, ведущая в Ничто, в космическую глубину ночи, царящей в изнанке реальности. Гусеница с остервенелым упоением выкусывала материю кусок за куском, вгрызалась в плоть мира, словно обычная гусеница вгрызается в лист дерева. Дыра расползалась, открывая проход в Никуда, в подпространство, разделяющее миры.

Отверстие расширилось достаточно и гусеница остановила свою судорожную трапезу. Половинки ее головы снова сошлись, пряча хищные жвала внутри. Младенческое лицо на мгновение повернулось к Пьеру, который по-прежнему лежал на горячем песке. Гусеница издала отрывистый воркующий звук и сунула голову во выеденный проход. Она протискивала в него свое тело, уходя прочь из этой реальности. Сегменты существа один за другим выползали из темноты нескончаемым потоком колышущихся ручек, шлепая суетливыми ладошками маршировали в красном свете и скрывались в пышущей антиреальностью дыре. Пьер завороженно смотрел на эту причудливую, лихорадочную картину. Была какая-то гипнотизирующая синхронность во всех этих движениях. Наконец, на освещенный участок выполз конец гусеницы, увенчанный еще одной головой гипертрофированного младенца. Но она была не стальной, а из белоснежного фарфора. Хвост изогнулся так, что эта новая голова на мгновение посмотрела на Пьера, словно зовя за собой, а затем скрылся в портале.

Пьер лежал под чуждым небосводом, залитый багряным светом. Перевернувшись на спину он смотрел на нависающие над ним планеты. Песок жег тело даже сквозь одежду, но желания шевелиться не было, даже перебраться с пекла обратно в комнату. Это было странно, но Пьер не чувствовал ни страха, ни возбуждения, лишь усталость. Два варианта он видел перед собой. Уйти в пустыню или пойти вслед за гусеницей. Любой расклад представлялся безнадежным, хотя смерти Пьер почему-то не боялся. Решить что делать было невыносимо тяжело, мысль об этом парализовала Пьера. Поэтому он просто лежал без движения, хотя и понимал, что оставаться на месте бессмысленно. Тихое шипение привлекло донеслось до него. Повернув голову Пьер увидел, что края прогрызенной гусеницей дыры медленно сходятся, восстанавливая ткань пространства. Время отведенное для решения подходило к концу.

Когда-то мне приснился сон о великанше по имени Зима Зубатая. Сейчас я думаю о ней, каменной Королеве Холода, Морозных Замков и Гремящих Цепей, о ее гигантской тени, скользящей по склонам заснеженных гор, о мерном громыхании ее шагов в пустых залах, заполненных ледяным ветром.

Новая анимация Саши Сандлер!!!

Мы начинаем с простых форм. Круг. Конечность и бесконечность в одном. Портал в новую весну.
Но важен не результат. Ведь, в конце концов, более универсальной и более заезженной фигуры, чем черный круг придумать сложно. Важен процесс последовательного закрашивания формы. Медитация над листом бумаги в течении часа. Движение руки, покрывающей поверхность чернилами. Так и вся наша деятельность это не более чем повторение уже пройденных событий. Но в этом повторении мы находим себя.

Приснилось, что мы завели несколько кошек, штук пять или семь. Но почти сразу они все куда-то пропали. Тогда мы с отцом стали их искать, заглядывая в укромные уголки дома. Мы догадывались, что кошки прячутся от нас и выходят только по ночам что бы найти себе еды. И так может продолжаться очень долго. Одну кошку мы нашли в пространстве между шкафом и стеной. Там оказалась достаточно большая полость, незаметная снаружи. Я смог полностью пролезть в эту полость. И кошка там и жила уже непонятно сколько времени. Она была вся в пыли и паутине, пыталась вжаться от страха в стену. Но кроме нее там жил еще и маленький кабан. Не знаю откуда он взялся в нашем доме. Мы стали выгонять его, оттесняя в дверной проем. Кабан с визгом убегал от нас.

Я такой дурачок, что не записал сегодняшний сон о том, как оказался внутри нового фильма Романа Михайлова "Твоя жена - маньячка с топором". Теперь я его не помню.

Немного красоты с перформанса Шакалов