По сравнению с дикарями, которые называли «людьми» только членов своего племени, наше определение «Человеческого» значительно шире, теперь это понятие универсальное. Собственно, именно это и называют культурой. Сегодня люди — это все люди. В действительности основу такой универсальности составляет просто тавтологическое удвоение — именно в нём «Человеческое» обретает силу нравственного закона и принципа исключения. Ведь «Человеческое» изначально задаёт и своего структурного двойника — Нечеловеческое. Оно, собственно, именно в этом и состоит, так что прогресс Человечности и Культуры есть просто цепь новых и новых дискриминаций, которые объявляют «Других» нечеловечными, то есть несуществующими. Для дикарей, называющих самих себя «людьми», другие представляют собой нечто иное. Для нас же, живущих под знаком Человеческого как универсального понятия, другие суть ничто. В первом случае быть «человеком» — это вызов, так же как быть дворянином; такой статус, переживаемый как завоёванное отличие, высшее качество, не только даёт возможность для обмена с иными, отличными существами — богами, предками, чужеземцами, животными, природой, — он ещё и требует, чтобы его постоянно ставили на карту, прославляли и защищали. Мы же довольствуемся тем, что возводим в ранг универсального понятия абстрактно-родовую ценность, основанную на эквивалентности всех членов рода и на исключении всего прочего. То есть в известном смысле с развитием культуры определение Человеческого неумолимо сужается: каждый «объективный» шаг цивилизации на пути к универсальности соответствует ещё более строгой дискриминации, так что можно предвидеть, что эпоха окончательной универсализации Человека совпадёт с отлучением от этого понятия всех людей — останется сиять в пустоте один лишь чистый концепт.

Жан Бодрийяр
Символический обмен и смерть

Духота и пустота.
Имеют границы и стены.
Каждое столкновение, каждое натыкание — целая боль.
И ведь всё понимаешь,
но...
но всё же...
но как же...
Учишься глотать, словно таблетки,
уговариваешь — так надо, так бывает, у всех так
Просто
Взросление
Просто
раньше было не по-настоящему,
под колпаком
в теплице
того, что зовут любовью родителей.
Уже научился говорить, что это
Всего лишь
Деньги
Стыд
Неспособность —
Продавец своего детства.
Слышали бы тебя
Те, кто жизнь готовы
Те, кто жизнь свою.
Сам себе не принадлежишь
Не хочешь
Чтобы было больно
Не лечишь зубы
Просишь и тебя не лечить;
Есть интернет, там разнообразие
Мнений
Можешь найти своё.
В общем, ответственность —
то, что рассеяно,
в воздухе
Распылено.
Аллергия на громкие слова
Нет веры
Только коучинг,
который для дебилов
Ты не такой
Ты в пустоте
нечем дышать
Значит,
Так надо
Значит,
Судьба
Было бы по-другому,
Было бы
Как там
Как у тех
Как хочется
Как хочется?

20.04.2021

Теперь мне представляется, что главную роль играют любовь и дружба и что без них даже благороднейшие достижения и самые фундаментальные правила становятся блеклыми, пустыми и опасными. Говоря о любви, я не имею в виду абстрактные обязательства — «любовь к правде» или «любовь к человечеству», которые, будучи взяты сами по себе, часто поощряют недалекость и жестокость. И я также не имею в виду быстро истощающиеся фейерверки эмоций. Не могу сказать, что именно я подразумеваю здесь, потому что это может ограничить явление, представляющее из себя вечно переменчивую смесь озабоченности и озарения. Любовь выманивает людей из их ограниченной «индивидуальности», она расширяет их горизонты и преображает каждую вещь на их пути. Но в таком роде любви нет заслуги. Она не подчинена ни воле, ни интеллекту, но является результатом счастливого стечения обстоятельств. Это дар, а не личное достижение.

Пол Фейерабенд
Убийство времени

Чтобы нечто имело смысл, нужна сцена, а чтобы была сцена, нужна иллюзия, минимум иллюзии, сила воображаемого, вызов реальному, то, что нас захватывает, соблазняет, возмущает. Без этого чисто эстетического, мифического, игрового измерения нет даже политической сцены, где нечто могло бы стать событием. И эта минимальная иллюзия исчезла для нас: никакой потребности, никакого правдоподобия нет для нас в событиях, происходящих в Республике Биафра, в Чили, в Польше, в терроризме и инфляции или в ядерной войне. У нас есть лишь суперрепрезентация посредством СМИ, но нет никакого реального представления [imagination]. Всё это для нас просто обсценно, потому что благодаря медиа всё становится зримым, но не созерцаемым, галлюцинацией между строк, всё поглощается так, как вуайерист поглощает секс: на расстоянии. Ни зрители, ни актеры, мы — вуайеристы без иллюзии.

Мы нечувствительны, потому что больше нет эстетики (в строгом смысле) политической сцены, нет ставки, нет правил игры. Ведь информация и медиа являются не сценой, перспективным пространством, где нечто разыгрывается, а экраном без глубины, перфокартой сообщений и сигналов, считывание которой совпадает с самой же перфорацией получателя.

Ничто не может компенсировать эту потерю всякой сцены и всякой иллюзии в автоматической симуляции социального, в автоматической симуляции политического. И особенно в речах политиков: все они вынуждены симулировать в патетической жестикуляции, — порнографы безразличия, чья официальная обсценность лишь дублирует и подчеркивает обсценность мира без иллюзий. Впрочем, всем на это наплевать. Мы находимся в экстазе политики и истории — полностью информированные, но беспомощные, полностью солидарные, но парализованные, полностью застывшие в мировой стереофонии, трансполитизированные заживо.

Жан Бодрийяр
Фатальные стратегии

Артём запускает авторский курс! Надо брать

Зачем мне современное искусство, если у меня есть ожидающие вечерней электрички люди на подмосковной станции Косино?

То, что происходит, настолько преобладает над тем, что мы думаем, настолько опережает наши помыслы, что мы никогда не сможем его настичь и по-настоящему постичь его.

Райнер Мария Рильке

Я вчера стоял на Таганке, весь такой щемящий, задумчивый, грустно-патетически-возвышенный, ждал зелёного света, ветер дул мне в лицо

И вдруг я понял, какое идиотское, должно быть, у меня лицо, и что, в сущности, я жив и иду пить пиво с друзьями; сразу стало бодро и весело внутри

"карта меандера"

карта показывает, как за тысячелетия изменялось русло реки Миссисипи - а ведь за рекой следовала вся жизнь, менялась флора и фауна, и коренные народы переезжали вслед за берегом..
ну а попытки её ограничить, конечно, не увенчались успехом

по-моему, это очень красиво.

1944 год, Гарольд Фиск

Перечитываю Берна, и вот что скажу.

Книга «Игры, в которые играют люди» написана в 1964 году, и до сих пор популярна. Более того, она всё так же актуальна: примеры сложностей человеческого общения, с которыми сталкивались американцы шестидесятых, повсеместно встречаются и у нас. Читаем и восклицаем: «всё, как у меня в семье/на работе».

Автор сам же и даёт нам ответ, почему так: «Игры передаются от поколения к поколению. Любимая игра каждого человека уходит корнями в прошлое — к его родителям, дедам и бабушкам, а побегами — в будущее, к его детям; они, в свою очередь, если не последует вмешательства извне, передадут эту игру своим внукам. Таким образом, анализ игр обретает историческую глубину, обращаясь в прошлое на сто лет и надёжно проецируясь в будущее по крайней мере на пятьдесят лет».

Однако, главной целью человека Берн провозглашает достижение личной независимости: «прежде всего необходимо отбросить племенные или семейные традиции, потом освободиться от влияния родителей, а также от влияния социального и культурного окружения. То же самое относится к требованиям современного общества в целом. Затем полностью или частично нужно принести в жертву преимущества, которые даёт непосредственное социальное окружение».

Звучит чудесно. Освободимся от навязанных догм, норм и стереотипов и заживём — искренне, чисто и своими головой и чувствами.

То, что призыв к свободе до сих пор актуален, показывает, что либо потребность в свободе — знак тлеющей революции против угнетателей (с послевоенного времени и до сегодняшнего дня кладём всё в один котёл: деколонизация, войны на дальнем востоке, Куба, Прага, Париж, Калифорния, берлинская стена, феминизм, Wikileaks, occupy, BLM, вот это всё), и однажды таки «...весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим...», либо что свобода — корневая потребность человека, не-экономического, не-социального существа, играющего и творящего себя и свою жизнь.

Первый подход — социологический, или политический, или экономический, или зоологический: создайте правильные условия, и всё будет в порядке. Человек свободен, пока его не угнетают. Более того, человек не может быть свободен в условиях угнетения. Человек — продукт социального, вот это всё. Но Берн прямо говорит: «освободиться от влияния социального и культурного окружения».

Другой — экзистенциальный, не имеющий основания ни в чём, кроме самого человека. И это позиция радикальной свободы, свободы не как оппозиции заключению под стражу или угнетению, но как тождественности самому себе. Условием свободы у Берна является то, что мы называем непочтительностью, невоспитанностью, опасностью. Мамардашвили то же самое называет риском. Рисковать может только свободный человек, и только собой, вступая в пространство без гарантий, в пространство, со-держащееся только его верой (всегда без-основной, абсурдной), в пространство своей свободы. Она — единственная цель и смысл самой себя. В этом пространстве обретаются князь Мышкин, Сократ, Христос.

И здесь — важнейший вопрос к книге Берна и всей психологии в целом: что делать с этой свободой, к которой мы все так стремимся? И ответа у психологии нет. Она не может ответить на вопрос «зачем?», как и наука в принципе. Устранив философию и богословие как «ненаучные», наука стала отвечать за всё, не имея к этому ни желания, ни возможности.

Берн пишет: «некоторым счастливчикам дано нечто, не входящее в рамки любых классификаций поведения: это и осознание настоящего, и спонтанность, и нечто более ценное, чем любые игры, — подлинная близость. Но для неподготовленного человека все три возможности могут быть пугающими и даже опасными (!). Возможно, для большинства лучше оставаться такими, какие они есть, и искать решение своих проблем в сотрудничестве с себе подобными, в том, что мы называем «общностью». Это может означать, что для человечества в целом нет надежды, но для отдельного человека она есть». Конец книги. За это её и люблю.

Или, всё то же самое у Гребенщикова, только гораздо лаконичнее:

Я ушёл от закона,
Но так и не дошёл до любви

Реальный человек может быть определён следующим образом: это тот, кто действует спонтанно, но рационально и достойно и учитывает при этом интересы других людей. Тот же, кто действует по формуле, не может считаться реальным человеком.

Эрик Берн
Люди, которые играют в игры

Современное государство обращается с вопросом: «Свобода — для чего?» к своим гражданам — я хочу сказать, к своим налогоплательщикам, поскольку почти повсюду налогоплательщик заменил гражданина. «Свобода — зачем она? Для чего она вам, дураки? Дайте мне ещё немного времени, работайте усердно, и скоро я полностью возьму на себя заботу о вас, застрахую вас от всякого риска (разумеется, кроме одного: потери свободы), буду вас женить, воспитывать ваших детей, чего же вам ещё? Свобода — зачем она? Взяв на себя труд ещё и думать за вас, я отлично сумею быть свободным вместо вас».

Зачем нужна свобода? Именно этот вопрос задаёт роду человеческому современный мир, ибо я утверждаюсь в мысли, что это тоталитарно-концентрационный мир в стадии формирования: с каждым днём он оказывает всё более сильное давление на свободного человека, подобно льду, который берет в тиски корабль и сдавливает его, пока не лопнет корпус.

Жорж Бернанос
Свобода... для чего?

* Самое характерное слово немецкого Романтизма, Sehnsucht можно перевести как «томление», «тоска». Это не Heimweh, то есть «ностальгия» («weh» — «горесть» и «heim» — «домой», то есть «желание возвратиться» к прошедшему, но определимому счастью); это желание, которое никогда не сможет достигнуть своей цели, так как она неведома, так как нет стремления познать ее: это «страсть, мания» («sucht») «желания» («sehnen»). Но даже сам глагол Sehnen очень часто обозначает неосуществимое стремление, потому что оно является неопределенным, — жаждать все и ничего одновременно. Sehnsucht это поиск самого желания, это желание жаждать; порыв, который чувствуется как неутолимый и который именно через это находит в себе свое удовлетворение.

Как психологический факт, романтистское сознание не укрепляется поверх разума и не является чувством особенной непосредственности, интенсивности или страсти. Это не меланхолично-созерцательное состояние; это, скорее, относится к уровню восприимчивости, которая проявляется как излишняя и перманентная впечатлительность, раздражительность и реактивность.

Именно в романтистской восприимчивости доминирует склонность к нерешительности и двойственности; беспокойство и волнение находят удовольствие в себе и сами исчерпываются.

«Жаждущий жаждать», то есть жить в состоянии чистого (потому что неосуществимого) желания, романтист страдает от своей чувствительности, которая является слишком острой и которая, в свою очередь, им же еще больше обостряется. Романтист живет во власти впечатлений постоянно разных и контрастирующих между собой; он им предается с тайным удовольствием и очень часто, даже не зная, сам их создает. Романтик, прежде всего, это человек дилемм, которые он никогда не старается разрешить или даже если и решил, создает новые, потому как неразрешимая дилемма есть форма его существования.

Английский поэт, Перси Биши Шелли дал очень точное, поэтическое определение концепции Sehnsucht: «это желание ночной бабочки долететь до звезды».

— Пятигорский на днях рассказывал о своих ощущениях в начале пятидесятых, когда готовились расправиться с евреями...

— Это было в 1957 году, и папочка был тяжело болен. У него были дикие боли. И я, чтобы его отвлечь, рассказывал ему разные вещи и, в частности, коснулся вот этого самого еврейского ожидания погромов, разгрома, высылки всех в Биробиджан, всего этого... Он сказал мне: «Женя, пока я жив, чтобы ты мне ни слова об этом не говорил. Надо жить в ощущении того, что ты живой человек на земле живого человека. И больше ничего». Выходить за рамки ощущения того, что ты живой человек на земле, данной живому человеку, — этого нельзя делать.

Интервью с Евгением Борисовичем Пастернаком
Rigas laiks - Весна 2021

Терапия - это пространство, куда человек приходит за всемогуществом, а уходит с ограничениями. И это позволяет ему жить более полной жизнью.

Каждый человек в детстве проходит через стадию эгоцентризма. Маленький ребенок ощущает себя и центром вселенной, и единым целым со вселенной, а все, что происходит вокруг - результатом своих желаний. Это переживание магических изменений в мире силой мысли. На определенной стадии эта фантазия абсолютно нормальна. В дальнейшем она проходит через череду трансформаций, пока человек не приходит к осознанию: в реальности есть ограничения. По этому поводу я часто вспоминаю цитату из стэнд-апа британского комика Эдди Иззарда: “Говорят, нет ничего невозможного. Попробуйте съесть чертовы Гималаи!”

Частично фантазия о всемогуществе остается с нами в виде чувства субъективного контроля и своей компетентности. Но бывает, что сила этой фантазии слишком велика и личность человека организовывается вокруг нее. А еще бывает, что вокруг этой фантазии организовывается культура. Локальная - например, всемогущее достигаторство является базовой ценностью в семье или социальной группе (привет спортивным и не только секциям нашего детства с их “нет слова “не могу”, есть слово “не хочу”). Или глобальная - далеко ходить не надо, давайте наскоро прогуляемся по блогам о мотивирующей мотивации и эффективной эффективности.

Если идея всемогущества подогревалась средой, то со временем она может превратиться в тяжеленного упыря на шее, который пьет жизненные соки. Невозможно - а ты сделай. Иди-иди, откуси от Гималаев. Не получилось? Наверное, плохо кусал. Сходи на курсы по поглощению гор, а лучше - в коучинг. Или на психотерапию.

Человек приходит к терапевту и говорит: “ У меня слабые челюсти и зубы так себе, может, есть какие-то тайные техники прокачки жевательных мышц ну или хоть титановые фиксы поставим?”. А там уже все жевательные мышцы так прокачаны, что в вечном спазме и болят. И зубы такие, что могут основательно искусать две трети мира.

Иногда за запросом “давайте прокачаем меня в этом месте” стоит потребность расслабиться. Иногда чтобы расслабиться, нужно признать свои и чужие ограничения. Высвободится много сил, которые уходили на то, чтобы пытаться сделать невозможное. А если вместо этого изыскивать где-то дополнительные силы, то они мигом сольются туда же, куда уже вложена уйма ресурсов. В поедание Гималаев, как бы оно ни выглядело. А выглядит по-разному. От “быть всегда на позитиве” до “носить длинную юбку, чтобы муж стал успешным”, от “чтобы меня не задевали новости” до “всегда достигать поставленных целей”.

Когда в мире нет никаких ограничений, то нет и ничего своего. Это, по сути, детское состояние, когда ребенок переживает себя как единое целое со всем миром. Не бывает понятия “свое” без понятия “чужое” и наоборот. Зато когда появляется “чужое” и “невозможное” - появляется и “свое”, и “возможное”, и выбор вкладывать силы именно в это.

Мне в полдень пришла на ум крепко сплетенная сеть опыта, которая тонет в момент смерти: все эти факты, данные, встречи, выученное, увиденное, беседы, чтение, географические и исторические ландшафты, мода с ее глупостями, деяния и преступления, нюансы, колорит которых блекнет еще при жизни. Все это должно погибнуть; узлы и петли растворяются в воде.

Но тогда высвобождается то, что мы, часто о том не догадываясь, этой сетью поймали. Волна познается в море.

(Ernst Jünger. Siebzig verweht, 1965-1970)

От философии никогда не было зла; она разрушает только то, что само нестойко.

Владимир Бибихин
Узнай себя

Книга Бытия изображает осознанивание как нарушение табу, словно посредством познания нагло перешагивается некая сакральная граница. Я думаю, Бытие право, поскольку каждый шаг к большему сознанию — своего рода прометеевский грех: познанием в определённой мере совершается похищение огня у богов, т.е. нечто, что прежде было собственностью бессознательных сил, вырывается теперь из этой природной взаимосвязи и подпадает под произвол сознания. Человек, урурпировавший новое знание, претерпевает, однако, изменение или расширение сознания, из-за чего оно становится несходным с сознаниями его ближних. Хотя он и поднялся над человеческим («и станете, как Бог»), но тем самым и отдалился от людей. Мука этого одиночества — месть богов: ему нельзя больше назад, к людям. Он, как выражается миф, прикован к одинокой вершине Кавказа, покинутый богами и людьми.

Карл Густав Юнг
Отношения между Я и бессознательным

Одна из главных иллюзий современного мира — о незыблемости внутреннего мира. Мы готовы скорее допустить падение самолёта, цунами или техногенную катастрофу масштаба Чернобыля, нежели представить, что в следующий момент какая-то часть нас умрет или родится.

Я наклоняюсь и нащупываю пакет с кормом. Пакет шуршит. Хомяк уже урчит от удовольствия. Он знает этот звук.

Удовольствие возникает не тогда, когда мы добились результата. Удовольствие подскакивает, когда мы чувствуем, что он приближается.

Что нами движет? Картинка того, как всё будет, когда мы доделаем. Но вот когда мы достигаем цели, наступает какая-то пустота: кризис цели. Неприятное ощущение, особенно если ты привык к дофаминовому драйву.

Нам всегда мало, мало, мало -- и знаете что? В этом наша сила.

В самом деле, выходит, желание есть страдание. До цели, после цели — оно всё равно тебя настигнет. Другое дело -- как к этому относиться?

Известная на физтехе фраза "dream big, work hard!" -- по сути, призыв: страдай! Повышай интенсивность своего страдания и превращай его в результаты.

Но важно помнить: мотивация не равна успеху. Против лома нет приема, плетью обуха не перешибешь. А вот нервное истощение -- особенно если очень упарываться -- всегда заработать можно.

Внедрение этой идеи в корпоративной среде приводит к очень эффективной эксплуатации работников, которые вкалывают как бешеные, подсаженные на свой дофамин -- а когда выгорают, их увольняют.

Просто заменяют на порцию свежей крови.

В итоге, организация функционирует как вампир. Буквально. Причем, без всяких паранормальных штучек -- не считая, конечно, магии убеждения. Но эту магию делают люди из другого цеха -- мастера культуры, бизнес-спикеры и так далее. Они тоже как бы ни при чем.

И потом, тебе же нравилась твоя работа?