Ханна Хёх (Hannah Hoch, 1889—1978) немецкая художница, дадаистка, стоявшая у истоков техники коллажа и фотомонтажа. Проблема в том, что будучи в самом центре дада, являясь одним из его движущих имен и разрабатывая вместе со своим партнером Раулем Хауманном новаторскую технику фотомонтажа, самими дадаистами она рассматривалась не более чем "женщина Хаусманна" и "хорошая девочка, способная достать бутерброды".

Хёх и Хаусманн безусловно разработали метод фотомонтажа в тандеме. Но, судя по опубликованной переписке, Рауль, как более заметный для художественного сообщества того времени мужчина, в основном занимался пропагандой метода, в то время как Ханна выполняла большинство работ. К тому, же, не смотря на то, что ее работы были более яркими, чем у партнера, Ханна довольствовалась вторыми ролями что бы не травмировать эго любимого мужчины. В 1922 году они расстаются (помимо проблем с признанием было много еще всякого) и Ханна продолжает развивать свой независимый стиль. А Хаусманн стараться преуменьшать ее роль.

С 1933 по 1945 год Ханне запрещено заниматься искусством. Ее работы признаны "дегенеративными". Она уходит во внутреннюю эмиграцию, но продолжает работать тайно. К тому же на своем участке в Хайлигензее она зарывает множество ящиков со своими работами и работами друзей-художников. Она пишет: «Я должна была исчезнуть, как если бы я отправилась жить под землю». В 1965 Ханну Хёх принимают в Берлинскую академию художеств. Она доживает до признания своего искусства, но принимает его так же сдержанно, как и прошлое безразличие.

Ханна вносит основополагающий вклад в технику коллажа и деколлажа, используя фотографии из популярных журналов и вставляя расписанные и доработанные куски бумаги. Фотоколлажи Хёх нарочито небрежные и грубоватые. Ханна сознательно выбрала такую манеру, не желая сглаживать острые углы. Основные темы Ханны это медийный образ красоты, женщина и общество, андрогинность, политика, поиски собственной индивидуальности, брак, сексуальность, отношения полов, возможность контролировать свою жизнь. В 1916-1926 годах Хёх работала в издательстве с журналами для женщин. И это помогло ей вскрыть разницу между образами женщин, изображенных в СМИ, и реальностью. К тому же, на рабочем месте она получала материал для коллажей.

Хёх выбирала известные, узнаваемые всеми образы, соединяла их, создавая новый смысл. Например, одной из тем модных журналов был образ Новой женщины, - эмансипированной, раскрепощенной, имеющей право голоса, главной потребительницы товаров и услуг. Но Ханна в своих работах показывала, что на женщине по-прежнему лежит вся домашняя работа, трудоустроиться ей сложно так же, как и раньше, мужчины не считают ее ровней себе, а общественность порицает за свободный нрав.

Наиболее известная работа Ханны Хёх, вызвавшая скандал, это "Разрезание дадаистическим кухонным ножом пивного брюха культурной эпохи Веймарской республики. 1919". Работа была представлена в 1920 году на Первой международной дада-выставке и представляла собой сатирический коллаж, жесткую критику современного общества, принижающего социальный статус женщины. Благодаря сопоставлению и сочетанию мужских и женских частей тела, эти образы приобретают форму двусмысленных изображений, подрывающих привычные представления о половой идентичности. Составленный из вырезок из пропагандистских журналов, он содержал изображения политиков, военных, атлетов, танцовщиц, актрис, художниц, спортсменок. Трижды в коллаже встречается слово «дада».

Полчетвертого ночи отчетливо понял сеттинг книги, которую реально бы хотел написать, но зная себя вряд ли напишу

Если углубляться в прошлое, в воспоминания, то можно дойти до той точки, в которой сны, реальность и фантазии переплетаются настолько плотно, что становятся неотделимы друг от друга. Вспоминаю момент, когда я со своим дедом пришел в чью-то квартиру, в соседнем подъезде. Но я не помню было ли это на самом деле, придумал ли я это или это мне приснилось. Тем не менее, я помню это событие и значит оно является правдой.

Приснилась Кассета-попади-куда-хочешь. Если ее послушать, то сразу оказываешься в том месте, в котором загадал оказаться. После чего кассета "случайно" теряется. Оформлена она под хэнд-менд блэк-метал демо с артом нарисованным фломастером.

113 (20) + (68).

Вагонопассажиры смолисто квакали и пузырились лицами вокруг меня повсеместно. Это отвлекало от пролетавших за окном остатков прошлой жизни. Невозможность рассказать о себе в третьем лице каким-то четвертым людям выводила меня из себя. По телу бежал озноб страха, ужаса, кошмара и чего-то еще щекотливого. Неожиданно в душе взорвалось смиренное принятие того, что мне никто не сможет помочь кроме меня самого. Кроме меня самого.

Вагон со стуком несся сквозь пустоту, ритмично подбрасывал своих вагонопассажиров, а за окнами мне грезились поля алых роз, алых роз, алых роз до самого горизонта. Хотелось упасть в них обнаженным и невинным, в своем самом новорожденном виде, и расцарапать тело о нежные прямолинейные шипы. Пусть они вопьются в меня и выпьют всего до капли, пусть. Мне хотелось познать красоту.

Вместо этого какая-то багажная крыса прошмыгнула мимо свернутого меня, сверкнув зубом и глазом, назвав своим братом, настолько я был жалок, плаксив, смердяч. А как иначе? Оставаться в истекающей будничой икотой повседневности? От этого пряным образом тошнило. Для общего приличия, и что бы унять тошноту, я пытался представиться окружающим попутчикам безумцем. Но безумец безумен и не способен на хитрые ходы, например представить свое безумие в выгодном свете его безумной красоты. Оставалось только отворачивать лицо от всех и утопать в одиночестве мыслей, пытаясь сохранить равновесие и не расплескать из себя ничего сверх меры, сверх положенного, сверх разрешенного. И поэтому я продолжал мирно шелестеть в своем кресле и молчал в тряпочку, платок, рукав пиджака.

А поезд несся все дальше, и дальше, и дальше по выбоинам и колдобинам. Вагонопассажиры все так же тряслись киселем. Звездные дороги сменялись пещерными проходами, а те подводными магистралями. Солнце сверкало дождливой массой под гроздьями и груздями сволочной накипелости. Грыздлые звезды скученно вякали под сводом ультраментальной панихиды. Эфир как зефир пронзал кучки пепла и эротических фотографий с обнаженными египетскими пирамидами. А дыхание почвы под неловкими пальцами кондуктора суживалось и становилось все отчетливей.

Впрочем, где-то все иначе и тихо, и сухо, и никто не присутствует. Где-то какой-то отшельник ест хлеб и пьет воду, и у него ничего нет, и ему ничего не хочется. Значит, ему и мечтать почти не о чем. Он это весь мир, который является перед ним им самим. Он думает лишь о том, как бы набраться смелости и позвонить в дверь нисходящей луны. Это никого бы не удивило и не расстроило бы. Все равно ода свету идет на убыль.

Но пока еще не заглохли ее торжественные слова, следует прислушаться ко всей той красоте, что по капле сочится из земли, воды, металла. Остановиться, протянуть руку и внезапно ощутить ее электричество. Запомнить как пальцы проникают все глубже в почву, как утопают в теплой влаге, как ласкают шершавую ржавчину. Такое электричество мечтательным нечитаемым зарядом неспешно вольется в тело, тело, сердце. Созерцательной любовью к прекрасным элементам мира, мозайке неповторимости. И здесь, и там. Под Солнцем, под Луной, под Сатурном. В тени листвы, в свете побережья. Спокойный мир и тихие красоты. Жизнь, как она есть, постоянный поиск трогательного в окружающем меня поезде.

Хотелось выть.
Хотелось землю рыть.
Прорыть нору и в ней залечь,
На веки вечные залечь.
Не видеть свет,
Не слышать шум,
Не чувствовать себя живым.

***

Вчера вспомнил состояние, когда еще пил.