Продолжаем путешествие по Универсуму. Если вам кажется, что какие-то мотивы повторяются, то это не просто так.

***

(51) МИР ТЕЛЕВИЗОРОВ

Есть одно место, которое может привидеться лишь в лихорадочном сне. Настолько оно невероятно. Место в которое вы не поверите. Место, которому вы откажите в существовании. Но оно есть, оно реально. Кто-то зовет его Мир Телевизоров. Странное название, да. Но как его еще назвать?

Представьте себе бескрайнюю равнину из мелкого песка пепельного цвета, заполненную мерцающими в клубящейся тьме телевизионными экранами. Сотни, тысячи, миллионы телеэкранов. Некоторые всего с ладонь, другие ростом с человека. Старые, новые. Все они крепятся к выкрашенным красной краской железным штырям, которые возносятся вверх и теряются в черном небе. Экраны гроздьями висят на этих штырях, словно мерцающие техногенные цветы. Упорядоченные ряды этих похожих на инопланетные грядки электрических насаждений тянутся вдаль и скрываются за горизонтом. Откуда они взялись? Почему их так много? Что их питает? Бессмысленно задавать эти вопросы. Ответа никто не даст.

Все телеэкраны работают. На каких-то лишь помехи, рябь или сетка профилактики. Но большая часть принимает сигналы. На этих экранах можно увидеть абсолютно все. В большинстве своем это телепередачи из каждого уголка всех существующих миров. Фильмы, мультфильмы, телешоу, театральные постановки, реклама, телевизионные заставки. Все они беззвучны. Картинки молча сменяют друг друга. Бесшумная пульсация движения. Калейдоскоп, вихрь изображений. Вспышки яркого света, буйство красок в темноте. Они гипнотизируют. Глаза болят от мерцания, а тишина давит на барабанные перепонки.

Кажется, здесь крутят все, что только можно придумать. На одном экране предлагают средство для чистки пола. На другом ведущий сочувственно кивает головой рыдающему гостю телепередачи. Здесь показывают черно-белую погоню, в которой гангстеры отстреливаются от преследующей их машины. Там идет урок гимнастики и милые улыбающиеся девушки синхронно поднимают и опускают руки. Вот передача о путешествиях, где ведущий пробует местную кухню. Вот сдержанный диктор что-то говорит глядя в камеру. Пламя зажигалки подносят к сигарете. Отвратительный монстр преследует подростков. Лев раздирает пойманную антилопу. Хирурги склонились над операционным столом. Улыбающиеся лица. Кричащие лица. Слившиеся в поцелуе губы. Сжавшиеся от страха люди. Аэросъемка реки. Вырезанная из картона анимация. Пасторальные сюжеты. Съемки из космоса. Обучающие программы...

Но среди всего этого разнообразия, если смотреть внимательно, тут и там можно встретить экраны, показывающие нечто иное. Отнюдь не случайные передачи. То, что они транслируют больше всего похоже на запись реальных событий, а возможно и вовсе на живую трансляцию. Один взгляд на них, и пронзает стойкая уверенность: то что показано на этих экранах, крайне важно. Значимая информация, в окружении информационного шума.

Вот вам еще один пример того, что вселенная это симуляция. Значит перед сном проводил легкую селекцию бодрых треков из 90х для дискотеки. Хэппи хардкор там, евроденс и прочее техно. Потом стою, чищу зубы, вспоминаю, что там еще такого веселого, попсового было в 90х. Вдруг в голове начинает назойливо вертеться: "айн, цвайн, полицай". И всё бы было ничего, если бы не одно "но". У меня в ванной на подзеркальнике стоит пенка для умывания под названием MoDo. А как, может быть вы помните, Mo-Do это артист, который и пел этот самый "Полицай". Такие дела.

Alexander Nacraptor - "Tape Exhibition 23" (2022)

// на магнитной ленте голоса живущих ныне лишь на магнитной ленте //

Запись достаточно экспериментального для меня лайва, в котором, помимо стандартных для себя инструментов, я использую презаписанные пленки. Там звучат две пленки, две кассеты. Одна из них - получасовой радиосерфинг, в ходе которого я просто записывал с радио шумы, помехи, обрывки передач, куски музыки, звуки какого-то абсолютно неясного генезиса. По ходу лайва все это дело прорывается сквозь основной пласт звука, а затем вновь уходит в него, блуждает закоулками и подстерегает. Поэтому, если вдруг услышите куски Любэ или Кино, то вот оно.

Вторая пленка это самая ранняя из моих записей, зафиксированная в 98 году при помощи магнитолы. Я долго стыдился этой записи, а теперь перестал. Она так же живет где-то в глубине композиции, ближе к концу. Помимо всего прочего, в ходе лайва произошло несколько технических ошибок, которые только добавили сюрреализма происходящему. Одним словом, перехват сигналов с незнакомых частот, как он есть.

Ой, я забыл, что была использована еще одна кассета, в самом конце, альбом прекрасной, чудесной Насти Жилинской "Passive", где-то с 41 минуты. Я выпускал этот альбом и решил прорекламировать, включив в конце и дополнив слегка какими-то своими звучками. Надеюсь, Настя не будет против, если я выложу все в том виде, в каком оно записалось. И спасибо ей за ее творчество и вдохновение.

Все дело происходило на Кассетной ярмарке mmmesss market в Баре Kiki (23.07.22), организованной потрясающей Настей Кряжевской. За что ей великая благодарность, радость и любовь. Фото же для обложки сделано на первой кассетной ярмарке, в которой я участвовал. Записано все дорогим Артёмом Криптогеном. Радость и спасибо и ему тоже! Как и всем тем, кто присутствовал тогда. Тем же, кто не присутствовал предлагается этот документ.

И последнее. Название я собрал совершенно случайно. Потому что лайв был на кассетном маркете и я играл с пленкой, потому что прямо перед этим я читал «The Atrocity Exhibition» Балларда, потому что 23 это мое счастливое число. Только сейчас, написав этот вводный текст, я понял, что выставка была 23 числа. Я люблю такие совпадения и верю в них. Значит, все получилось правильно.

Что делать, если надо написать статью ко вторнику, но вместо нее остервенело пишешь текст о том, как пьяный катался по железнодорожному мосту, а потом нашел проклятый объект?

(127)

«Какая тебе больше нравится?»

Я знал какая, но выбрал другую. Когда пришло время выбирать. Любовь моя, Любовь!

В дни и ночи, что предшествовали этому выбору, я бродил устало по своим снам в поисках ответа на вопрос «Как жить дальше?». Мое сердце было разбито. Я сам его разбил. Как всегда, причиной были глупые обстоятельства, глупые мысли, глупые мечты. Дошло до той степени вялой хандры, после которой уже начинается невыдуманная депрессия. Мир был бессмысленным во всем и, прежде всего, во времени. Казалось, что впереди меня уже не ждет ничего интересного и важного. Что жизнь закончилась здесь и сейчас. А дальше лишь безнадежное существование минута за минутой, день за днем. До самой невероятно далекой смерти. Существование в вымершем всем, растерявшем свет и значимость. И единственное, что я могу делать, это меняя с трудом вдох на выдох ждать момента, когда все закончится.

Помню, как мне писали в соцсетях какие-то люди и я машинально отвечал им, не понимая зачем этот диалог. Помню, как о чем-то меня спрашивала мать, а я уставившись в пустоту подбирал слова, фразы, которые могли бы звучать как ответ. Помню, как за окном светило солнце, но свет его был пыльным и жидким. Все было плоским и незначительным. И одновременно мучительным и навязчивым. И бесконечным, бесконечным, бесконечным, словно я уткнулся в пепельную стену безвременья. В тот момент я забыл когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему хорошо. Мир был темным сновидением, от которого невозможно очнуться, в котором потерял сам себя. Бесконечно тяжело.

Но, к счастью, я задумался обо всем, что со мной тогда творилось и решил, что с этим надо что-то делать. Не хотелось ничего. Но я заставил себя выйти из дома. А потом заставил сделать шаг. Еще один. Сесть в автобус и доехать хотя бы куда-то. И вот я уже стою с фотоаппаратом возле станции метро Ломоносовская, поглощенный идеей пройти вдоль русла Невы так далеко, как смогу, фотографируя все, что мне покажется интересным.

И я пошел.

И тоска отступала с каждым шагом.

Я шел вдоль стиснутой гранитом реки-змеи, фиксировал в памяти фото-коробки все то малое, что находил. Пустые аллеи набережной с рядами деревьев. Серые закомплексованные дома с тысячами окон на грязных лицах. Одуванчик, пробивший камень набережной. Лазерный диск с неведомым содержимым. Осколки разбитой бутылки короной обхватившие канализационный люк. Граффити с именами, вызвавшими шевеление в памяти, посвященное давно забытым людям. Выдавленную в железе моста дату, отославшую в моем восприятии к известному роману. Свернувшиеся в клубок статуи. Сфинксов со стертыми гранитными лицами. Тянущего руку к пылающему солнцу памятник. Оградительную сетку с предупреждающей надписью. Лодки рыбаков. Железнодорожные мосты. Грузовые судна. Заводы. Краны. Храмы.

С каждой фотографией, с каждым шагом мне становилось легче.

Я дошел только до Черной Речки. Идти дальше не хватило сил. Ноги болели. Жара изматывала. Я сдался телом. Я воспарил духом.

Боль любви, которой не было и быть не могло, не отступила. Но мир вокруг вновь завертелся, напитался жизнью и причинами быть. Этого было достаточно что бы двигаться дальше.

Так я и подошел к моменту, когда что-то изменилось. Когда меня спросили: «Какая тебе больше нравится?» И я знал какая, но выбрал другую.

Господин Бользен не спал уже тысячу ночей и, начиная тысяча первую ночь, не ждал никаких изменений.

Какие могут быть изменения в этом липком и капризном мраке, сгустившемся возле его подушки. В омертвелой статичности лунного света, сочащегося сквозь жидкие занавески. В этих тенях, насмешливо клубящихся древесными ветками и пробегающими кошками. В свете фар проезжающих машин, издевательски шуршащих шинами по мокрому от надоедливого дождя асфальту. Даже черные столпы труб завода за городской чертой, и те неизменно вызывающе заглядывали в окно, беспокойные и сексуальные в своей бесконечной пенетрации неба.

Господин Бользен лежал в темноте. Господин Бользен таращился в потолок. Сон не приходил к Господину Бользену.

Ночь тянулась бесконечной вязкостью, в которой никогда не находилось места желаемому забвению. Пальцы судорожно цеплялись за простынь. Вопль безысходности принимался свинцово копошиться где-то в правом подреберье. Он метался внизу живота, полз по позвоночнику, стучал в висках. Рот кривился в исступлении, но крик не рождался. Тогда господин Бользен метался в скомканных тканях простыней и одеял. Тогда господин Бользен лежал недвижной восковой фигурой. Тогда у господина Бользена перехватывало дыхание от нестерпимости, а тело покрывалось потом. Все это до тех пор, пока за окном не начинался жидкий серый рассвет.

Ночные звуки потешались над ним, стоило лишь господину Бользену занять осточертевший гроб своей постели. Стук веток дерева в оконное стекло. Склизкий лаяющий кашель соседа за стеной. Тихий скрип в глубине молчаливого коридора. Обрывки незнакомой мелодии из нагло проносящейся мимо дома машины. Вой ветра остервенело шуршащего мусором и листьями. Каждый раз что-то новое. А потом, когда репертуар ночи подходил к концу, все замыкалось и снова шло по кругу.

Если не звуки, то мысли самого Господина Бользена. Они пугали его. Искры, текущие по извилинам, ныряющие в борозды коры. Короткое замыкание, пронзающее центры памяти. Всегда, когда казалось, что вот-вот придет долгожданный сон, волна визгливой какофонии мыслей, идей, обрывков воспоминаний и клочков переживаний накатывала на Господина Бользена. Заставить умолкнуть, или хотя бы принудить их высказываться по очереди было невозможно.

Если не звуки и не мысли, то само тело страдальца. Ноги ломило и выкручивало. Шея затекала. Голова наливалась свинцовой тяжестью. Туловище бросало то в жар, то в холод. Дыхания не хватало. Сердце начинало омерзительно тянуть и дергать. Ни одно положение тела не казалось удобным. На это физическое мучение тело отвечало единственным доступным ему способом. Стыдливо потело мерзким вымученным потом, тягостно потело, словно пытаясь откупиться от ночи, растворить само себя.

Если не звуки, не мысли, не тело, то зыбкие кошмары и путанные галлюцинации. Тени вышедшие из-за грани реальности нависали над господином Бользеном, накатывали на него своей кипящей похотливой массой. Потолок вспучивался, порождая лица и морды. Кто-то вставал перед дверью, что вела в комнату, застывал там мрачной вечной фигурой, что не давала даже воздуху проникнуть сквозь себя. Господин Бользен чувствовал липкие пальцы, ощупывающие его, и пристальные взгляды, сводящие с ума. А скрип старой мебели искажался в навязчивый смех давно умерших, но пришедших снова.

Наконец, наставал момент, и все существо Господина Бользена, измученное, измотанное рождало внутри себя истерическую бездну, страшную и глубокую. Все летело в эту бездну. И звуки, и мысли, и неудобства тела. Он терял себя, забывал кто он есть, и весь недолгий остаток ночи пытался вспомнить.

Главный итог года в том, что я понял, что все вокруг иллюзия и живем мы, по большому счету, навязанной нам извне пустотой, которую пытаются выдать за что-то очень важное. Что с этим делать, как уберечься от торговцев пустотой и прожить именно свою жизнь я пока не понял. И именно из за этого во мне царит Великий Страх - я боюсь того, что жизнь моя саму себя так и не исполнит, а станцует под чужой барабан, да в чужой карман.

Пару лет назад я дежурил на тренировочном школьном сочинении и от скуки решил тоже написать. Вот что получилось

***

Согласны ли вы с утверждением М. Горького: "Человека создает его сопротивление окружающей среде"?

Я плохо знаком с Максимом Горьким. Я читал "Детство", но ничего из него не помню. Мне говорили, что Горького пороли по субботам и потому он стал Человеком. Какое же это сопротивление, если тебя порют каждую субботу? Однако, у Горького были усы и потому он был похож на мужчину. А мужчины обычно не врут, в отличии от мужиков. Поэтому я ему верю.

Толстой однажды написал: "Пил чай, а за окном резвилась легкая стайка мужиков". Ну, может он и не совсем так написал. В любом случае, думаю, он что-то про мужиков все же писал. Он ведь любил крестьян и даже пытался научить их читать. Наверное, для того что бы они потом могли прочитать "Войну и Мир".

Вот как раз в "Войне и Мир" прекрасно показано, что человека создает сопротивление окружающей среде. Я вообще считаю, что "Война и Мир" это крайне экологоцентрическое и эволюционистское произведение. Ведь война, по сути своей, - теория естественного отбора Дарвина, а мир, - трофические цепи между экологическими звеньями. Это необходимо понимать, читая Толстого. Он был мыслителем, далеко опередившем свое время. Он практически предвосхитил открытие законов наследования признаков Менделя, записав в своем дневнике следующее: "Параша дочь Ивана и Марфы, но похожа на Степана". Конечно, он так и не понял значение этого наблюдения, потому что крестьяне подходят гораздо хуже для открытия законов генетики, нежели горох. Да, крестьяне это не горох. И тем не менее, было бы патриотично, если бы в учебниках биологии проходили законы наследования признаков Толстого.

Так о чем я. Крестьяне - это люди Земли. Они живут на ней и благодаря ей. И они сопротивляются той среде, в которой живут. Например, они сопротивлялись тому, что Толстой учил их читать, говорить на французском и играть на клавесине. Макар Лапоть, старейшина села, так вспоминал об этом: "Барин-то хотел Щекспиру поставить, дык кто еготь поставит, коль все картоху копають?". Вот как картофель сопротивлялся сорнякам, так и крестьяне Толстого сопротивлялись французскому языку. Ну и правильно. Они же русские люди и по-русски говорят. К чему им эти "Мерси боку сильвупле". Но Толстой знал, что без французского они не поймут первый том "Война и Мир".

Толстой вообще скучал по пляжам Канн, где бегал босоногим мальчишкой. С моря дул ветер, развевая его юношеские кудряшки, но он непоколебимо стоял в соленых брызгах и не уходил. Именно это сделало его великим русским писателем. Он никогда не отворачивался от ударов судьбы и всегда повторял: "Что мир, что война. Россия родная, вот что превыше всего!".

И Толстой, и Горький любили Россию и писали о ней. В этом они наследуют Пушкину, а через него самому старику Державину. Как в свое время заметил Александр Сергеевич, Державин сходя в гроб благословил всю русскую литературу и, прежде всего, лицеистов Пушкина, Кюхельбекера, Дельвига, Корфа и других. Через них идея о Руси и об особом пути русского человека оплодотворила лучшие умы других поэтов и писателей. Даже Ленин в своих мемуарах писал: "Сделали меня, батенька, из молокососа Человеком обливания водой и первая глава "Евгения Онегина".

"Евгений Онегин" это ключевое произведение русской литературы, необходимое для понимания идеи становления человека путем сопротивления среде. Евгений, молодой повеса, уехал из Петербурга, от кутежей, дуэлей и балов, лишь для того, что бы понять, что кутежи и дуэли найдут его и в деревне. Он понимает, что лишь чистый и непорочный разум, сопротивление разложению души, способны превратить его в Человека без страха смотрящего вглубь Истории. В первой редакции поэмы были следующие строки:

"Уж сколь Россию
Шведские орлы клевали,
И сколь француз
В березу пик вонзал,
А мне милей закаты Подмосковья,
И Царскосельский родный мой вокзал"

Впрочем, позже Пушкин отказался от этих строчек, так как на самом деле не любил ни Подмосковье, ни Царскосельский вокзал, и понимал, что не может в полной мере выразить эту идею искренности через жертвенность.

Тем не менее, Пушкин сам сын своего окружения, вскормленный всеми невзгодами и лишениями того времени. Недаром, в сказке о царе Салтане царевич Гвидон долго плывет в бочке. Там он рождается и физически, и духовно. Пушкин тем самым делает умышленную отсылку на философию Диогена, одного из самых известных киников, подчеркивая преемственность греческой философии русской мыслью. Таким образом, прослеживается четкая линия влияний, где на одном полюсе находится Диоген, а на другом Максим Горький. Через эту линию проходит одна и та же мысль: человека создает его сопротивление окружающей среде.

Диоген сопротивлялся погрязшей в разврате рыночной толпе, демонстративно не мылся, не расчесывал усы и жил в бочке. Горький же противостоял западу и царизму, обещал не расчесывать усы до момента, когда восторжествует пожар мировой революции, и призывал вознестись духом как возносится в небо буревестник. И буревестники же сопровождали царевича Гвидона на протяжении всего его экзистенциального странствования в бочке. Буревестник - вот символ сопротивления сложившимся условиям, которое делает из мальчика Человека. В сочетании с бочкой, буревестник составляет мощную диаду символов, отражающих непрекращающуюся борьбу человека с миром.

(135)

Стоишь. Ноги тонут в вязком черном под ногами. Медленно тонешь ногами. Там глубина. Там низ без дна. В противоположной стороне, получается, верх. Там красное небо без конца. Вниз можно тонуть вечно. Вверх ничего нельзя. Туда никак. По этой разнице понятно где низ, где верх. Да. Но если идешь. Вдруг. Если идешь вперед. Если не останавливаешься и идешь. Тогда не тонешь. Долго если идешь вперед. Куда-то. Неважно. Потом хочешь идти назад. Назад идти нельзя. Если идешь назад, это лишь другое вперед. Разворот и снова вперед. Снова разворот и вперед. Да. Если б увидеть ориентиры, то можно придумать другие направления. Но ничего нет, никаких ориентиров. Поэтому куда бы ни шел, всегда идешь вперед. Неважно. И если идти туда, куда идешь, а значит идти вперед, то тогда не тонешь. Не тонешь, но хлюпаешь ногами по вязкому черному. Хлюпанье единственное, что звучит. Больше ничего. Других звуков здесь не бывает. Да. Кричишь. Крика нет. Хлопаешь в ладони. Нет хлопка. Но если идешь вперед, то хлюпаешь ногами и не тонешь. Если стоишь, то ничем не хлюпаешь и медленно тонешь ногами в вязком черном под ногами. Вверх ничего нельзя. Очень простые правила. Неважно.

План такой.
1) Победить Великий Ужас.
2) Выйти за границы начертанного.
3) Оторваться от агентов Распада.

Alexander Nacraptor - " L'amour Et D'autres Choses Agréables" (2020)

// did you say l’amour? i heard la mort! //

Лайв сыгранный в библиотеке Прокофьева, как сопровождение выставки Виктора Кужикова (06.12.20). На тот момент лучшее мое выступление, как мне кажется. К сожалению, большинство исходников этого материала было вскоре безвозвратно утеряно, так что то, что здесь звучит, получилось этаким подведением черты под моей работой в отрезке 2017 - 2020 гг. Получилось наиболее собрано, полно и гармонично. Путешествие на край реальности через помехи, шумы, культурные и контркультурные коды, абстрактные биты.

Арт предоставлен Kptolonit 23, работа в эталонном формате шакализма, идеально дополняющая звук.

И снова совпадения. Совершенно случайным образом, совсем не задумывая, я выложил лайв на bandcamp 6 декабря, спустя ровно два года как он был сыгран.

https://alexandernacraptor.bandcamp.com/album/lamour-et-dautres-choses-agr-ables

Хочу стать киноведом-экспертом со специализацией на производственных фильмах про колхоз.

Ниче себе, только что узнал, что новелла Тарантино из "Четырех Комнат", ну там где пальцы рубят за машину, основана на рассказе Роальда Даля. Это тот, который написал про Чарли и Шоколадную Фабрику.