Что делать, если надо написать статью ко вторнику, но вместо нее остервенело пишешь текст о том, как пьяный катался по железнодорожному мосту, а потом нашел проклятый объект?
❤2🤣1
(127)
«Какая тебе больше нравится?»
Я знал какая, но выбрал другую. Когда пришло время выбирать. Любовь моя, Любовь!
В дни и ночи, что предшествовали этому выбору, я бродил устало по своим снам в поисках ответа на вопрос «Как жить дальше?». Мое сердце было разбито. Я сам его разбил. Как всегда, причиной были глупые обстоятельства, глупые мысли, глупые мечты. Дошло до той степени вялой хандры, после которой уже начинается невыдуманная депрессия. Мир был бессмысленным во всем и, прежде всего, во времени. Казалось, что впереди меня уже не ждет ничего интересного и важного. Что жизнь закончилась здесь и сейчас. А дальше лишь безнадежное существование минута за минутой, день за днем. До самой невероятно далекой смерти. Существование в вымершем всем, растерявшем свет и значимость. И единственное, что я могу делать, это меняя с трудом вдох на выдох ждать момента, когда все закончится.
Помню, как мне писали в соцсетях какие-то люди и я машинально отвечал им, не понимая зачем этот диалог. Помню, как о чем-то меня спрашивала мать, а я уставившись в пустоту подбирал слова, фразы, которые могли бы звучать как ответ. Помню, как за окном светило солнце, но свет его был пыльным и жидким. Все было плоским и незначительным. И одновременно мучительным и навязчивым. И бесконечным, бесконечным, бесконечным, словно я уткнулся в пепельную стену безвременья. В тот момент я забыл когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему хорошо. Мир был темным сновидением, от которого невозможно очнуться, в котором потерял сам себя. Бесконечно тяжело.
Но, к счастью, я задумался обо всем, что со мной тогда творилось и решил, что с этим надо что-то делать. Не хотелось ничего. Но я заставил себя выйти из дома. А потом заставил сделать шаг. Еще один. Сесть в автобус и доехать хотя бы куда-то. И вот я уже стою с фотоаппаратом возле станции метро Ломоносовская, поглощенный идеей пройти вдоль русла Невы так далеко, как смогу, фотографируя все, что мне покажется интересным.
И я пошел.
И тоска отступала с каждым шагом.
Я шел вдоль стиснутой гранитом реки-змеи, фиксировал в памяти фото-коробки все то малое, что находил. Пустые аллеи набережной с рядами деревьев. Серые закомплексованные дома с тысячами окон на грязных лицах. Одуванчик, пробивший камень набережной. Лазерный диск с неведомым содержимым. Осколки разбитой бутылки короной обхватившие канализационный люк. Граффити с именами, вызвавшими шевеление в памяти, посвященное давно забытым людям. Выдавленную в железе моста дату, отославшую в моем восприятии к известному роману. Свернувшиеся в клубок статуи. Сфинксов со стертыми гранитными лицами. Тянущего руку к пылающему солнцу памятник. Оградительную сетку с предупреждающей надписью. Лодки рыбаков. Железнодорожные мосты. Грузовые судна. Заводы. Краны. Храмы.
С каждой фотографией, с каждым шагом мне становилось легче.
Я дошел только до Черной Речки. Идти дальше не хватило сил. Ноги болели. Жара изматывала. Я сдался телом. Я воспарил духом.
Боль любви, которой не было и быть не могло, не отступила. Но мир вокруг вновь завертелся, напитался жизнью и причинами быть. Этого было достаточно что бы двигаться дальше.
Так я и подошел к моменту, когда что-то изменилось. Когда меня спросили: «Какая тебе больше нравится?» И я знал какая, но выбрал другую.
«Какая тебе больше нравится?»
Я знал какая, но выбрал другую. Когда пришло время выбирать. Любовь моя, Любовь!
В дни и ночи, что предшествовали этому выбору, я бродил устало по своим снам в поисках ответа на вопрос «Как жить дальше?». Мое сердце было разбито. Я сам его разбил. Как всегда, причиной были глупые обстоятельства, глупые мысли, глупые мечты. Дошло до той степени вялой хандры, после которой уже начинается невыдуманная депрессия. Мир был бессмысленным во всем и, прежде всего, во времени. Казалось, что впереди меня уже не ждет ничего интересного и важного. Что жизнь закончилась здесь и сейчас. А дальше лишь безнадежное существование минута за минутой, день за днем. До самой невероятно далекой смерти. Существование в вымершем всем, растерявшем свет и значимость. И единственное, что я могу делать, это меняя с трудом вдох на выдох ждать момента, когда все закончится.
Помню, как мне писали в соцсетях какие-то люди и я машинально отвечал им, не понимая зачем этот диалог. Помню, как о чем-то меня спрашивала мать, а я уставившись в пустоту подбирал слова, фразы, которые могли бы звучать как ответ. Помню, как за окном светило солнце, но свет его был пыльным и жидким. Все было плоским и незначительным. И одновременно мучительным и навязчивым. И бесконечным, бесконечным, бесконечным, словно я уткнулся в пепельную стену безвременья. В тот момент я забыл когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему хорошо. Мир был темным сновидением, от которого невозможно очнуться, в котором потерял сам себя. Бесконечно тяжело.
Но, к счастью, я задумался обо всем, что со мной тогда творилось и решил, что с этим надо что-то делать. Не хотелось ничего. Но я заставил себя выйти из дома. А потом заставил сделать шаг. Еще один. Сесть в автобус и доехать хотя бы куда-то. И вот я уже стою с фотоаппаратом возле станции метро Ломоносовская, поглощенный идеей пройти вдоль русла Невы так далеко, как смогу, фотографируя все, что мне покажется интересным.
И я пошел.
И тоска отступала с каждым шагом.
Я шел вдоль стиснутой гранитом реки-змеи, фиксировал в памяти фото-коробки все то малое, что находил. Пустые аллеи набережной с рядами деревьев. Серые закомплексованные дома с тысячами окон на грязных лицах. Одуванчик, пробивший камень набережной. Лазерный диск с неведомым содержимым. Осколки разбитой бутылки короной обхватившие канализационный люк. Граффити с именами, вызвавшими шевеление в памяти, посвященное давно забытым людям. Выдавленную в железе моста дату, отославшую в моем восприятии к известному роману. Свернувшиеся в клубок статуи. Сфинксов со стертыми гранитными лицами. Тянущего руку к пылающему солнцу памятник. Оградительную сетку с предупреждающей надписью. Лодки рыбаков. Железнодорожные мосты. Грузовые судна. Заводы. Краны. Храмы.
С каждой фотографией, с каждым шагом мне становилось легче.
Я дошел только до Черной Речки. Идти дальше не хватило сил. Ноги болели. Жара изматывала. Я сдался телом. Я воспарил духом.
Боль любви, которой не было и быть не могло, не отступила. Но мир вокруг вновь завертелся, напитался жизнью и причинами быть. Этого было достаточно что бы двигаться дальше.
Так я и подошел к моменту, когда что-то изменилось. Когда меня спросили: «Какая тебе больше нравится?» И я знал какая, но выбрал другую.
🔥5❤🔥1💔1
Господин Бользен не спал уже тысячу ночей и, начиная тысяча первую ночь, не ждал никаких изменений.
Какие могут быть изменения в этом липком и капризном мраке, сгустившемся возле его подушки. В омертвелой статичности лунного света, сочащегося сквозь жидкие занавески. В этих тенях, насмешливо клубящихся древесными ветками и пробегающими кошками. В свете фар проезжающих машин, издевательски шуршащих шинами по мокрому от надоедливого дождя асфальту. Даже черные столпы труб завода за городской чертой, и те неизменно вызывающе заглядывали в окно, беспокойные и сексуальные в своей бесконечной пенетрации неба.
Господин Бользен лежал в темноте. Господин Бользен таращился в потолок. Сон не приходил к Господину Бользену.
Ночь тянулась бесконечной вязкостью, в которой никогда не находилось места желаемому забвению. Пальцы судорожно цеплялись за простынь. Вопль безысходности принимался свинцово копошиться где-то в правом подреберье. Он метался внизу живота, полз по позвоночнику, стучал в висках. Рот кривился в исступлении, но крик не рождался. Тогда господин Бользен метался в скомканных тканях простыней и одеял. Тогда господин Бользен лежал недвижной восковой фигурой. Тогда у господина Бользена перехватывало дыхание от нестерпимости, а тело покрывалось потом. Все это до тех пор, пока за окном не начинался жидкий серый рассвет.
Ночные звуки потешались над ним, стоило лишь господину Бользену занять осточертевший гроб своей постели. Стук веток дерева в оконное стекло. Склизкий лаяющий кашель соседа за стеной. Тихий скрип в глубине молчаливого коридора. Обрывки незнакомой мелодии из нагло проносящейся мимо дома машины. Вой ветра остервенело шуршащего мусором и листьями. Каждый раз что-то новое. А потом, когда репертуар ночи подходил к концу, все замыкалось и снова шло по кругу.
Если не звуки, то мысли самого Господина Бользена. Они пугали его. Искры, текущие по извилинам, ныряющие в борозды коры. Короткое замыкание, пронзающее центры памяти. Всегда, когда казалось, что вот-вот придет долгожданный сон, волна визгливой какофонии мыслей, идей, обрывков воспоминаний и клочков переживаний накатывала на Господина Бользена. Заставить умолкнуть, или хотя бы принудить их высказываться по очереди было невозможно.
Если не звуки и не мысли, то само тело страдальца. Ноги ломило и выкручивало. Шея затекала. Голова наливалась свинцовой тяжестью. Туловище бросало то в жар, то в холод. Дыхания не хватало. Сердце начинало омерзительно тянуть и дергать. Ни одно положение тела не казалось удобным. На это физическое мучение тело отвечало единственным доступным ему способом. Стыдливо потело мерзким вымученным потом, тягостно потело, словно пытаясь откупиться от ночи, растворить само себя.
Если не звуки, не мысли, не тело, то зыбкие кошмары и путанные галлюцинации. Тени вышедшие из-за грани реальности нависали над господином Бользеном, накатывали на него своей кипящей похотливой массой. Потолок вспучивался, порождая лица и морды. Кто-то вставал перед дверью, что вела в комнату, застывал там мрачной вечной фигурой, что не давала даже воздуху проникнуть сквозь себя. Господин Бользен чувствовал липкие пальцы, ощупывающие его, и пристальные взгляды, сводящие с ума. А скрип старой мебели искажался в навязчивый смех давно умерших, но пришедших снова.
Наконец, наставал момент, и все существо Господина Бользена, измученное, измотанное рождало внутри себя истерическую бездну, страшную и глубокую. Все летело в эту бездну. И звуки, и мысли, и неудобства тела. Он терял себя, забывал кто он есть, и весь недолгий остаток ночи пытался вспомнить.
Какие могут быть изменения в этом липком и капризном мраке, сгустившемся возле его подушки. В омертвелой статичности лунного света, сочащегося сквозь жидкие занавески. В этих тенях, насмешливо клубящихся древесными ветками и пробегающими кошками. В свете фар проезжающих машин, издевательски шуршащих шинами по мокрому от надоедливого дождя асфальту. Даже черные столпы труб завода за городской чертой, и те неизменно вызывающе заглядывали в окно, беспокойные и сексуальные в своей бесконечной пенетрации неба.
Господин Бользен лежал в темноте. Господин Бользен таращился в потолок. Сон не приходил к Господину Бользену.
Ночь тянулась бесконечной вязкостью, в которой никогда не находилось места желаемому забвению. Пальцы судорожно цеплялись за простынь. Вопль безысходности принимался свинцово копошиться где-то в правом подреберье. Он метался внизу живота, полз по позвоночнику, стучал в висках. Рот кривился в исступлении, но крик не рождался. Тогда господин Бользен метался в скомканных тканях простыней и одеял. Тогда господин Бользен лежал недвижной восковой фигурой. Тогда у господина Бользена перехватывало дыхание от нестерпимости, а тело покрывалось потом. Все это до тех пор, пока за окном не начинался жидкий серый рассвет.
Ночные звуки потешались над ним, стоило лишь господину Бользену занять осточертевший гроб своей постели. Стук веток дерева в оконное стекло. Склизкий лаяющий кашель соседа за стеной. Тихий скрип в глубине молчаливого коридора. Обрывки незнакомой мелодии из нагло проносящейся мимо дома машины. Вой ветра остервенело шуршащего мусором и листьями. Каждый раз что-то новое. А потом, когда репертуар ночи подходил к концу, все замыкалось и снова шло по кругу.
Если не звуки, то мысли самого Господина Бользена. Они пугали его. Искры, текущие по извилинам, ныряющие в борозды коры. Короткое замыкание, пронзающее центры памяти. Всегда, когда казалось, что вот-вот придет долгожданный сон, волна визгливой какофонии мыслей, идей, обрывков воспоминаний и клочков переживаний накатывала на Господина Бользена. Заставить умолкнуть, или хотя бы принудить их высказываться по очереди было невозможно.
Если не звуки и не мысли, то само тело страдальца. Ноги ломило и выкручивало. Шея затекала. Голова наливалась свинцовой тяжестью. Туловище бросало то в жар, то в холод. Дыхания не хватало. Сердце начинало омерзительно тянуть и дергать. Ни одно положение тела не казалось удобным. На это физическое мучение тело отвечало единственным доступным ему способом. Стыдливо потело мерзким вымученным потом, тягостно потело, словно пытаясь откупиться от ночи, растворить само себя.
Если не звуки, не мысли, не тело, то зыбкие кошмары и путанные галлюцинации. Тени вышедшие из-за грани реальности нависали над господином Бользеном, накатывали на него своей кипящей похотливой массой. Потолок вспучивался, порождая лица и морды. Кто-то вставал перед дверью, что вела в комнату, застывал там мрачной вечной фигурой, что не давала даже воздуху проникнуть сквозь себя. Господин Бользен чувствовал липкие пальцы, ощупывающие его, и пристальные взгляды, сводящие с ума. А скрип старой мебели искажался в навязчивый смех давно умерших, но пришедших снова.
Наконец, наставал момент, и все существо Господина Бользена, измученное, измотанное рождало внутри себя истерическую бездну, страшную и глубокую. Все летело в эту бездну. И звуки, и мысли, и неудобства тела. Он терял себя, забывал кто он есть, и весь недолгий остаток ночи пытался вспомнить.
Главный итог года в том, что я понял, что все вокруг иллюзия и живем мы, по большому счету, навязанной нам извне пустотой, которую пытаются выдать за что-то очень важное. Что с этим делать, как уберечься от торговцев пустотой и прожить именно свою жизнь я пока не понял. И именно из за этого во мне царит Великий Страх - я боюсь того, что жизнь моя саму себя так и не исполнит, а станцует под чужой барабан, да в чужой карман.
🌭2🤔1
Пару лет назад я дежурил на тренировочном школьном сочинении и от скуки решил тоже написать. Вот что получилось
***
Согласны ли вы с утверждением М. Горького: "Человека создает его сопротивление окружающей среде"?
Я плохо знаком с Максимом Горьким. Я читал "Детство", но ничего из него не помню. Мне говорили, что Горького пороли по субботам и потому он стал Человеком. Какое же это сопротивление, если тебя порют каждую субботу? Однако, у Горького были усы и потому он был похож на мужчину. А мужчины обычно не врут, в отличии от мужиков. Поэтому я ему верю.
Толстой однажды написал: "Пил чай, а за окном резвилась легкая стайка мужиков". Ну, может он и не совсем так написал. В любом случае, думаю, он что-то про мужиков все же писал. Он ведь любил крестьян и даже пытался научить их читать. Наверное, для того что бы они потом могли прочитать "Войну и Мир".
Вот как раз в "Войне и Мир" прекрасно показано, что человека создает сопротивление окружающей среде. Я вообще считаю, что "Война и Мир" это крайне экологоцентрическое и эволюционистское произведение. Ведь война, по сути своей, - теория естественного отбора Дарвина, а мир, - трофические цепи между экологическими звеньями. Это необходимо понимать, читая Толстого. Он был мыслителем, далеко опередившем свое время. Он практически предвосхитил открытие законов наследования признаков Менделя, записав в своем дневнике следующее: "Параша дочь Ивана и Марфы, но похожа на Степана". Конечно, он так и не понял значение этого наблюдения, потому что крестьяне подходят гораздо хуже для открытия законов генетики, нежели горох. Да, крестьяне это не горох. И тем не менее, было бы патриотично, если бы в учебниках биологии проходили законы наследования признаков Толстого.
Так о чем я. Крестьяне - это люди Земли. Они живут на ней и благодаря ей. И они сопротивляются той среде, в которой живут. Например, они сопротивлялись тому, что Толстой учил их читать, говорить на французском и играть на клавесине. Макар Лапоть, старейшина села, так вспоминал об этом: "Барин-то хотел Щекспиру поставить, дык кто еготь поставит, коль все картоху копають?". Вот как картофель сопротивлялся сорнякам, так и крестьяне Толстого сопротивлялись французскому языку. Ну и правильно. Они же русские люди и по-русски говорят. К чему им эти "Мерси боку сильвупле". Но Толстой знал, что без французского они не поймут первый том "Война и Мир".
Толстой вообще скучал по пляжам Канн, где бегал босоногим мальчишкой. С моря дул ветер, развевая его юношеские кудряшки, но он непоколебимо стоял в соленых брызгах и не уходил. Именно это сделало его великим русским писателем. Он никогда не отворачивался от ударов судьбы и всегда повторял: "Что мир, что война. Россия родная, вот что превыше всего!".
И Толстой, и Горький любили Россию и писали о ней. В этом они наследуют Пушкину, а через него самому старику Державину. Как в свое время заметил Александр Сергеевич, Державин сходя в гроб благословил всю русскую литературу и, прежде всего, лицеистов Пушкина, Кюхельбекера, Дельвига, Корфа и других. Через них идея о Руси и об особом пути русского человека оплодотворила лучшие умы других поэтов и писателей. Даже Ленин в своих мемуарах писал: "Сделали меня, батенька, из молокососа Человеком обливания водой и первая глава "Евгения Онегина".
"Евгений Онегин" это ключевое произведение русской литературы, необходимое для понимания идеи становления человека путем сопротивления среде. Евгений, молодой повеса, уехал из Петербурга, от кутежей, дуэлей и балов, лишь для того, что бы понять, что кутежи и дуэли найдут его и в деревне. Он понимает, что лишь чистый и непорочный разум, сопротивление разложению души, способны превратить его в Человека без страха смотрящего вглубь Истории. В первой редакции поэмы были следующие строки:
"Уж сколь Россию
Шведские орлы клевали,
И сколь француз
В березу пик вонзал,
А мне милей закаты Подмосковья,
И Царскосельский родный мой вокзал"
***
Согласны ли вы с утверждением М. Горького: "Человека создает его сопротивление окружающей среде"?
Я плохо знаком с Максимом Горьким. Я читал "Детство", но ничего из него не помню. Мне говорили, что Горького пороли по субботам и потому он стал Человеком. Какое же это сопротивление, если тебя порют каждую субботу? Однако, у Горького были усы и потому он был похож на мужчину. А мужчины обычно не врут, в отличии от мужиков. Поэтому я ему верю.
Толстой однажды написал: "Пил чай, а за окном резвилась легкая стайка мужиков". Ну, может он и не совсем так написал. В любом случае, думаю, он что-то про мужиков все же писал. Он ведь любил крестьян и даже пытался научить их читать. Наверное, для того что бы они потом могли прочитать "Войну и Мир".
Вот как раз в "Войне и Мир" прекрасно показано, что человека создает сопротивление окружающей среде. Я вообще считаю, что "Война и Мир" это крайне экологоцентрическое и эволюционистское произведение. Ведь война, по сути своей, - теория естественного отбора Дарвина, а мир, - трофические цепи между экологическими звеньями. Это необходимо понимать, читая Толстого. Он был мыслителем, далеко опередившем свое время. Он практически предвосхитил открытие законов наследования признаков Менделя, записав в своем дневнике следующее: "Параша дочь Ивана и Марфы, но похожа на Степана". Конечно, он так и не понял значение этого наблюдения, потому что крестьяне подходят гораздо хуже для открытия законов генетики, нежели горох. Да, крестьяне это не горох. И тем не менее, было бы патриотично, если бы в учебниках биологии проходили законы наследования признаков Толстого.
Так о чем я. Крестьяне - это люди Земли. Они живут на ней и благодаря ей. И они сопротивляются той среде, в которой живут. Например, они сопротивлялись тому, что Толстой учил их читать, говорить на французском и играть на клавесине. Макар Лапоть, старейшина села, так вспоминал об этом: "Барин-то хотел Щекспиру поставить, дык кто еготь поставит, коль все картоху копають?". Вот как картофель сопротивлялся сорнякам, так и крестьяне Толстого сопротивлялись французскому языку. Ну и правильно. Они же русские люди и по-русски говорят. К чему им эти "Мерси боку сильвупле". Но Толстой знал, что без французского они не поймут первый том "Война и Мир".
Толстой вообще скучал по пляжам Канн, где бегал босоногим мальчишкой. С моря дул ветер, развевая его юношеские кудряшки, но он непоколебимо стоял в соленых брызгах и не уходил. Именно это сделало его великим русским писателем. Он никогда не отворачивался от ударов судьбы и всегда повторял: "Что мир, что война. Россия родная, вот что превыше всего!".
И Толстой, и Горький любили Россию и писали о ней. В этом они наследуют Пушкину, а через него самому старику Державину. Как в свое время заметил Александр Сергеевич, Державин сходя в гроб благословил всю русскую литературу и, прежде всего, лицеистов Пушкина, Кюхельбекера, Дельвига, Корфа и других. Через них идея о Руси и об особом пути русского человека оплодотворила лучшие умы других поэтов и писателей. Даже Ленин в своих мемуарах писал: "Сделали меня, батенька, из молокососа Человеком обливания водой и первая глава "Евгения Онегина".
"Евгений Онегин" это ключевое произведение русской литературы, необходимое для понимания идеи становления человека путем сопротивления среде. Евгений, молодой повеса, уехал из Петербурга, от кутежей, дуэлей и балов, лишь для того, что бы понять, что кутежи и дуэли найдут его и в деревне. Он понимает, что лишь чистый и непорочный разум, сопротивление разложению души, способны превратить его в Человека без страха смотрящего вглубь Истории. В первой редакции поэмы были следующие строки:
"Уж сколь Россию
Шведские орлы клевали,
И сколь француз
В березу пик вонзал,
А мне милей закаты Подмосковья,
И Царскосельский родный мой вокзал"
❤3🤣3
Впрочем, позже Пушкин отказался от этих строчек, так как на самом деле не любил ни Подмосковье, ни Царскосельский вокзал, и понимал, что не может в полной мере выразить эту идею искренности через жертвенность.
Тем не менее, Пушкин сам сын своего окружения, вскормленный всеми невзгодами и лишениями того времени. Недаром, в сказке о царе Салтане царевич Гвидон долго плывет в бочке. Там он рождается и физически, и духовно. Пушкин тем самым делает умышленную отсылку на философию Диогена, одного из самых известных киников, подчеркивая преемственность греческой философии русской мыслью. Таким образом, прослеживается четкая линия влияний, где на одном полюсе находится Диоген, а на другом Максим Горький. Через эту линию проходит одна и та же мысль: человека создает его сопротивление окружающей среде.
Диоген сопротивлялся погрязшей в разврате рыночной толпе, демонстративно не мылся, не расчесывал усы и жил в бочке. Горький же противостоял западу и царизму, обещал не расчесывать усы до момента, когда восторжествует пожар мировой революции, и призывал вознестись духом как возносится в небо буревестник. И буревестники же сопровождали царевича Гвидона на протяжении всего его экзистенциального странствования в бочке. Буревестник - вот символ сопротивления сложившимся условиям, которое делает из мальчика Человека. В сочетании с бочкой, буревестник составляет мощную диаду символов, отражающих непрекращающуюся борьбу человека с миром.
Тем не менее, Пушкин сам сын своего окружения, вскормленный всеми невзгодами и лишениями того времени. Недаром, в сказке о царе Салтане царевич Гвидон долго плывет в бочке. Там он рождается и физически, и духовно. Пушкин тем самым делает умышленную отсылку на философию Диогена, одного из самых известных киников, подчеркивая преемственность греческой философии русской мыслью. Таким образом, прослеживается четкая линия влияний, где на одном полюсе находится Диоген, а на другом Максим Горький. Через эту линию проходит одна и та же мысль: человека создает его сопротивление окружающей среде.
Диоген сопротивлялся погрязшей в разврате рыночной толпе, демонстративно не мылся, не расчесывал усы и жил в бочке. Горький же противостоял западу и царизму, обещал не расчесывать усы до момента, когда восторжествует пожар мировой революции, и призывал вознестись духом как возносится в небо буревестник. И буревестники же сопровождали царевича Гвидона на протяжении всего его экзистенциального странствования в бочке. Буревестник - вот символ сопротивления сложившимся условиям, которое делает из мальчика Человека. В сочетании с бочкой, буревестник составляет мощную диаду символов, отражающих непрекращающуюся борьбу человека с миром.
😁4
(135)
Стоишь. Ноги тонут в вязком черном под ногами. Медленно тонешь ногами. Там глубина. Там низ без дна. В противоположной стороне, получается, верх. Там красное небо без конца. Вниз можно тонуть вечно. Вверх ничего нельзя. Туда никак. По этой разнице понятно где низ, где верх. Да. Но если идешь. Вдруг. Если идешь вперед. Если не останавливаешься и идешь. Тогда не тонешь. Долго если идешь вперед. Куда-то. Неважно. Потом хочешь идти назад. Назад идти нельзя. Если идешь назад, это лишь другое вперед. Разворот и снова вперед. Снова разворот и вперед. Да. Если б увидеть ориентиры, то можно придумать другие направления. Но ничего нет, никаких ориентиров. Поэтому куда бы ни шел, всегда идешь вперед. Неважно. И если идти туда, куда идешь, а значит идти вперед, то тогда не тонешь. Не тонешь, но хлюпаешь ногами по вязкому черному. Хлюпанье единственное, что звучит. Больше ничего. Других звуков здесь не бывает. Да. Кричишь. Крика нет. Хлопаешь в ладони. Нет хлопка. Но если идешь вперед, то хлюпаешь ногами и не тонешь. Если стоишь, то ничем не хлюпаешь и медленно тонешь ногами в вязком черном под ногами. Вверх ничего нельзя. Очень простые правила. Неважно.
Стоишь. Ноги тонут в вязком черном под ногами. Медленно тонешь ногами. Там глубина. Там низ без дна. В противоположной стороне, получается, верх. Там красное небо без конца. Вниз можно тонуть вечно. Вверх ничего нельзя. Туда никак. По этой разнице понятно где низ, где верх. Да. Но если идешь. Вдруг. Если идешь вперед. Если не останавливаешься и идешь. Тогда не тонешь. Долго если идешь вперед. Куда-то. Неважно. Потом хочешь идти назад. Назад идти нельзя. Если идешь назад, это лишь другое вперед. Разворот и снова вперед. Снова разворот и вперед. Да. Если б увидеть ориентиры, то можно придумать другие направления. Но ничего нет, никаких ориентиров. Поэтому куда бы ни шел, всегда идешь вперед. Неважно. И если идти туда, куда идешь, а значит идти вперед, то тогда не тонешь. Не тонешь, но хлюпаешь ногами по вязкому черному. Хлюпанье единственное, что звучит. Больше ничего. Других звуков здесь не бывает. Да. Кричишь. Крика нет. Хлопаешь в ладони. Нет хлопка. Но если идешь вперед, то хлюпаешь ногами и не тонешь. Если стоишь, то ничем не хлюпаешь и медленно тонешь ногами в вязком черном под ногами. Вверх ничего нельзя. Очень простые правила. Неважно.
👏1
План такой.
1) Победить Великий Ужас.
2) Выйти за границы начертанного.
3) Оторваться от агентов Распада.
1) Победить Великий Ужас.
2) Выйти за границы начертанного.
3) Оторваться от агентов Распада.
👍3😱2
Alexander Nacraptor - " L'amour Et D'autres Choses Agréables" (2020)
// did you say l’amour? i heard la mort! //
Лайв сыгранный в библиотеке Прокофьева, как сопровождение выставки Виктора Кужикова (06.12.20). На тот момент лучшее мое выступление, как мне кажется. К сожалению, большинство исходников этого материала было вскоре безвозвратно утеряно, так что то, что здесь звучит, получилось этаким подведением черты под моей работой в отрезке 2017 - 2020 гг. Получилось наиболее собрано, полно и гармонично. Путешествие на край реальности через помехи, шумы, культурные и контркультурные коды, абстрактные биты.
Арт предоставлен Kptolonit 23, работа в эталонном формате шакализма, идеально дополняющая звук.
И снова совпадения. Совершенно случайным образом, совсем не задумывая, я выложил лайв на bandcamp 6 декабря, спустя ровно два года как он был сыгран.
https://alexandernacraptor.bandcamp.com/album/lamour-et-dautres-choses-agr-ables
// did you say l’amour? i heard la mort! //
Лайв сыгранный в библиотеке Прокофьева, как сопровождение выставки Виктора Кужикова (06.12.20). На тот момент лучшее мое выступление, как мне кажется. К сожалению, большинство исходников этого материала было вскоре безвозвратно утеряно, так что то, что здесь звучит, получилось этаким подведением черты под моей работой в отрезке 2017 - 2020 гг. Получилось наиболее собрано, полно и гармонично. Путешествие на край реальности через помехи, шумы, культурные и контркультурные коды, абстрактные биты.
Арт предоставлен Kptolonit 23, работа в эталонном формате шакализма, идеально дополняющая звук.
И снова совпадения. Совершенно случайным образом, совсем не задумывая, я выложил лайв на bandcamp 6 декабря, спустя ровно два года как он был сыгран.
https://alexandernacraptor.bandcamp.com/album/lamour-et-dautres-choses-agr-ables
Alexander Nacraptor
L'amour Et D'autres Choses Agréables, by Alexander Nacraptor
5 track album
Хочу стать киноведом-экспертом со специализацией на производственных фильмах про колхоз.
👍3❤1🥰1😁1
Ниче себе, только что узнал, что новелла Тарантино из "Четырех Комнат", ну там где пальцы рубят за машину, основана на рассказе Роальда Даля. Это тот, который написал про Чарли и Шоколадную Фабрику.
👍2
Наверное, это уже четвертая редакция этого текста, но так бывает, что надо переписывать много раз, что бы написать то, что нужно написать.
***
(137)
Иногда мне кажется, что жизнь реальна только в воспоминаниях. Будущее слишком неопределенно и туманно. Можно лишь гадать о нем, но не более того. Можно ждать, когда оно станет настоящим, что бы увидеть насколько прогнозы точны. Но настоящее никогда не успеваешь толком понять. Оно пролетает, ускользает, уносится. Прошлое же, наша память, говорит о том, кем мы были. Его можно никуда не торопясь рассмотреть сквозь призму времени и понять все, что с нами было. Зыбкое будущее, в котором мы не можем быть уверены, превращается в ускользающее настоящее, которое мы упускаем для того, что бы осознать его записанным в нас прошлым. Мы в настоящем есть сумма нас в прошлом. То, что свершилось, то всегда останется с нами. Даже если память нас обманывает и мы помним не то, что было, а то, что мы помним. Пусть так. Важна та жизнь, которую мы запомнили. А не та, которая была на самом деле. Мы собираем свою личность из осколков былого и небылого, стараясь понять самих себя и найти основание жить дальше.
Вот мой самый первый осколок памяти. Тот, о котором я хочу рассказать прежде всего. Он очень важен как базис моей личности, точка обзора, из которой станет понятно все остальное. Я сижу в квартире в Купчино, за высоким столом, на высоком стуле. Я маленький, мне года три, и именно поэтому стол и стул высокие. Передо мной детская раскраска, страница с веселым гномом-садовником, который держит лопату. Вся страница, - и гном, и все, что его окружает, - разбита на множество секторов с цифрами. Это ключ. К цифрам привязаны цвета. Что бы раскрасить картинку и полностью понять, вскрыть то, что на ней нарисовано, нужно правильно соотнести цвета карандашей и цифры. В моей руке толстый красный карандаш, ребристый и надкусанный, с обломанным кончиком. Увлеченно раскрашиваю колпак гнома. А вокруг темнота, разгоняемая лишь нежным светом свечи. Во всем доме вырубило электричество.
Это воспоминание одно из самых глубоких и тайных для меня, поэтому я начал с него. В нем основа моей любви к своему детству, как к секретной и вечной реальности. Там, как мне сейчас кажется, я был счастлив и наиболее целостен. Мир был не познан и полон настоящего волшебства. Я был поглощен им и наблюдал его с максимальной внимательностью. Видел те черты и уголки, которые не видели другие, разгадывал их и вдыхал в них жизнь при помощи воображения. Мир был похож на историю, которую с энтузиазмом читаешь. Ведь это удивительная история-сказка, полная загадок и магии. Я еще не знал, что ждет меня в будущем и даже не думал об этом. Жизнь представлялась таинственным безвременьем.
К этому воспоминанию добавлю еще одно. Тоже базовое для меня, из которого происходит мое ощущение мира. В детстве я часто лежал вечером в кровати, засыпал и слышал звук. За окном, вдалеке. Звук набирающей скорость электрички, которая отходит от железнодорожной станции Купчино. Таинственный и одинокий звук. Какой-то щемящий и печальный. Сердце замирало от беспредельного чувства узнавания, когда я слышал его. Я представлял как этот звук несется мимо пустых улиц и притихших домов. Мечется по дворам. Залетает в подъезды. Кто его слышит помимо меня? Кто в этом момент, так же как и я думает о нем? Это был очень красивый звук, приоткрывший мне незаметную дверцу в потусторонний мир. И я лежал, укрывшись с головой одеялом и ждал его. И радовался когда слышу. Он убаюкивал меня. Так прекрасно было слышать его в полудреме, погружаясь в сон.
***
(137)
Иногда мне кажется, что жизнь реальна только в воспоминаниях. Будущее слишком неопределенно и туманно. Можно лишь гадать о нем, но не более того. Можно ждать, когда оно станет настоящим, что бы увидеть насколько прогнозы точны. Но настоящее никогда не успеваешь толком понять. Оно пролетает, ускользает, уносится. Прошлое же, наша память, говорит о том, кем мы были. Его можно никуда не торопясь рассмотреть сквозь призму времени и понять все, что с нами было. Зыбкое будущее, в котором мы не можем быть уверены, превращается в ускользающее настоящее, которое мы упускаем для того, что бы осознать его записанным в нас прошлым. Мы в настоящем есть сумма нас в прошлом. То, что свершилось, то всегда останется с нами. Даже если память нас обманывает и мы помним не то, что было, а то, что мы помним. Пусть так. Важна та жизнь, которую мы запомнили. А не та, которая была на самом деле. Мы собираем свою личность из осколков былого и небылого, стараясь понять самих себя и найти основание жить дальше.
Вот мой самый первый осколок памяти. Тот, о котором я хочу рассказать прежде всего. Он очень важен как базис моей личности, точка обзора, из которой станет понятно все остальное. Я сижу в квартире в Купчино, за высоким столом, на высоком стуле. Я маленький, мне года три, и именно поэтому стол и стул высокие. Передо мной детская раскраска, страница с веселым гномом-садовником, который держит лопату. Вся страница, - и гном, и все, что его окружает, - разбита на множество секторов с цифрами. Это ключ. К цифрам привязаны цвета. Что бы раскрасить картинку и полностью понять, вскрыть то, что на ней нарисовано, нужно правильно соотнести цвета карандашей и цифры. В моей руке толстый красный карандаш, ребристый и надкусанный, с обломанным кончиком. Увлеченно раскрашиваю колпак гнома. А вокруг темнота, разгоняемая лишь нежным светом свечи. Во всем доме вырубило электричество.
Это воспоминание одно из самых глубоких и тайных для меня, поэтому я начал с него. В нем основа моей любви к своему детству, как к секретной и вечной реальности. Там, как мне сейчас кажется, я был счастлив и наиболее целостен. Мир был не познан и полон настоящего волшебства. Я был поглощен им и наблюдал его с максимальной внимательностью. Видел те черты и уголки, которые не видели другие, разгадывал их и вдыхал в них жизнь при помощи воображения. Мир был похож на историю, которую с энтузиазмом читаешь. Ведь это удивительная история-сказка, полная загадок и магии. Я еще не знал, что ждет меня в будущем и даже не думал об этом. Жизнь представлялась таинственным безвременьем.
К этому воспоминанию добавлю еще одно. Тоже базовое для меня, из которого происходит мое ощущение мира. В детстве я часто лежал вечером в кровати, засыпал и слышал звук. За окном, вдалеке. Звук набирающей скорость электрички, которая отходит от железнодорожной станции Купчино. Таинственный и одинокий звук. Какой-то щемящий и печальный. Сердце замирало от беспредельного чувства узнавания, когда я слышал его. Я представлял как этот звук несется мимо пустых улиц и притихших домов. Мечется по дворам. Залетает в подъезды. Кто его слышит помимо меня? Кто в этом момент, так же как и я думает о нем? Это был очень красивый звук, приоткрывший мне незаметную дверцу в потусторонний мир. И я лежал, укрывшись с головой одеялом и ждал его. И радовался когда слышу. Он убаюкивал меня. Так прекрасно было слышать его в полудреме, погружаясь в сон.
👍4❤3
От этих воспоминаний можно идти дальше. Это титульный лист истории, которая будет петлять и петлять. От хорошего к плохому, от грустного к веселому. Вся последующая жизнь будет как картинка с секторами, которые следует раскрашивать в надежде получить в итоге ответ на вопрос: "Кто я и какова моя роль в этом всем?". Но мне хочется думать, что ничто не исчезает. И где-то я по-прежнему сижу в темноте с искусанным карандашом в руке, увлеченно раскрашиваю гнома. Где-то я по-прежнему лежу под одеялом и вслушиваюсь в тоскливые звуки набирающего скорость поезда. Вселенная необъятна в своих возможностях, в то же время необычайно уютна. И мне хорошо и внимательно. Такое простое счастье.
❤4👍3🔥1💯1
(139) (2) +(22)
Иногда, когда пишешь, получается что-то настолько самодостаточное, что не находишь в себе храбрости применить это где-то еще. Оно настолько хорошо и гладко, что нельзя обнаружить ни единой трещинки, ни малейшей зацепки на его текстуальном теле, для того что бы соединить с чем-то другим.
Вот подслушанный мной диалог. На холодной лестнице-курилке ночного клуба звучал он. Я записал эти слова и, прочитав получившееся, понял их величайшую цельность и герметичность. Это вырванный из контекста фрагмент реальности, который сам по себе стал реальностью, не требующей более ничего.
***
-Интересно ли общаться с умными людьми? - спрашивала первая, хотя слова тонули в гуле голосов.
-Лучше с мудрыми, - отвечала ей другая, пьяно качая головой.
А третья смеялась:
- Я вот не умная, но мудрая, житейски мудрая.
На холодной лестнице курили они, три женщины. Три среди множества других женщин и мужчин. Мудрые и умные в ощущении собственной реальности.
***
Все, о чем хотелось сказать, показав эту ситуацию, все в ней. Лестница, сливающееся в монотонный гул разнообразие голосов, сигарета дымится в руке. Я настроен чутко следить за присутствующим, ловлю моменты, что бы включить их в тексты своей памяти. Звучит диалог. Он простой и обыденный, несколько фраз сказанных тремя женщинами друг другу, а на следующее утро забытых. Почему же их запомнил я? Возможно, потому что это был момент тонкого откровения миром.
Вот иной момент. Из которого родился текст еще более короткий и совершенный. Я шел в тот раз по зимней ночи, под нежно кружащимися снежинками, по пустым тихим улицам. Казалось, вымерло все, мир застыл в морозном моменте нерушимого самоявления. Все было укрыто свежевыпавшим снегом, спрятавшим уличную грязь и утоптанные прохожими тротуары. Я шел в бодрящем одиночестве, оставляя на этой невинной белизне следы. И мои следы были единственным источником жизни, разрывавшим покой бытия. Я вошел в круглосуточный магазин и записал идеальную фразу, к которой нельзя ничего добавить, от которой нельзя ничего убавить.
***
Нарушал следами белизну спящего снега.
***
Я хитрю здесь, с этими двумя фрагментами. Не найдя им место, кроме того, что они уже занимали, я искусственно внедрил их в более крупный метатекст, посвященный самодостаточности написанного. Но посмотрите, посмотрите, насколько мои размышления и воспоминания обтекают их. То, что я сейчас пишу, хоть и выходит из рефлексии которой я их подвергаю, сами фрагменты никак не дополняет, не углубляет, а существует независимо от них. На дистанции.
Иногда, когда пишешь, получается что-то настолько самодостаточное, что не находишь в себе храбрости применить это где-то еще. Оно настолько хорошо и гладко, что нельзя обнаружить ни единой трещинки, ни малейшей зацепки на его текстуальном теле, для того что бы соединить с чем-то другим.
Вот подслушанный мной диалог. На холодной лестнице-курилке ночного клуба звучал он. Я записал эти слова и, прочитав получившееся, понял их величайшую цельность и герметичность. Это вырванный из контекста фрагмент реальности, который сам по себе стал реальностью, не требующей более ничего.
***
-Интересно ли общаться с умными людьми? - спрашивала первая, хотя слова тонули в гуле голосов.
-Лучше с мудрыми, - отвечала ей другая, пьяно качая головой.
А третья смеялась:
- Я вот не умная, но мудрая, житейски мудрая.
На холодной лестнице курили они, три женщины. Три среди множества других женщин и мужчин. Мудрые и умные в ощущении собственной реальности.
***
Все, о чем хотелось сказать, показав эту ситуацию, все в ней. Лестница, сливающееся в монотонный гул разнообразие голосов, сигарета дымится в руке. Я настроен чутко следить за присутствующим, ловлю моменты, что бы включить их в тексты своей памяти. Звучит диалог. Он простой и обыденный, несколько фраз сказанных тремя женщинами друг другу, а на следующее утро забытых. Почему же их запомнил я? Возможно, потому что это был момент тонкого откровения миром.
Вот иной момент. Из которого родился текст еще более короткий и совершенный. Я шел в тот раз по зимней ночи, под нежно кружащимися снежинками, по пустым тихим улицам. Казалось, вымерло все, мир застыл в морозном моменте нерушимого самоявления. Все было укрыто свежевыпавшим снегом, спрятавшим уличную грязь и утоптанные прохожими тротуары. Я шел в бодрящем одиночестве, оставляя на этой невинной белизне следы. И мои следы были единственным источником жизни, разрывавшим покой бытия. Я вошел в круглосуточный магазин и записал идеальную фразу, к которой нельзя ничего добавить, от которой нельзя ничего убавить.
***
Нарушал следами белизну спящего снега.
***
Я хитрю здесь, с этими двумя фрагментами. Не найдя им место, кроме того, что они уже занимали, я искусственно внедрил их в более крупный метатекст, посвященный самодостаточности написанного. Но посмотрите, посмотрите, насколько мои размышления и воспоминания обтекают их. То, что я сейчас пишу, хоть и выходит из рефлексии которой я их подвергаю, сами фрагменты никак не дополняет, не углубляет, а существует независимо от них. На дистанции.
👍5
Совершенно не могу писать. Более того, перестал понимать как это делать. В голове полно идей, но стоит только начать их записывать, понимаю, что не знаю как. Слова не идут. Сейчас хотел написать текст о своих снах. Я перестал их запоминать. А те обрывки, которые запомнил не удается превратить в слова. Самое грустное, что там целый мир, который снится мне из раза в раз. И в каждом новом сне детали его географии повторяются. Я хочу описать эту географию, но пока не знаю как к этому подступиться.
💔3