Боясь безумия, которым грозит разуму божественный страх, люди спасаются в ложное смирение, которое лучше было бы назвать приниженностью. Они поспешно расстаются со всем твёрдым и стойким в себе, якобы одолевая свою гордыню. Представляется, что в общем и целом расчёт разумных таков: то, что лежит совсем уже на земле, сожжено не будет. Считать так значит переносить на божество свойство мира, где самое безопасное и надёжное это бесформенное и низкое. В божестве, надо думать, всего надёжнее тонкое и совершенное. И в божественном страхе сохраняется лишь близкое к божеству. Отказываясь от божественных черт в себе и выступая перед испытующим судом якобы в сознании греха и в смирении, на деле приниженной грудой плоти, человек не только будет тем вернее опрокинут и раздавлен безумием ужаса, но ещё и сам на себя его навлекает. Следовало бы наоборот отождествить себя в минуту испытаний с самым высоким, назвать я не самое безобразное, а самое стройное в себе, успеть из обвала выбросить свой невредимый и нетленный образ. Только так ещё можно устоять в рушащемся. От незнания этого современный мир живёт под знаком нависающего абсурда и безумия.

<...> Расчёт на достоинство — лучшее спасение. Отождествление себя с недостойным и несовершенным перед лицом божественного страха вырвет у человека его я, не остановит перед безумием. Вряд ли нужно добавлять, что память о своём истинном образе не то же самое что гордое, лукавое или ленивое ослепление. Оно не требует забвения греха. Наоборот, лишь острое сознание недостоинства состояния я может высветлить истинное достоинство его статуса. Наш промах не в низкой оценке своего состояния (какая ещё мыслима другая), а в отождествлении себя с ним, в признании себя самым низким в себе. У человека есть верх и низ, крайние. Нелепо бороться с низом. Грех не низ, а отождествление себя с низом. Грех иллюзия, будто от низа мы можем избавиться и якобы постепенно избавляемся. Грех и предательство не отождествлять своего статуса с верхом, пока не «преодолели» низа, словно полюс своего существа когда-то можно преодолеть.

Владимир Бибихин
Из записей на тему самопознания

Друзья, я набираю две новые группы глубокого чтения, одну — онлайн, вторую — очно, в Москве. Встречи будут проходить раз в неделю. Стоимость — 6000 рублей за 4 встречи.

Как это выглядит?
За месяц мы прочитываем новую книгу и создаём 4 интересных разговора о том, что прочли. Это не филологический разбор, не «что хотел сказать автор» (хотя и это тоже), это разговоры о том, каким образом идеи великих авторов могут менять нашу жизнь. Это будет попытка (никаких гарантий на этом пути нет) понимания в смысле «понимать значит уметь», попытка увидеть, какие карты мы рисуем, чтобы понимать мир, и какие узоры на этой карте мы считаем своими.

Я уверен, что человека определяет (если человека вообще можно определить) не его работа, не вещи, которыми он владеет, но то, как он проводит досуг, то, чем он занимается, когда нет необходимости. Именно свободными, прекрасными, не-необходимыми на первый взгляд вещами мы и будем заниматься.

Мы будем говорить о том, что представляет собой человек, что за мир вокруг нас, почему люди воюют, а не танцуют, как понимать другого, и возможно ли это, откуда берутся желания, и что с ними делать. Выясним, куда убегает время и что с нами делает искусство. Поймём, как читать книги так, чтобы они не забывались через неделю, а были нашими помощниками на протяжении жизни. Будем заниматься всем тем, что делает нас людьми.

Если хотите участвовать, напишите мне
Если у вас есть вопросы, задайте их
@vvtimkin

Сегодня в 18:00 с Артёмом Новиченковым будем обсуждать, что прочитали за март. А это больше 20 книг.

Трансляция будет на его канале

По сравнению с дикарями, которые называли «людьми» только членов своего племени, наше определение «Человеческого» значительно шире, теперь это понятие универсальное. Собственно, именно это и называют культурой. Сегодня люди — это все люди. В действительности основу такой универсальности составляет просто тавтологическое удвоение — именно в нём «Человеческое» обретает силу нравственного закона и принципа исключения. Ведь «Человеческое» изначально задаёт и своего структурного двойника — Нечеловеческое. Оно, собственно, именно в этом и состоит, так что прогресс Человечности и Культуры есть просто цепь новых и новых дискриминаций, которые объявляют «Других» нечеловечными, то есть несуществующими. Для дикарей, называющих самих себя «людьми», другие представляют собой нечто иное. Для нас же, живущих под знаком Человеческого как универсального понятия, другие суть ничто. В первом случае быть «человеком» — это вызов, так же как быть дворянином; такой статус, переживаемый как завоёванное отличие, высшее качество, не только даёт возможность для обмена с иными, отличными существами — богами, предками, чужеземцами, животными, природой, — он ещё и требует, чтобы его постоянно ставили на карту, прославляли и защищали. Мы же довольствуемся тем, что возводим в ранг универсального понятия абстрактно-родовую ценность, основанную на эквивалентности всех членов рода и на исключении всего прочего. То есть в известном смысле с развитием культуры определение Человеческого неумолимо сужается: каждый «объективный» шаг цивилизации на пути к универсальности соответствует ещё более строгой дискриминации, так что можно предвидеть, что эпоха окончательной универсализации Человека совпадёт с отлучением от этого понятия всех людей — останется сиять в пустоте один лишь чистый концепт.

Жан Бодрийяр
Символический обмен и смерть

Духота и пустота.
Имеют границы и стены.
Каждое столкновение, каждое натыкание — целая боль.
И ведь всё понимаешь,
но...
но всё же...
но как же...
Учишься глотать, словно таблетки,
уговариваешь — так надо, так бывает, у всех так
Просто
Взросление
Просто
раньше было не по-настоящему,
под колпаком
в теплице
того, что зовут любовью родителей.
Уже научился говорить, что это
Всего лишь
Деньги
Стыд
Неспособность —
Продавец своего детства.
Слышали бы тебя
Те, кто жизнь готовы
Те, кто жизнь свою.
Сам себе не принадлежишь
Не хочешь
Чтобы было больно
Не лечишь зубы
Просишь и тебя не лечить;
Есть интернет, там разнообразие
Мнений
Можешь найти своё.
В общем, ответственность —
то, что рассеяно,
в воздухе
Распылено.
Аллергия на громкие слова
Нет веры
Только коучинг,
который для дебилов
Ты не такой
Ты в пустоте
нечем дышать
Значит,
Так надо
Значит,
Судьба
Было бы по-другому,
Было бы
Как там
Как у тех
Как хочется
Как хочется?

20.04.2021

Теперь мне представляется, что главную роль играют любовь и дружба и что без них даже благороднейшие достижения и самые фундаментальные правила становятся блеклыми, пустыми и опасными. Говоря о любви, я не имею в виду абстрактные обязательства — «любовь к правде» или «любовь к человечеству», которые, будучи взяты сами по себе, часто поощряют недалекость и жестокость. И я также не имею в виду быстро истощающиеся фейерверки эмоций. Не могу сказать, что именно я подразумеваю здесь, потому что это может ограничить явление, представляющее из себя вечно переменчивую смесь озабоченности и озарения. Любовь выманивает людей из их ограниченной «индивидуальности», она расширяет их горизонты и преображает каждую вещь на их пути. Но в таком роде любви нет заслуги. Она не подчинена ни воле, ни интеллекту, но является результатом счастливого стечения обстоятельств. Это дар, а не личное достижение.

Пол Фейерабенд
Убийство времени

Чтобы нечто имело смысл, нужна сцена, а чтобы была сцена, нужна иллюзия, минимум иллюзии, сила воображаемого, вызов реальному, то, что нас захватывает, соблазняет, возмущает. Без этого чисто эстетического, мифического, игрового измерения нет даже политической сцены, где нечто могло бы стать событием. И эта минимальная иллюзия исчезла для нас: никакой потребности, никакого правдоподобия нет для нас в событиях, происходящих в Республике Биафра, в Чили, в Польше, в терроризме и инфляции или в ядерной войне. У нас есть лишь суперрепрезентация посредством СМИ, но нет никакого реального представления [imagination]. Всё это для нас просто обсценно, потому что благодаря медиа всё становится зримым, но не созерцаемым, галлюцинацией между строк, всё поглощается так, как вуайерист поглощает секс: на расстоянии. Ни зрители, ни актеры, мы — вуайеристы без иллюзии.

Мы нечувствительны, потому что больше нет эстетики (в строгом смысле) политической сцены, нет ставки, нет правил игры. Ведь информация и медиа являются не сценой, перспективным пространством, где нечто разыгрывается, а экраном без глубины, перфокартой сообщений и сигналов, считывание которой совпадает с самой же перфорацией получателя.

Ничто не может компенсировать эту потерю всякой сцены и всякой иллюзии в автоматической симуляции социального, в автоматической симуляции политического. И особенно в речах политиков: все они вынуждены симулировать в патетической жестикуляции, — порнографы безразличия, чья официальная обсценность лишь дублирует и подчеркивает обсценность мира без иллюзий. Впрочем, всем на это наплевать. Мы находимся в экстазе политики и истории — полностью информированные, но беспомощные, полностью солидарные, но парализованные, полностью застывшие в мировой стереофонии, трансполитизированные заживо.

Жан Бодрийяр
Фатальные стратегии

Артём запускает авторский курс! Надо брать

Зачем мне современное искусство, если у меня есть ожидающие вечерней электрички люди на подмосковной станции Косино?

То, что происходит, настолько преобладает над тем, что мы думаем, настолько опережает наши помыслы, что мы никогда не сможем его настичь и по-настоящему постичь его.

Райнер Мария Рильке

Я вчера стоял на Таганке, весь такой щемящий, задумчивый, грустно-патетически-возвышенный, ждал зелёного света, ветер дул мне в лицо

И вдруг я понял, какое идиотское, должно быть, у меня лицо, и что, в сущности, я жив и иду пить пиво с друзьями; сразу стало бодро и весело внутри

"карта меандера"

карта показывает, как за тысячелетия изменялось русло реки Миссисипи - а ведь за рекой следовала вся жизнь, менялась флора и фауна, и коренные народы переезжали вслед за берегом..
ну а попытки её ограничить, конечно, не увенчались успехом

по-моему, это очень красиво.

1944 год, Гарольд Фиск

Перечитываю Берна, и вот что скажу.

Книга «Игры, в которые играют люди» написана в 1964 году, и до сих пор популярна. Более того, она всё так же актуальна: примеры сложностей человеческого общения, с которыми сталкивались американцы шестидесятых, повсеместно встречаются и у нас. Читаем и восклицаем: «всё, как у меня в семье/на работе».

Автор сам же и даёт нам ответ, почему так: «Игры передаются от поколения к поколению. Любимая игра каждого человека уходит корнями в прошлое — к его родителям, дедам и бабушкам, а побегами — в будущее, к его детям; они, в свою очередь, если не последует вмешательства извне, передадут эту игру своим внукам. Таким образом, анализ игр обретает историческую глубину, обращаясь в прошлое на сто лет и надёжно проецируясь в будущее по крайней мере на пятьдесят лет».

Однако, главной целью человека Берн провозглашает достижение личной независимости: «прежде всего необходимо отбросить племенные или семейные традиции, потом освободиться от влияния родителей, а также от влияния социального и культурного окружения. То же самое относится к требованиям современного общества в целом. Затем полностью или частично нужно принести в жертву преимущества, которые даёт непосредственное социальное окружение».

Звучит чудесно. Освободимся от навязанных догм, норм и стереотипов и заживём — искренне, чисто и своими головой и чувствами.

То, что призыв к свободе до сих пор актуален, показывает, что либо потребность в свободе — знак тлеющей революции против угнетателей (с послевоенного времени и до сегодняшнего дня кладём всё в один котёл: деколонизация, войны на дальнем востоке, Куба, Прага, Париж, Калифорния, берлинская стена, феминизм, Wikileaks, occupy, BLM, вот это всё), и однажды таки «...весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим...», либо что свобода — корневая потребность человека, не-экономического, не-социального существа, играющего и творящего себя и свою жизнь.

Первый подход — социологический, или политический, или экономический, или зоологический: создайте правильные условия, и всё будет в порядке. Человек свободен, пока его не угнетают. Более того, человек не может быть свободен в условиях угнетения. Человек — продукт социального, вот это всё. Но Берн прямо говорит: «освободиться от влияния социального и культурного окружения».

Другой — экзистенциальный, не имеющий основания ни в чём, кроме самого человека. И это позиция радикальной свободы, свободы не как оппозиции заключению под стражу или угнетению, но как тождественности самому себе. Условием свободы у Берна является то, что мы называем непочтительностью, невоспитанностью, опасностью. Мамардашвили то же самое называет риском. Рисковать может только свободный человек, и только собой, вступая в пространство без гарантий, в пространство, со-держащееся только его верой (всегда без-основной, абсурдной), в пространство своей свободы. Она — единственная цель и смысл самой себя. В этом пространстве обретаются князь Мышкин, Сократ, Христос.

И здесь — важнейший вопрос к книге Берна и всей психологии в целом: что делать с этой свободой, к которой мы все так стремимся? И ответа у психологии нет. Она не может ответить на вопрос «зачем?», как и наука в принципе. Устранив философию и богословие как «ненаучные», наука стала отвечать за всё, не имея к этому ни желания, ни возможности.

Берн пишет: «некоторым счастливчикам дано нечто, не входящее в рамки любых классификаций поведения: это и осознание настоящего, и спонтанность, и нечто более ценное, чем любые игры, — подлинная близость. Но для неподготовленного человека все три возможности могут быть пугающими и даже опасными (!). Возможно, для большинства лучше оставаться такими, какие они есть, и искать решение своих проблем в сотрудничестве с себе подобными, в том, что мы называем «общностью». Это может означать, что для человечества в целом нет надежды, но для отдельного человека она есть». Конец книги. За это её и люблю.

Или, всё то же самое у Гребенщикова, только гораздо лаконичнее:

Я ушёл от закона,
Но так и не дошёл до любви

Реальный человек может быть определён следующим образом: это тот, кто действует спонтанно, но рационально и достойно и учитывает при этом интересы других людей. Тот же, кто действует по формуле, не может считаться реальным человеком.

Эрик Берн
Люди, которые играют в игры

Современное государство обращается с вопросом: «Свобода — для чего?» к своим гражданам — я хочу сказать, к своим налогоплательщикам, поскольку почти повсюду налогоплательщик заменил гражданина. «Свобода — зачем она? Для чего она вам, дураки? Дайте мне ещё немного времени, работайте усердно, и скоро я полностью возьму на себя заботу о вас, застрахую вас от всякого риска (разумеется, кроме одного: потери свободы), буду вас женить, воспитывать ваших детей, чего же вам ещё? Свобода — зачем она? Взяв на себя труд ещё и думать за вас, я отлично сумею быть свободным вместо вас».

Зачем нужна свобода? Именно этот вопрос задаёт роду человеческому современный мир, ибо я утверждаюсь в мысли, что это тоталитарно-концентрационный мир в стадии формирования: с каждым днём он оказывает всё более сильное давление на свободного человека, подобно льду, который берет в тиски корабль и сдавливает его, пока не лопнет корпус.

Жорж Бернанос
Свобода... для чего?

* Самое характерное слово немецкого Романтизма, Sehnsucht можно перевести как «томление», «тоска». Это не Heimweh, то есть «ностальгия» («weh» — «горесть» и «heim» — «домой», то есть «желание возвратиться» к прошедшему, но определимому счастью); это желание, которое никогда не сможет достигнуть своей цели, так как она неведома, так как нет стремления познать ее: это «страсть, мания» («sucht») «желания» («sehnen»). Но даже сам глагол Sehnen очень часто обозначает неосуществимое стремление, потому что оно является неопределенным, — жаждать все и ничего одновременно. Sehnsucht это поиск самого желания, это желание жаждать; порыв, который чувствуется как неутолимый и который именно через это находит в себе свое удовлетворение.

Как психологический факт, романтистское сознание не укрепляется поверх разума и не является чувством особенной непосредственности, интенсивности или страсти. Это не меланхолично-созерцательное состояние; это, скорее, относится к уровню восприимчивости, которая проявляется как излишняя и перманентная впечатлительность, раздражительность и реактивность.

Именно в романтистской восприимчивости доминирует склонность к нерешительности и двойственности; беспокойство и волнение находят удовольствие в себе и сами исчерпываются.

«Жаждущий жаждать», то есть жить в состоянии чистого (потому что неосуществимого) желания, романтист страдает от своей чувствительности, которая является слишком острой и которая, в свою очередь, им же еще больше обостряется. Романтист живет во власти впечатлений постоянно разных и контрастирующих между собой; он им предается с тайным удовольствием и очень часто, даже не зная, сам их создает. Романтик, прежде всего, это человек дилемм, которые он никогда не старается разрешить или даже если и решил, создает новые, потому как неразрешимая дилемма есть форма его существования.

Английский поэт, Перси Биши Шелли дал очень точное, поэтическое определение концепции Sehnsucht: «это желание ночной бабочки долететь до звезды».

— Пятигорский на днях рассказывал о своих ощущениях в начале пятидесятых, когда готовились расправиться с евреями...

— Это было в 1957 году, и папочка был тяжело болен. У него были дикие боли. И я, чтобы его отвлечь, рассказывал ему разные вещи и, в частности, коснулся вот этого самого еврейского ожидания погромов, разгрома, высылки всех в Биробиджан, всего этого... Он сказал мне: «Женя, пока я жив, чтобы ты мне ни слова об этом не говорил. Надо жить в ощущении того, что ты живой человек на земле живого человека. И больше ничего». Выходить за рамки ощущения того, что ты живой человек на земле, данной живому человеку, — этого нельзя делать.

Интервью с Евгением Борисовичем Пастернаком
Rigas laiks - Весна 2021

Терапия - это пространство, куда человек приходит за всемогуществом, а уходит с ограничениями. И это позволяет ему жить более полной жизнью.

Каждый человек в детстве проходит через стадию эгоцентризма. Маленький ребенок ощущает себя и центром вселенной, и единым целым со вселенной, а все, что происходит вокруг - результатом своих желаний. Это переживание магических изменений в мире силой мысли. На определенной стадии эта фантазия абсолютно нормальна. В дальнейшем она проходит через череду трансформаций, пока человек не приходит к осознанию: в реальности есть ограничения. По этому поводу я часто вспоминаю цитату из стэнд-апа британского комика Эдди Иззарда: “Говорят, нет ничего невозможного. Попробуйте съесть чертовы Гималаи!”

Частично фантазия о всемогуществе остается с нами в виде чувства субъективного контроля и своей компетентности. Но бывает, что сила этой фантазии слишком велика и личность человека организовывается вокруг нее. А еще бывает, что вокруг этой фантазии организовывается культура. Локальная - например, всемогущее достигаторство является базовой ценностью в семье или социальной группе (привет спортивным и не только секциям нашего детства с их “нет слова “не могу”, есть слово “не хочу”). Или глобальная - далеко ходить не надо, давайте наскоро прогуляемся по блогам о мотивирующей мотивации и эффективной эффективности.

Если идея всемогущества подогревалась средой, то со временем она может превратиться в тяжеленного упыря на шее, который пьет жизненные соки. Невозможно - а ты сделай. Иди-иди, откуси от Гималаев. Не получилось? Наверное, плохо кусал. Сходи на курсы по поглощению гор, а лучше - в коучинг. Или на психотерапию.

Человек приходит к терапевту и говорит: “ У меня слабые челюсти и зубы так себе, может, есть какие-то тайные техники прокачки жевательных мышц ну или хоть титановые фиксы поставим?”. А там уже все жевательные мышцы так прокачаны, что в вечном спазме и болят. И зубы такие, что могут основательно искусать две трети мира.

Иногда за запросом “давайте прокачаем меня в этом месте” стоит потребность расслабиться. Иногда чтобы расслабиться, нужно признать свои и чужие ограничения. Высвободится много сил, которые уходили на то, чтобы пытаться сделать невозможное. А если вместо этого изыскивать где-то дополнительные силы, то они мигом сольются туда же, куда уже вложена уйма ресурсов. В поедание Гималаев, как бы оно ни выглядело. А выглядит по-разному. От “быть всегда на позитиве” до “носить длинную юбку, чтобы муж стал успешным”, от “чтобы меня не задевали новости” до “всегда достигать поставленных целей”.

Когда в мире нет никаких ограничений, то нет и ничего своего. Это, по сути, детское состояние, когда ребенок переживает себя как единое целое со всем миром. Не бывает понятия “свое” без понятия “чужое” и наоборот. Зато когда появляется “чужое” и “невозможное” - появляется и “свое”, и “возможное”, и выбор вкладывать силы именно в это.

Мне в полдень пришла на ум крепко сплетенная сеть опыта, которая тонет в момент смерти: все эти факты, данные, встречи, выученное, увиденное, беседы, чтение, географические и исторические ландшафты, мода с ее глупостями, деяния и преступления, нюансы, колорит которых блекнет еще при жизни. Все это должно погибнуть; узлы и петли растворяются в воде.

Но тогда высвобождается то, что мы, часто о том не догадываясь, этой сетью поймали. Волна познается в море.

(Ernst Jünger. Siebzig verweht, 1965-1970)