Шаши Мартынова и Макс Немцов, которых я нежно люблю, от имени dodo press запустили краудфандинговую программу, направленную на издание шести важных и, по их мнению, незаслуженно забытых или пропущенных в современной России, зарубежных текстов. Среди них - Бротиган, о котором я уже писал (и с ним я познакомился благодаря чтению его стихов Максом Немцовым вслух в собственном переводе на территории Додо), а об остальных пяти я даже и не слышал (что, конечно, стыд и позор). Но для подобного ликбеза и создаётся эта программа. Впрочем, до Додо (дододо!) я и о Пинчоне с Пёрсигом не слышал, что не мешало мне себя считать вполне образованным молодым человеком.
По этому поводу с ними пообщался Александр Гаврилов, а вся эта радость вышла на Теориях. Ссылку даю. Читайте, ибо подобная страсть к чему угодно заразительна и питательна.
А вообще, Додо - это какое-то волшебное место в Москве, абсолютно параллельное мегаполису, существующее вне его, что замечательно. У кого есть физическая возможность, очень советую попробовать их «секту книгочитателей», скоро начнется третий сезон.
http://theoryandpractice.ru/posts/14604-my-rabotaem-s-roditelyami-sovremennoy-literatury-razgovor-kritika-aleksandra-gavrilova-s-izdatelyami-maksom-nemtsovym-i-shashi-martynovoy
По этому поводу с ними пообщался Александр Гаврилов, а вся эта радость вышла на Теориях. Ссылку даю. Читайте, ибо подобная страсть к чему угодно заразительна и питательна.
А вообще, Додо - это какое-то волшебное место в Москве, абсолютно параллельное мегаполису, существующее вне его, что замечательно. У кого есть физическая возможность, очень советую попробовать их «секту книгочитателей», скоро начнется третий сезон.
http://theoryandpractice.ru/posts/14604-my-rabotaem-s-roditelyami-sovremennoy-literatury-razgovor-kritika-aleksandra-gavrilova-s-izdatelyami-maksom-nemtsovym-i-shashi-martynovoy
Forwarded from Что читать
Проблема одиночества сегодня, в век массовых и молниеносных коммуникаций, становится все более насущной для миллионов людей. Христианство принесло равенство между одиночеством и уникальностью. Уникальность всегда одинока – этот постулат был утвержден в Христе и распространялся на всех, кто хочет ему следовать. Не случайно апостол Павел считал брак уделом слабых, ибо сильные могут оставаться одни. Отказываясь от мира, человек становится одиноким для мира, но не одиноким по сути – рядом с ним всегда был Бог.
Одиночество перестало пугать (в античность одиночества боялись), одиночки (аскеты, анахореты, затворники, странники) стали примером отношения к жизни. Создатели исихазма сумели сформировать тип человека, «одинокого в толпе», остающегося один на один с собой и Богом даже в многолюдном сборище.
С упадком христианства одиночества опять начинают бояться, в XIXвеке в европейской философии возникает немыслимый ранее вопрос «зачем быть одиноким?» (ответ на этот вопрос в прошлом столетии давали многие – от Соловьева и Штирнера до Сартра, Камю и Мамардашвили), вся советская идеология строится на отталкивании от одиночества с помощью преувеличенного значения коллектива в жизни человека. Одиночество уходит из жизни в литературу - Гамлет, Тристан, Фауст, Зигфрид, Парцеваль, бегущий из Москвы Чацкий, «чужой для всех» Онегин, Печорин, Обломов, Ромашов… Особенно остро это ощущалось сто лет назад. Мандельштам («Нет, никогда ничей я не был современник»), Маяковский («какой я к черту попутчик? Ни души не шагает рядом»), Хлебников, герои Чаплина.
После почти 80 лет вынужденного коллективизма, когда в одиночество только лишь ссылали и выбрасывали (Пастернак, Шостакович, Зощенко, Ахматова) опять наступает эпоха одиночек и одиночества, что почувствовал даже Путин: «После смерти Махатмы Ганди и поговорить не с кем».
Сегодня, в условиях сетевого коллективизма (а это похуже, чем партийный коллективизм) одиночество становится разновидностью протеста. Особенно, когда вместо форм остались одни оболочки, знаки - художник не рисует, писатель не пишет, читатель не читает, музыкант не играет, певец не поет, политик не занимается политикой. Мазня на полотне – знак. Мат – знак. Дорогой драндулет, телефон, сумка – знак. То есть молчание. То есть немые неучи и невежды находятся в основе мейнстрима и все держится только тотальной порукой посредственностей, поскольку никто не умеет ничего и именно это и объединяет.
Одинокий человек в такой ситуации сродни обратной перспективе. Не знак, а образ. Не молчит, а говорит, соединяя визуальность с языковой образностью. Методы СМИ и власти на него не действуют, система настолько огромна, что не может раздавить одного (мышь копной не придавишь), поэтому людей нужно объединять любой ценой. Посредственности (то есть единицы толпы) говорят только о том, что интересно им. Одиночка может сказать то, что интересно другим, он лучше видит, ему не заслоняют поле видимости чужие спины. Поэтому если слышишь какое-то яркое, нетривиальное высказывание, можешь быть уверен – это говорит одиночество.
Не случайно сегодня государством (ами) утверждается античное отношение к одиночеству (вообще античность сегодня проглядывает во многом), как к противостоянию всякой социальности и оттого оно наделяется чаще всего негативными характеристиками. С точки зрения античности, Homo solus aut Deus, aut daemon – человек или бог или демон, или гордец, или изгой и достоин порицания и жалости. Сегодня на Западе уже всерьез считают (цитируем заключение по делу Брейвика) «По мнению психиатров, в ситуации, когда подавляющее большинство молодых людей активно пользуются блогами и социальными сетями, принципиальное отсутствие аккаунтов и какой-либо информации о себе в сети может свидетельствовать об опасных отклонениях».
Литературы об одиночестве множество (как художественной, так и научной). Возьмем на себя смелость выбрать лишь одну книгу авторов, которые больше 20 лет занимаются проблемами одиночества. Это Н.Е.Покровский и Г.В.Иванченко. Универсум одиночества: социологические и психологические очерки. М., 2008.
Одиночество перестало пугать (в античность одиночества боялись), одиночки (аскеты, анахореты, затворники, странники) стали примером отношения к жизни. Создатели исихазма сумели сформировать тип человека, «одинокого в толпе», остающегося один на один с собой и Богом даже в многолюдном сборище.
С упадком христианства одиночества опять начинают бояться, в XIXвеке в европейской философии возникает немыслимый ранее вопрос «зачем быть одиноким?» (ответ на этот вопрос в прошлом столетии давали многие – от Соловьева и Штирнера до Сартра, Камю и Мамардашвили), вся советская идеология строится на отталкивании от одиночества с помощью преувеличенного значения коллектива в жизни человека. Одиночество уходит из жизни в литературу - Гамлет, Тристан, Фауст, Зигфрид, Парцеваль, бегущий из Москвы Чацкий, «чужой для всех» Онегин, Печорин, Обломов, Ромашов… Особенно остро это ощущалось сто лет назад. Мандельштам («Нет, никогда ничей я не был современник»), Маяковский («какой я к черту попутчик? Ни души не шагает рядом»), Хлебников, герои Чаплина.
После почти 80 лет вынужденного коллективизма, когда в одиночество только лишь ссылали и выбрасывали (Пастернак, Шостакович, Зощенко, Ахматова) опять наступает эпоха одиночек и одиночества, что почувствовал даже Путин: «После смерти Махатмы Ганди и поговорить не с кем».
Сегодня, в условиях сетевого коллективизма (а это похуже, чем партийный коллективизм) одиночество становится разновидностью протеста. Особенно, когда вместо форм остались одни оболочки, знаки - художник не рисует, писатель не пишет, читатель не читает, музыкант не играет, певец не поет, политик не занимается политикой. Мазня на полотне – знак. Мат – знак. Дорогой драндулет, телефон, сумка – знак. То есть молчание. То есть немые неучи и невежды находятся в основе мейнстрима и все держится только тотальной порукой посредственностей, поскольку никто не умеет ничего и именно это и объединяет.
Одинокий человек в такой ситуации сродни обратной перспективе. Не знак, а образ. Не молчит, а говорит, соединяя визуальность с языковой образностью. Методы СМИ и власти на него не действуют, система настолько огромна, что не может раздавить одного (мышь копной не придавишь), поэтому людей нужно объединять любой ценой. Посредственности (то есть единицы толпы) говорят только о том, что интересно им. Одиночка может сказать то, что интересно другим, он лучше видит, ему не заслоняют поле видимости чужие спины. Поэтому если слышишь какое-то яркое, нетривиальное высказывание, можешь быть уверен – это говорит одиночество.
Не случайно сегодня государством (ами) утверждается античное отношение к одиночеству (вообще античность сегодня проглядывает во многом), как к противостоянию всякой социальности и оттого оно наделяется чаще всего негативными характеристиками. С точки зрения античности, Homo solus aut Deus, aut daemon – человек или бог или демон, или гордец, или изгой и достоин порицания и жалости. Сегодня на Западе уже всерьез считают (цитируем заключение по делу Брейвика) «По мнению психиатров, в ситуации, когда подавляющее большинство молодых людей активно пользуются блогами и социальными сетями, принципиальное отсутствие аккаунтов и какой-либо информации о себе в сети может свидетельствовать об опасных отклонениях».
Литературы об одиночестве множество (как художественной, так и научной). Возьмем на себя смелость выбрать лишь одну книгу авторов, которые больше 20 лет занимаются проблемами одиночества. Это Н.Е.Покровский и Г.В.Иванченко. Универсум одиночества: социологические и психологические очерки. М., 2008.
Forwarded from Пришла и говорю
текст Анатолия Наймана о Викторе Голявкине. Совершенно замечательном и совершенно неоцененном писателе.
Вот, из "Удивительных детей":
"Я всё думал, как бы сбежать, но тут вдруг выскакивают ещё несколько таких же сумасшедших, а этот сумасшедший орёт:
— Хватай его, ребята!
Эти новые сумасшедшие остановились, и один говорит:
— Да это не наш, ребята!
Не хватает, думаю, ещё вашим быть." http://arzamas.academy/mag/349-golyavkin
Вот, из "Удивительных детей":
"Я всё думал, как бы сбежать, но тут вдруг выскакивают ещё несколько таких же сумасшедших, а этот сумасшедший орёт:
— Хватай его, ребята!
Эти новые сумасшедшие остановились, и один говорит:
— Да это не наш, ребята!
Не хватает, думаю, ещё вашим быть." http://arzamas.academy/mag/349-golyavkin
Arzamas
Поэт Анатолий Найман о писателе Викторе Голявкине
Рассказ о легендарном авторе, которого нужно заново открыть
Да, это безумие - писать анонс статьи о Мишеле Фуко, говорящем о безумии в 11 вечера. Но сегодня пятница. А это уже отличный повод для безумия.
http://gorky.media/context/velikoe-zatochenie/
http://gorky.media/context/velikoe-zatochenie/
Обещал вам Розанова, а сам не пишу. Непорядок-с.
Русские, как известно, во всё умеют воплощаться. Однажды они воплотились в Дюма-fils. И поехал с чувством настоящего француза изучать Россию и странные русские нравы. Когда на границе спросили его фамилию, он ответил скромно:
-Боборыкин.
Самое важное в Боборыкине, что он ни в чём не встречает препятсвия…
Боборыкина «в затруднении» я не могу себе представить. Всем людям трудно, одному Боборыкину постоянно легко, удачно; и, я думаю, самые трудноперевариваемые вещества у него легко перевариваются.
Минутка стёба над великим русским писателем Боборыкиным закончилась, дальше серьезно.
Моя кухонная книжка (приход-расход) стоит «Писем Тургенева к Виардо». Это - другое, но это такая же ось мира и, в сущности, такая же поэзия.
Сколько усилий! бережливости! страха не переступить «черты»! и - удовлетворения, когда «к 1-му числу» сошлись концы с концами.
Приятно стоять «выше морали» и на просьбы кредиторов - по-наполеоновски размахнуться и гордо ответить: «Не плачу». Но окаянно, когда мне не платят; а за «ближними» есть должишки. Перебиваюсь, жду. Не знаю, как выйти из положения: в мелочной задолжал. Не обращаться же к приставу, хоть и подумываю.
Да, я коварен, как Цезарь Борджиа: и про друзей своих черт знает что говорю. Люблю эту черную измену, в которой блестят глаза демонов. Но ужасно неприятно, что моя квартирная хозяйка распространяет по лестнице сплетню, будто я живу с горничной, — и дворники «так запанибрата» смотрят на меня, как будто я уже и не барин.
Я барин. И хочу, чтобы меня уважали как барина.
До «Ницшеанской свободы» можно дойти, только «пройдя через барина». А как же я «пройду через барина», когда мне долгов не платят, по лестнице говорят гадости, и даже на улице кто-то заехал в рыло, т. е. попал мне в лицо, и, когда я хотел позвать городового, спьяна закричал:
— Презренный, ты не знаешь новой морали, по которой давать ближнему в ухо не только не порочно, но даже добродетельно.
Я понимаю, что это так, если я даю. Но когда мне дают?..
Может быть.
(ночь).
В.В. Розанов, «Опавшие листья. Короб первый»
Русские, как известно, во всё умеют воплощаться. Однажды они воплотились в Дюма-fils. И поехал с чувством настоящего француза изучать Россию и странные русские нравы. Когда на границе спросили его фамилию, он ответил скромно:
-Боборыкин.
Самое важное в Боборыкине, что он ни в чём не встречает препятсвия…
Боборыкина «в затруднении» я не могу себе представить. Всем людям трудно, одному Боборыкину постоянно легко, удачно; и, я думаю, самые трудноперевариваемые вещества у него легко перевариваются.
Минутка стёба над великим русским писателем Боборыкиным закончилась, дальше серьезно.
Моя кухонная книжка (приход-расход) стоит «Писем Тургенева к Виардо». Это - другое, но это такая же ось мира и, в сущности, такая же поэзия.
Сколько усилий! бережливости! страха не переступить «черты»! и - удовлетворения, когда «к 1-му числу» сошлись концы с концами.
Приятно стоять «выше морали» и на просьбы кредиторов - по-наполеоновски размахнуться и гордо ответить: «Не плачу». Но окаянно, когда мне не платят; а за «ближними» есть должишки. Перебиваюсь, жду. Не знаю, как выйти из положения: в мелочной задолжал. Не обращаться же к приставу, хоть и подумываю.
Да, я коварен, как Цезарь Борджиа: и про друзей своих черт знает что говорю. Люблю эту черную измену, в которой блестят глаза демонов. Но ужасно неприятно, что моя квартирная хозяйка распространяет по лестнице сплетню, будто я живу с горничной, — и дворники «так запанибрата» смотрят на меня, как будто я уже и не барин.
Я барин. И хочу, чтобы меня уважали как барина.
До «Ницшеанской свободы» можно дойти, только «пройдя через барина». А как же я «пройду через барина», когда мне долгов не платят, по лестнице говорят гадости, и даже на улице кто-то заехал в рыло, т. е. попал мне в лицо, и, когда я хотел позвать городового, спьяна закричал:
— Презренный, ты не знаешь новой морали, по которой давать ближнему в ухо не только не порочно, но даже добродетельно.
Я понимаю, что это так, если я даю. Но когда мне дают?..
Может быть.
(ночь).
В.В. Розанов, «Опавшие листья. Короб первый»
Forwarded from unpublished
В книге Скотта Стоссела «Век тревожности. Страхи, надежды, неврозы и поиски душевного покоя» интересный исторический экскурс на тему восприятия тревожности.
«В апреле 1869 г. молодой нью-йоркский врач Джордж Миллер Бирд в статье для Boston Medical and Journal вывел термин для нового и, по его мнению, специфически американского заболевания, обнаруженного у 30 его пациентов. Заболевание это он назвал неврастенией — от греческого neuro (“нерв”) и astheneia (“слабость”).
Бирд доказывал, что неврастения (иногда он использовал синоним — “нервное истощение”) поражает преимущественно амбициозных, социально мобильных представителей городского среднего и высшего класса, особенно “работников умственного труда почти в каждой семье северных и восточных штатов”, нервная система которых не выдерживает стремительных темпов американской модернизации.
“В прежние времена человек шел по стопам отца, поколение за поколением, почти не имея возможности, а значит, и не теша себя мыслью повысить свой социальный статус, — писал в 1893 г. коллега Бирда А. Рокуэлл в New York Medical Journal. — Теперь же, напротив, человеку не дает покоя возможность подняться выше, и жизнь превращается в гонку, суету и волнение. Таким образом, очевидно, что основная причина неврастении в нашей стране — сама цивилизация и все ее атрибуты — железные дороги, телеграф, телефон, периодическая печать, мириадами способов усиливающие бурление мысли и беспокойство“».
Но, если обратить внимание на историческую статистику к настоящему времени, даже учитывая то, что неврастения заменена на целый список разного вида тревожностей, а диагностика сильно изменилась, то выходит, что мы живем в самом тревожном веке за всю историю. Как так получается, если сейчас, несмотря на экономические срывы и мировые кризисы, — эпоха беспрецедентного материального благополучия?
«Уровень жизни индустриализованного Запада в среднем выше, чем когда-либо, вероятность ранней смерти у нас гораздо ниже, чем у предков; нам почти не грозят такие напасти, как оспа, цинга, пеллагра, полиомиелит, туберкулез, рахит и стаи голодных волков, не говоря уже о трудностях существования без антибиотиков, электричества и канализации. Жизнь стала легче во многих отношениях. Значит, и тревожность должна уменьшаться? Видимо, рост средних показателей тревожности стал ценой — отчасти и условием — прогресса и улучшения материального благосостояния».
Не менее интересный ответ по поводу роста тревожности, который мне напомнил лекцию TED о парадоксе выбора — чем шире выбор, тем сильнее страхи:
«Нам, сегодняшним, особенно в западных государствах капиталистической демократии, предоставлен, возможно, самый широкий за всю историю выбор: мы вольны выбирать место жительства, партнеров и спутника жизни, профессию и род деятельности, личный стиль. “Главная проблема американца — выбор, — писал в 1970 г. покойный социолог Флип Слейтер. — Каждый день американцы вынуждены принимать больше решений — при меньшем количестве “данностей”, более расплывчатых критериях, меньшей стабильности окружающего мира, меньшей опоре на общественное устройство, чем любой другой народ за всю историю”».
«Возможно, Средние века были относительно свободны от невротической тревоги, поскольку такую роскошь в этой короткой и тяжелой жизни никто не мог себе позволить. Личность отождествлялась с ее ролью в обществе; это был крестьянин, ремесленник или рыцарь, но не индивид, который по своему выбору занимается тем или иным делом».
Предполагаю, что восприятие тревожности и депрессии, как того, от чего человек запросто может отказаться — «вот раньше-то ничего такого не было, а сейчас людям просто заняться нечем, они и страдают», основано на том самом поверхностном историческом экскурсе, только углубляясь в который начинаешь понимать гораздо больше о том, что именно происходило с человеком, обществом, и почему в настоящее время о психических расстройствах стоит знать гораздо больше.
«В апреле 1869 г. молодой нью-йоркский врач Джордж Миллер Бирд в статье для Boston Medical and Journal вывел термин для нового и, по его мнению, специфически американского заболевания, обнаруженного у 30 его пациентов. Заболевание это он назвал неврастенией — от греческого neuro (“нерв”) и astheneia (“слабость”).
Бирд доказывал, что неврастения (иногда он использовал синоним — “нервное истощение”) поражает преимущественно амбициозных, социально мобильных представителей городского среднего и высшего класса, особенно “работников умственного труда почти в каждой семье северных и восточных штатов”, нервная система которых не выдерживает стремительных темпов американской модернизации.
“В прежние времена человек шел по стопам отца, поколение за поколением, почти не имея возможности, а значит, и не теша себя мыслью повысить свой социальный статус, — писал в 1893 г. коллега Бирда А. Рокуэлл в New York Medical Journal. — Теперь же, напротив, человеку не дает покоя возможность подняться выше, и жизнь превращается в гонку, суету и волнение. Таким образом, очевидно, что основная причина неврастении в нашей стране — сама цивилизация и все ее атрибуты — железные дороги, телеграф, телефон, периодическая печать, мириадами способов усиливающие бурление мысли и беспокойство“».
Но, если обратить внимание на историческую статистику к настоящему времени, даже учитывая то, что неврастения заменена на целый список разного вида тревожностей, а диагностика сильно изменилась, то выходит, что мы живем в самом тревожном веке за всю историю. Как так получается, если сейчас, несмотря на экономические срывы и мировые кризисы, — эпоха беспрецедентного материального благополучия?
«Уровень жизни индустриализованного Запада в среднем выше, чем когда-либо, вероятность ранней смерти у нас гораздо ниже, чем у предков; нам почти не грозят такие напасти, как оспа, цинга, пеллагра, полиомиелит, туберкулез, рахит и стаи голодных волков, не говоря уже о трудностях существования без антибиотиков, электричества и канализации. Жизнь стала легче во многих отношениях. Значит, и тревожность должна уменьшаться? Видимо, рост средних показателей тревожности стал ценой — отчасти и условием — прогресса и улучшения материального благосостояния».
Не менее интересный ответ по поводу роста тревожности, который мне напомнил лекцию TED о парадоксе выбора — чем шире выбор, тем сильнее страхи:
«Нам, сегодняшним, особенно в западных государствах капиталистической демократии, предоставлен, возможно, самый широкий за всю историю выбор: мы вольны выбирать место жительства, партнеров и спутника жизни, профессию и род деятельности, личный стиль. “Главная проблема американца — выбор, — писал в 1970 г. покойный социолог Флип Слейтер. — Каждый день американцы вынуждены принимать больше решений — при меньшем количестве “данностей”, более расплывчатых критериях, меньшей стабильности окружающего мира, меньшей опоре на общественное устройство, чем любой другой народ за всю историю”».
«Возможно, Средние века были относительно свободны от невротической тревоги, поскольку такую роскошь в этой короткой и тяжелой жизни никто не мог себе позволить. Личность отождествлялась с ее ролью в обществе; это был крестьянин, ремесленник или рыцарь, но не индивид, который по своему выбору занимается тем или иным делом».
Предполагаю, что восприятие тревожности и депрессии, как того, от чего человек запросто может отказаться — «вот раньше-то ничего такого не было, а сейчас людям просто заняться нечем, они и страдают», основано на том самом поверхностном историческом экскурсе, только углубляясь в который начинаешь понимать гораздо больше о том, что именно происходило с человеком, обществом, и почему в настоящее время о психических расстройствах стоит знать гораздо больше.
Суть «нашего времени» — что оно все обращает в шаблон, схему и фразу. Проговорили великие мужи. Был Шопенгауэр: и «пессимизм» стал фразою. Был Ницше: и «Антихрист» его заговорил тысячею лошадиных челюстей. Слава Богу, что на это время Евангелие совсем перестало быть читаемо: случилось бы то же.
Из этих оглоблей никак не выскочишь.
— Вы хотите успеха?
— Да.
— Сейчас. Мы вам изготовим шаблон.
— Да я хотел сердца. Я о душе думал.
— Извините. Ничего, кроме шаблона.
— Тогда не надо… Нет, я лучше уйду. И заберу свою бедность с собою.
Отстаивай любовь свою ногтями, отстаивай любовь свою зубами. Отстаивай ее против ума, отстаивай ее против власти. Будь крепок любви — и Бог тебя благословит. Ибо любовь — корень жизни. А Бог есть жизнь.
Дети, вам вредно читать Шерлока Холмса.
И, отобрав пачку, потихоньку зачитываюсь сам.
В каждой — 48 страничек. Теперь «Сиверская — Петербург» пролетают как во сне. Но я грешу и «на сон грядущий», иногда до 4-го часу утра. Ужасные истории.
Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июня, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа (не надо снимать) — вот мое «17-е октября». В этом смысле я «октябрист».
(в купальне).
Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком».
Люблю чай; люблю положить заплаточку на папиросу (где прорвано). Люблю жену свою, свой сад (на даче). Никогда не волнуюсь и никуда не спешу.
Такого «мирного жителя» дай Бог всякому государству. Грехи? Так ведь кто же без грехов.
Не понимаю. Гнев, пыл, комья грязи, другой раз булыжник. Просто целый «водоворот» около дремлющей у затонувшего бревна рыбки.
И рыбка — ясная. И вода, и воздух. Чего им нужно?
В.В. Розанов, «Опавшие листья. Короб первый»
Из этих оглоблей никак не выскочишь.
— Вы хотите успеха?
— Да.
— Сейчас. Мы вам изготовим шаблон.
— Да я хотел сердца. Я о душе думал.
— Извините. Ничего, кроме шаблона.
— Тогда не надо… Нет, я лучше уйду. И заберу свою бедность с собою.
Отстаивай любовь свою ногтями, отстаивай любовь свою зубами. Отстаивай ее против ума, отстаивай ее против власти. Будь крепок любви — и Бог тебя благословит. Ибо любовь — корень жизни. А Бог есть жизнь.
Дети, вам вредно читать Шерлока Холмса.
И, отобрав пачку, потихоньку зачитываюсь сам.
В каждой — 48 страничек. Теперь «Сиверская — Петербург» пролетают как во сне. Но я грешу и «на сон грядущий», иногда до 4-го часу утра. Ужасные истории.
Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июня, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа (не надо снимать) — вот мое «17-е октября». В этом смысле я «октябрист».
(в купальне).
Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком».
Люблю чай; люблю положить заплаточку на папиросу (где прорвано). Люблю жену свою, свой сад (на даче). Никогда не волнуюсь и никуда не спешу.
Такого «мирного жителя» дай Бог всякому государству. Грехи? Так ведь кто же без грехов.
Не понимаю. Гнев, пыл, комья грязи, другой раз булыжник. Просто целый «водоворот» около дремлющей у затонувшего бревна рыбки.
И рыбка — ясная. И вода, и воздух. Чего им нужно?
В.В. Розанов, «Опавшие листья. Короб первый»
Forwarded from РАЗВИВЕЙШН
Превосходная цитата из книги «Эссенциализм» полностью изменила мой подход к принятию решений. Звучит она следующим образом:
Если не очевидно, что это «да», то очевидно, что это «нет».
Теперь намного проще принимать решения, не так ли?
http://blog.skaplichniy.ru/all/make-decision/
Если не очевидно, что это «да», то очевидно, что это «нет».
Теперь намного проще принимать решения, не так ли?
http://blog.skaplichniy.ru/all/make-decision/
blog.skaplichniy.ru
Как принимать решения
В каждой прочитанной книге я нахожу интересные моменты, которые закидываю в заметки...
Forwarded from Абракадабра
Ссылка, которая на пару минут остановит ваш загруженный день
Esquire опубликовал в сети Правила жизни с Донной Тартт − одной из лучших писательниц современности. Коротко, загадочно и хорошо. Кликайте.
«За всю свою жизнь я написала три романа, и на каждый у меня ушло по десять лет. Но сегодня большинство людей считают, что новые романы, как и любой другой продукт, должны выходить с конвейера каждый год».
«Главная обязанность писателя — развлекать. Люди, которые читают твои книги, больны, им грустно, они куда-то долго едут или просто сидят в больничном холле, когда умирает кто-то из их родных».
«Мой личный ад — это жизнь домохозяйки, наполненная никчемными людьми и никчемными событиями».
https://esquire.ru/wil/donna-tartt
Esquire опубликовал в сети Правила жизни с Донной Тартт − одной из лучших писательниц современности. Коротко, загадочно и хорошо. Кликайте.
«За всю свою жизнь я написала три романа, и на каждый у меня ушло по десять лет. Но сегодня большинство людей считают, что новые романы, как и любой другой продукт, должны выходить с конвейера каждый год».
«Главная обязанность писателя — развлекать. Люди, которые читают твои книги, больны, им грустно, они куда-то долго едут или просто сидят в больничном холле, когда умирает кто-то из их родных».
«Мой личный ад — это жизнь домохозяйки, наполненная никчемными людьми и никчемными событиями».
https://esquire.ru/wil/donna-tartt
Журнал Esquire
Правила жизни Донны Тартт
Мой любимый запах — это запах горячего асфальта
Forwarded from Важные вещи
«Ваш трагический почерк, кажется, стал разборчивее, хотя, впрочем, судить трудно, так как Ваше письмо короче колибри (хотел было написать — воробьиного носа)».
Не знаю чей (но спасибо ему за это) чудесный канал «Чехов пишет»: https://telegram.me/chekhovpishet Каждый день — письма разных лет, но соответствующие сегодняшней дате. Побольше бы таких эпистолярных.
Не знаю чей (но спасибо ему за это) чудесный канал «Чехов пишет»: https://telegram.me/chekhovpishet Каждый день — письма разных лет, но соответствующие сегодняшней дате. Побольше бы таких эпистолярных.
Telegram
Чехов Пишет
На почте что-то напутали. Теперь вы — случайный адресат личных сообщений Чехова. Канал существует с 2016 года.
О проекте: https://teletype.in/@chekhovpishet/about
Сотрудничество: chekhovpishet@ya.ru
О проекте: https://teletype.in/@chekhovpishet/about
Сотрудничество: chekhovpishet@ya.ru
Forwarded from Важные вещи
На «Горьком» — огромное интервью Льва Оборина с Юрием Манном. Мастрид, само собой.
— А потом одна девочка подошла и сказала: «Я пришла не задавать вопросы, а сказать вам спасибо. Вы решили мою судьбу». Я: «Как, какую судьбу? » — «Я хотела поступать на другой факультет, а потом прочла вашу „Поэтику Гоголя” и пошла на филологический». Ну, когда слышишь такие вещи, конечно, становится тепло на душе. Так что, когда из двадцати, из тридцати человек хотя бы пять показывают тебе, что ты не зря живешь, — это уже хорошо. https://gorky.media/intervyu/gogol-konechno-diktatorskij-on-pokoryaet-i-nichego-ne-podelaesh/
— А потом одна девочка подошла и сказала: «Я пришла не задавать вопросы, а сказать вам спасибо. Вы решили мою судьбу». Я: «Как, какую судьбу? » — «Я хотела поступать на другой факультет, а потом прочла вашу „Поэтику Гоголя” и пошла на филологический». Ну, когда слышишь такие вещи, конечно, становится тепло на душе. Так что, когда из двадцати, из тридцати человек хотя бы пять показывают тебе, что ты не зря живешь, — это уже хорошо. https://gorky.media/intervyu/gogol-konechno-diktatorskij-on-pokoryaet-i-nichego-ne-podelaesh/
Философия - это хорошо. Дети - это очень хорошо. А философия для детей - это вообще прекрасно. Интервью с писателем и издателем детских книг о философах.
hitch.space/jean-paul-mongin
hitch.space/jean-paul-mongin
Отличный краткий гид по современной американской литературе. Макс Немцов уверяет, что тексты авторов в списке - основа современности, не только американской, но и вообще, той, что наблюдает за нами из каждого тостера или экрана.
Но вообще, конечно, никого-то мы не знаем. Тем интереснее всем нам.
theoryandpractice.ru/posts/14763-pomimo-keruaka-i-pinchona-gid-po-amerikanskoy-literature-xx-veka
Но вообще, конечно, никого-то мы не знаем. Тем интереснее всем нам.
theoryandpractice.ru/posts/14763-pomimo-keruaka-i-pinchona-gid-po-amerikanskoy-literature-xx-veka
Theory & Practice
Помимо Керуака и Пинчона: гид по американской литературе XX века
Субъективный обзор американского постмодернизма.
Forwarded from Чехов Пишет
Очень, очень тронут, дорогой Пётр Ильич, и бесконечно благодарю Вас. Посылаю Вам и фотографию, и книги, и послал бы даже солнце, если бы оно принадлежало мне.
Вы забыли у меня портсигар. Посылаю Вам его. Трёх папирос в нём не хватает: их выкурили виолончелист, флейтист и педагог.
Благодарю Вас ещё раз и позвольте пребыть сердечно преданным.
А. Чехов.
📩 П. И. Чайковскому
🗓 14 октября 1889 г.
📍 Москва
Вы забыли у меня портсигар. Посылаю Вам его. Трёх папирос в нём не хватает: их выкурили виолончелист, флейтист и педагог.
Благодарю Вас ещё раз и позвольте пребыть сердечно преданным.
А. Чехов.
📩 П. И. Чайковскому
🗓 14 октября 1889 г.
📍 Москва
Посмотрел «Записки о слепоте» на фестивале кино о науке и технологиях 360polymus.
Фильм построен вокруг аудиодневника Британского теолога Джона Халла, который тот вёл около 30 лет, потеряв зрение и пытаясь осознать собственную слепоту.
Эта картина вне ряда тех, о которых можно сказать, нравятся они или нет. Она вся - набор размышлений, отрывков чужой жизни. И рассуждать о ней возможно только в подобном ключе, думая мысли, что приходили во время просмотра.
Слепота - тема пугающая, и, как и любая недостача человеческого тела, табуированная. Как жить, лишившись зрения, как строить отношения с людьми? Чего хотеть? К чему стремиться?
Через частный случай слепоты фильм задаёт вопросы, которые касаются не героя, но общества, в котором мы живём. Если человек, лишаясь зрения, не способен функционировать в обществе, то что за общество у нас? Ведь человек с закрытыми глазами не перестал быть человеком, он лишь моргнул навечно.
Глядя на героя, понимаешь, насколько аудиовизуален весь наш мир, все наши развлечения, все наши способы получения и передачи знания, способы существования в целом. Лишаясь зрения, лишаешься потребности судить по одёжке, потребности в обёртке, потребности в фокусах. То есть мы становимся глубже и свободнее, свободнее от навязанной глазами реальности. Не верь глазам своим. Несвобода рождает свободу, делая выбор за нас.
В одной из записей Джон говорил, что ему всё труднее улыбаться. Ведь обычно мы улыбаемся друг другу, непроизвольно. А когда ты улыбаешься в пустоту, главное - не сдаваться, надеяться, что в этом отсутствующем зале кто-то есть.
Ещё одна мысль не даёт мне покоя. Герой летал к родителям в Австралию и не мог вспомнить своих мест из детства. Ведь и память наша аудиовизуальна, мы помним картинками, и картинками же разматываем моток, извлекая воспоминания. Для слепого нет путешествия, ему что Рим, что Париж, что Лондон. Есть только голоса и руки. Вся метафора пути истаивает, когда нечем смотреть. Остаётся только путь внутренний, в себя.
Много, много вопросов. Спасибо фильму за это. А то отовсюду сплошные ответы, яркие и кричащие.
Фильм построен вокруг аудиодневника Британского теолога Джона Халла, который тот вёл около 30 лет, потеряв зрение и пытаясь осознать собственную слепоту.
Эта картина вне ряда тех, о которых можно сказать, нравятся они или нет. Она вся - набор размышлений, отрывков чужой жизни. И рассуждать о ней возможно только в подобном ключе, думая мысли, что приходили во время просмотра.
Слепота - тема пугающая, и, как и любая недостача человеческого тела, табуированная. Как жить, лишившись зрения, как строить отношения с людьми? Чего хотеть? К чему стремиться?
Через частный случай слепоты фильм задаёт вопросы, которые касаются не героя, но общества, в котором мы живём. Если человек, лишаясь зрения, не способен функционировать в обществе, то что за общество у нас? Ведь человек с закрытыми глазами не перестал быть человеком, он лишь моргнул навечно.
Глядя на героя, понимаешь, насколько аудиовизуален весь наш мир, все наши развлечения, все наши способы получения и передачи знания, способы существования в целом. Лишаясь зрения, лишаешься потребности судить по одёжке, потребности в обёртке, потребности в фокусах. То есть мы становимся глубже и свободнее, свободнее от навязанной глазами реальности. Не верь глазам своим. Несвобода рождает свободу, делая выбор за нас.
В одной из записей Джон говорил, что ему всё труднее улыбаться. Ведь обычно мы улыбаемся друг другу, непроизвольно. А когда ты улыбаешься в пустоту, главное - не сдаваться, надеяться, что в этом отсутствующем зале кто-то есть.
Ещё одна мысль не даёт мне покоя. Герой летал к родителям в Австралию и не мог вспомнить своих мест из детства. Ведь и память наша аудиовизуальна, мы помним картинками, и картинками же разматываем моток, извлекая воспоминания. Для слепого нет путешествия, ему что Рим, что Париж, что Лондон. Есть только голоса и руки. Вся метафора пути истаивает, когда нечем смотреть. Остаётся только путь внутренний, в себя.
Много, много вопросов. Спасибо фильму за это. А то отовсюду сплошные ответы, яркие и кричащие.
Вот это очень хорошо. Боремся-то всегда только сами с собой.
http://theoryandpractice.ru/posts/14672-uvazhenie-k-nastoyashchemu-momentu-chto-takoe-osoznannost
http://theoryandpractice.ru/posts/14672-uvazhenie-k-nastoyashchemu-momentu-chto-takoe-osoznannost
Theory & Practice
Уважение к настоящему моменту: что такое осознанность?
Как медитация помогает стать счастливее
Forwarded from Вершки и корешки
Кирилл Мартынов сделал для «Горького» мощное интервью с Глебом Олеговичем о практиках чтения, не пропустите:
«С шести лет я уже бегал по книжным развалам. Украина тогда издавала книги, которых еще не было на русском: например, „Алису в Стране чудес“ и „Марсианские хроники“ Брэдбери я читал еще в конце 50-х. В Ужгороде купил на железнодорожной станции. На украинском „Хроники“ производили жутковатое впечатление — страшнее, чем на русском».
https://gorky.media/intervyu/v-butyrke-ya-chital-chzhuan-tszy/
«С шести лет я уже бегал по книжным развалам. Украина тогда издавала книги, которых еще не было на русском: например, „Алису в Стране чудес“ и „Марсианские хроники“ Брэдбери я читал еще в конце 50-х. В Ужгороде купил на железнодорожной станции. На украинском „Хроники“ производили жутковатое впечатление — страшнее, чем на русском».
https://gorky.media/intervyu/v-butyrke-ya-chital-chzhuan-tszy/
«Горький»
«В Бутырке я читал Чжуан-цзы»
Режимы чтения Глеба Павловского
Forwarded from Сапрыкин - ст.
В "Независимой газете" доктор экономических наук Ульяна Николаева разбирает наши любимые темы — "новое Средневековье" и "выпадение в архаику" — на языке учебника по обществоведению. Краткое содержание: 90-е — это время аномии, распада системы ценностей, в образовавшемся вакууме общество рухнуло на несколько исторических ступенек вниз, вернувшись к архаическим формам организации и мифологическому мышлению. Все нынешние конфликты и невозможность о чем угодно договориться — оттого, что люди привыкли мыслить, как в описанных Леви-Строссом первобытных обществах: делить все на свете по признакам "свой-чужой" и "белое-черное". Рынок и демократия не работают в России не потому, что у нее особый путь — а потому, что здесь сформировался характерный для стран третьего мира периферийный капитализм, где всем управляют не право или отношения собственности, а связи, знакомства, близость к власти. Все важные вопросы, например, решаются в бане, потому что парилка предполагает особую интимность и доверительность. Текст немножко школьный и во многом очевидный, но для систематизации полезно. http://www.ng.ru/stsenarii/2016-10-25/9_6843_middleages.html
Независимая
Грозит ли России новое Средневековье
Наше время трудное не только потому, что вокруг множество проблем – экономических, социальных, бытовых. Как-то мы не очень понимаем, в каком, собственно, обществе и историческом времени живем, каков реальный характер социально-экономической системы, нас…
Дочитал 10 дней назад ЖД Быкова. И все 10 дней хожу и думаю, надо ли о ней писать. Да, Быков - фигура неоднозначная, да, роман слабый, да, Сорокин и Пелевин уже писали об этом, да, провокация… Но эта книга из тех.
Из тех, что надо прочитать в определённый момент, а потом никогда не возвращаться. У меня такой автор - Владислав Крапивин. Я смутно помню своё зыбкое соединение с космосом через его книги, не припоминаю сюжеты, да и не хочу. Весь Крапивин для меня - это тонкие мальчики, что верят в будущее и громадные маятники, существующие нигде, это самое будущее создающие.
Вот и Быков какую-то струну задел. Я не могу советовать ЖД, потому что книга вам, скорее всего, не понравится. Она до неприличия близко ставит фарс и реальность, может начать рябить в глазах. А у кого-то вообще всё в голове может встать на место. В этом случае вам можно только посочувствовать.
Это игрушка, поделка реальности, кукла, но исполненная так, что без слёз узнавания не взглянешь. Или выкинешь этот хлам своего неприглядного прошлого.
Из тех, что надо прочитать в определённый момент, а потом никогда не возвращаться. У меня такой автор - Владислав Крапивин. Я смутно помню своё зыбкое соединение с космосом через его книги, не припоминаю сюжеты, да и не хочу. Весь Крапивин для меня - это тонкие мальчики, что верят в будущее и громадные маятники, существующие нигде, это самое будущее создающие.
Вот и Быков какую-то струну задел. Я не могу советовать ЖД, потому что книга вам, скорее всего, не понравится. Она до неприличия близко ставит фарс и реальность, может начать рябить в глазах. А у кого-то вообще всё в голове может встать на место. В этом случае вам можно только посочувствовать.
Это игрушка, поделка реальности, кукла, но исполненная так, что без слёз узнавания не взглянешь. Или выкинешь этот хлам своего неприглядного прошлого.