Также хочу сказать, сейчас идет приемная компания в педагогические вузы и среднее профессиональное учреждение. Так вот, на сегодняшний день у нас по количеству заявлений педагогическое образование по бюджету обогнало все направления, в том числе информационной технологии. У нас в прошлом году информационные технологии были на первом месте, а педагогическое образование на втором по поданным на бюджет заявлениям. На сегодняшний день педагогическое образование на первом месте. Мы, конечно, посмотрим итоги приемной компании, но уже подано 233 с половиной тысяч заявлений на 70 тысяч бюджетных мест.

Из того же Приказа №1491 можно заметить, что специальность 44.00.00 "Образование и педагогические науки" получила 17% всех мест (около 99,967 мест), что является вторым по величине приоритетом после технологического блока. Думаю, что формирование конкретных цифр по процентам распределения бюджета требует глубокой многомесячной работы целого министерства Минобрнауки, которое возглавлял до 18.03.24г. Фальков В.Н. Но мы уверены, что Сергей Сергеевич Кравцов всячески морально поддерживал и стимулировал создание этих документов, поэтому вся благодарность пока что малочисленной педагогической общественности направлена именно ему.

Продолжение следует...

Сергей Кириенко устроил разнос кураторам SHAMANа из-за многомиллионных убытков. Источники в АП подтверждают, что он провел закрытое совещание с командой, отвечающей за продвижение артиста и пригрозил прикрыть финансирование.

Поводом стал аудит финансовых потоков, выявивший нулевую окупаемость при общих вложениях свыше миллиарда рублей за 2023–2025 годы. По словам инсайдеров, Кириенко потребовал персональных объяснений, почему SHAMAN остается самым убыточным медийным проектом Кремля на фоне успешной монетизации Олега Газманова и Григория Лепса.

Докладчики не смогли обосновать расходы на альбомы, не вошедшие в топ-50 iTunes, и провальные туры по городам с заполняемостью залов менее 30%. Источники в АП подчеркивают: даже символические задачи вроде «консолидации патриотической молодежи» не выполнены — охват аудитории 18–25 лет не превышает 4%.

Развязкой стал ультиматум Кириенко: если к началу 2026 года SHAMAN не станет популярным среди молодежи, проект лишат господдержки и передадут на аутсорсинг. Инсайдеры резюмируют: «Эпоха дотационного патриотизма» закончилась — даже символические проекты должны зарабатывать или уходить в архив.

Всем привет. Сентябрь уже дышит в спину, вместе с ним — домашние задания и любимая школьниками тема искусственного интеллекта. Сразу обозначу позицию: я — сторонник. ИИ экономит деньги и время, берёт на себя рутину расчётов по моим формулам, помогает выверять юридические формулировки, по фото подсказывает, что происходит с моими растениями, однажды вылечил собаку, умеет собирать варианты контрольных. Полезная вещь — когда остаётся инструментом, а не хозяином.

Но между взрослым и ребёнком разница принципиальна. Для взрослого ИИ — как автомобиль для человека, который умеет ходить: можно доехать быстрее и потом добрать движение в спортзале; навык не исчезает, если его поддерживать. Ребёнку этот навык ещё только предстоит вырастить. Если с ранних лет возить на «умственном автопилоте», мышцы ума не набирают силу: встанет на землю — и не потянет собственный вес задачи, станет ждать водителя и готовый маршрут. Привязка к «машине» и к тому, кто ведёт, закрепляется очень быстро.

Вот что пишет сам Chat GPT по поводу этой ситуации:

Если ребёнок делает почти все задания с помощью ИИ, формируется ложная компетентность: цикл «задача → попытка → ошибка → обратная связь → доучивание» обрывается, а вместе с ним — рост мышления и навыка учиться.

❗️Что реально происходит

Когнитивная атрофия. Глубокая переработка не запускается, рабочая память и внимание не тренируются; знания не «впечатываются», а скользят по поверхности. Возникает привычка к готовому ответу вместо построения решения.

Падение толерантности к неопределённости. Любой «затык» — повод бежать к подсказке. Теряется интеллектуальная выносливость, снижается порог фрустрации.

Эффект витрины. Домашка выглядит безупречно, а на аудиторной проверке — резкий провал. Учитель видит не ученика, а маску; пробелы законсервированы и растут.

Деградация речи и письма. Текст «гладкий», но чужой: обмеление аргументации, исчезновение личного стиля, бедная синтаксическая моторика. Устные ответы пустеют.

Смещение норм. Закрепляется установка «важен результат, а не способ его достижения», размываются границы академической честности.

Мотивационный перекос. Внутренняя мотивация замещается инструментальной: «зачем напрягаться, если можно нажать». Без ИИ — беспомощность и тревога; с ИИ — бездумная зависимость.

Планирование и критика решений не формируются. Ребёнок учится принимать вывод машины на веру, не умеет ставить задачу, разбивать её на шаги, проверять корректность ответа и качество источников.

❗️К чему это ведёт

➖В классе и на экзаменах: блестящие домашки при систематических провалах в самостоятельных работах и устных ответах; накапливающаяся тревожность и ощущение «несоответствия себе».

➖Через 3–5 лет: «оператор подсказок» вместо автора решений. Без ИИ — паралич действий; с ИИ — неспособность сформулировать задание, построить план и проверить результат. Растёт риск плагиата, ошибок из-за некритично принятых ответов, выгорания от постоянной имитации.

➖Во взрослой жизни: зависимость от внешнего костыля, слабая ответственность за результат, трудности в профессиях, где ценится постановка задач, проверка гипотез и самостоятельное мышление.

➖Коротко: тотальная замена собственных усилий ИИ — это мышечная атрофия ума. Инструмент полезен, когда становится лупой для мысли, а не протезом вместо неё.

А вот что он же отвечает по поводу того что делать. Помню, что многие в чате возмущаются, что я только озвучиваю проблемы, но не даю варианты решений. Я, если честно, сама не знаю что делать )) отправляю рекомендации того же ИИ:

ИИ уже «воздух». Побеждает не запрет, а новый дизайн заданий и проверки. Короткий, рабочий план.

Перенастройка оценивания. Основной вес — очные рукописные и устные мини-проверки; домашняя часть — с фиксацией процесса (AI-лог: промпт, что взято/исправлено, чем проверено).

Ре-дизайн домашки. Коротко, проверяемо, на понимание; персональные данные/вариативные числа; обязательные черновики и самопроверка; быстрая микровалидация на следующем уроке.

Обучение работе с ИИ. Постановка задачи, критерии проверки, тесты, граничные случаи; разграничение «помощь» vs «подмена».

Политика академчестности. Декларация использования ИИ обязательна; нет декларации — пересдача. Единые санкции и понятная апелляция.

Профразвитие учителей. Методики заданий, устойчивых к ИИ; микроконтроль в классе; оценивание процесса; банк примеров и типовых промптов.

Работа с родителями. Краткая памятка: где помощь допустима, где начинается вред; «парковка телефонов» на время домашки; простой режим таймера.

Гигиена внимания. Телефоны вне поля зрения на ключевые 15–20 минут; одна задача — один таймер; школьные «тихие часы» для выполнения заданий.

Мониторинг расхождений. Если «дом блестит — класс провален», повышается вес очных работ, даётся индивидуальный план корректировки.

Смысл простой: менять дизайн заданий и оценивание, а не воевать с электричеством.

ВЫВОД, который я могу сделать - учителям потребуется полное переформатирование, чтобы научиться обучать в новых условиях. Организовать это на государственном уровне не реально. Мотивировать учителя добиваться результатов, выращивать академическую честность, да еще и вести борьбу с ИИ, даже больших зарплат для этого не достаточно, нужна глубокая внутренняя мотивация. А нынешние выпускники педвузов - это уже сами "дети ИИ", волевой аппарат сформирован в лучшем случае частично, даже при глубоких академических знаниях (у некоторых), целеустремлённости и умения добиваться у них по нулям. Сегодня от учителя требуется еще более железная воля и твёрдая рука, потому что работать приходится не только и не столько с детьми, сколько с родителями.

Для нынешней власти у меня подсказок нет кроме тех, которые мы уже сто раз сформулировали.
Нужно просто остановиться и понять где находится наше образование. Не надо улучшать, вводить новое, изменять. Просто остановиться на год и заняться анализом и оценкой. РЕАЛЬНОЙ, сделать попытку добиться правды от всех, кого приучили ко лжи, услышать тех, кто пытается донести. И только на основе реальных данных, понимания уровня образования по всем школам, всем регионам, понимания уровня и количества вранья, качества преподавания, количества оставшихся нормальных учителей можно будет начать только ДУМАТЬ что предпринимать. А не нестись со скоростью поезда по трупам, рассказывая всем вокруг как у нас всё хорошо.

Хочу затронуть тему, на которую никто не собирается издавать ни законов, ни указов, ни хотя бы внятных рекомендаций. Родительской общественности она кажется чужой: вменяемых родителей волнует качество преподавания, вдумчивых граждан — зарплаты и уровень подготовки педагогов, сами педагоги мечтают выкроить минуту на отдых. Речь — о детях из «благополучных» семей; кавычки не случайны.

Так устроено наше общество: если родители не пьют - семья благополучная. Если еще и кормят и одевают ребёнка — образцовая. Но задумывается ли кто-нибудь, насколько одинокими, подавленными, депрессивными бывают дети в таких семьях? Учителю они нередко выговариваются просто потому, что больше некому; иногда — потому что учитель достаточно отстранён, чтобы было безопасно рассказать. Зачастую учитель – это единственный взрослый рядом, который просто хотя бы выслушает. Я слышала сотни признаний: большинство — обычные подростковые бури, их можно сгладить теплом и вниманием. Но есть и по-настоящему страшные истории — те самые неосознанные крики о помощи.

Парня после школы у забора встречает давно пропавший отец алкоголик и растирая пьяные слёзы рассказывает сыну об отцовской любви. Пацан стыдится, что его видят одноклассники, боится, что узнает мать и в то же время скучает по отцовской любви. Весь этот винегрет чувств, наложенный на эмоциональную нестабильность, порождает депрессию и тревожность, несовместимые не то, что с учёбой, он просто перестаёт ходить в школу.

Девочки-близнецы, разлученные богатыми родителями по принципу «поделили всё нажитое пополам», в отместку украдкой меняются местами жительства и школами. Учитель замечает, а родители – нет. Так и живут.

Еще одна история богатых родителей, которых в школе никто никогда не видел. На род.собрания исправно приходит старенькая бабушка, с ней же девочка и живёт. В школу привозит водитель, кричаще богатая одежда и полная пустота у ребёнка внутри. Долго не могла понять откуда у такой красивой и обеспеченной девочки столько злости, рвёт чужие тетради, прокалывает одноклассникам руки, у самой все руки в порезах. Самоповреждающее поведение и периодические ужасные истерики девочки никого из родных не волнуют.

Услышанные случайно в коридоре слова ребёнка о ненависти к матери и планировании суицида – это даже не мне сказано. При этом отношение той самой мамы ко мне настолько негативно, что на любой мой звонок ответом будет «это вы её своей математикой довели!».

Образцовая мама, которая содержит троих детей, волонтёрит, активно участвует в род.комитете, имеет спортивный разряд и уважаемую работу, не пускает в школу старшего, заставляя делать работу по дому и заниматься младшими. Талантливый парень ходит в школу 1-2 раза в неделю, всё остальное время записка «по семейным обстоятельствам». При этом в школе ему явно не до уроков, он приходит чтобы просто побыть в обществе нормальных людей, потому что внутри семьи за стенами для него маленький индивидуальный ад, о котором никто не знает.

Я сейчас могу вспомнить еще с десяток таких историй, и это, к сожалению, вообще не выдумки. Жизнь такая штука, что никаких историй придумывать не нужно. О самых последних случаях писать не буду из уважения к ученикам и их тайнам. Каждый раз у меня нет понимания как поступить, жаловаться в опеку – родители благополучны. Беседовать с родителями – нарушить доверие ребёнка, я хорошо понимаю грань, когда нет смысла соблюдать тайну и надо звонить во все колокола и жаловаться везде, куда можно. Но если подросток на грани отчаяния раскрылся учителю, кто знает не окажется ли реакция его родителя на мой звонок последней каплей?

Многие скажут, что это дело психолога, надо сообщить ему. Много ли вы видели психологов в школах, которые реально могут помогать детям справляться с тяжёлым состоянием? Занимается ли Минпрос исследованием работы школьных психологов? Рособрнадзор? Все эти бумажные «исследования сплочённости» и письменные тесты «на вещества» — помогают ли они кому-то справиться с реальной бедой?

Много говорится о плохих программах, развале образования, несовершенстве учебников, буллинге среди детей и некомпетентности учителей — всё верно. Но и то, о чём я пишу, — такая же страшная правда. Общество стремительно насыщается взрослыми инфантильными людьми, которые не только не интересуются душевным здоровьем своих детей, но и перекладывают на них собственные проблемы. Прошу не разводить в комментариях ожесточённые споры о ювенальной юстиции: подозреваю, что эта искусственная тема непомерно раздута явно не в интересах здорового общества, хотя и в этой области есть перекосы.
Хотелось просто высказаться, потому что в последнее время я оказалась переполнена этими эмоциями трагедий, депрессий и безысходности...
А на днях у нас поднятие флага, а потом викторина «Мосты Санкт-Петербурга», организованная Мостотрестом. Надеюсь, хоть отвлечёмся.

В сегодняшнем номере журнала «Монокль» вышли две статьи — «Иллюзия объективности» и «ИИ в школе не заменит учителя», на которые мы обращаем ваше внимание.
Это отклики на статью Александра Махлаева «ИИ в школе: инструмент или угроза», которая была опубликована в «Монокле» №36 за 2025 год.
Будучи непосредственно причастными к созданию статей, коллектив авторов «Родной Школы» с удовольствием делится ссылками на эти материалы:
https://monocle.ru/monocle/2025/39/illyuziya-obyektivnosti/
https://monocle.ru/monocle/2025/39/ii-v-shkole-ne-zamenit-uchitelya/

А вот исходная статья в «Монокле»:
https://monocle.ru/monocle/2025/36/ii-v-shkole-instrument-ili-ugroza/

Мы благодарны редакции журнала «Монокль» за то, что на его страницах инициирована глубокая, серьезная дискуссия о полезности и допустимости нейросетевых моделей для системы образования и надеемся на вдумчивые комментарии и отклики.

Ползучая цифровизация в образовании на фоне пустых мантр о том, что «ИИ не заменит учителя в школе», требует ответа со стороны общества, и этот ответ должен опираться на глубокое осмысление проблемы и свободную, серьезную и профессиональную дискуссию сторонников и противников цифровизации в образовании.

Заменить парламентариев роботами невозможно — у искусственного интеллекта (ИИ) отсутствуют совесть и ответственность, которые важны для принятия решений. Об этом заявил председатель Госдумы Вячеслав Володин.
Он подчеркнул, что одна из главных задач сейчас — это не отдавать ИИ возможность принятия решений в сферах, где важны совесть и ответственность. При этом Володин отметил необходимость разработки базового закона о взаимодействии робота и человека

Ясно-понятно, значит будем заменять в тех областях, где совесть и ответственность не так важны - в образовании.

прекрасное видео, вдруг, кто пропустил :)

Вот новость от юмористического ИА Панорама

Минцифры и комитет Госдумы по цифровизации предварительно согласовали параметры будущего федерального реестра действующих федеральных реестров – нового перечня для учёта других перечней. Всего в России насчитывается уже 124 реестра (включая проектируемые), а на то, чтобы начать вести их учёт, в правительстве планируют выделить 72 млн рублей на первом этапе.

В реестр федеральных реестров внесут не все федеральные реестры, а только те, которые соответствуют спецификации федеральных реестров, утверждённой в июне межведомственной комиссией и проходящей сейчас окончательные согласования в рабочей группе по федеральным реестрам. Кроме того, разработчикам и ведомствам, курирующим федеральные реестры, нужно будет задекларировать соответствие цифровых продуктов единому регламенту федеральных реестров и пройти соответствующую проверку, стандарт и процедуру которой поручено разработать и представить на обсуждение до 1 января 2026 года.

А вот лишь некоторые примеры инициатив Министра Кравцова последних лет (у Богданова)

👉 Всероссийский экспертный педагогический совет (ВЭПС)
👉 "Горячая линия" для учителей, на которую можно было сообщать о несправедливости и "перегибах на местах"
👉 Проект "Школа Минпросвещения"
👉 Совет по развитию образования в России (вместе со Сбербанком - проект 2020 года)
👉 Всероссийский родительский совет (2022 год)
👉 Всероссийский родительский комитет (2024 год)
👉 Создание "педагогических классов"
👉 Создание "Стратегии развития образования на период до 2036(40) года"...

По-моему не хватает еще нескольких советов и комитетов, ну и начать создавать комитет по учёту совета и комитетов и Совет по созданию новых советов и комитетов, да?
И еще мне не хватает горячей линии для учеников, учителей, которые хотят сообщить о справедливости, завучей, которые хотят пожаловаться на учителей, родителей, которые хотят пожаловаться на всех и сразу (не всё же Бастрыкину одному разгребать)

Борщевик педагогики: как одна идея вытесняет всё живое

В конце 1980-х российская школа перешла в стадию революционных реформ. Старт институциональных изменений связан с командой министра Эдуарда Днепрова (конец 1980-х — первая половина 1990-х), где Александр Асмолов, будучи замминистра, продвигал идею изменения монолитной модели и «подготовки школы к ребёнку». Затем Асмолов много лет задавал методологический тон уже как публичный идеолог и руководитель федеральных институтов. В публичной риторике эта перестройка подавалась как сознательный демонтаж «советской школы» и «приватизация сознания» — вплоть до знаменитого пассажa об «умной, всепобеждающей наглости родителей и детей, которые начинают качать свои права», которым автор гордился. Именно такого рода основания сделали для многих участников процесса очевидным: перед ними не нейтральная модернизация сетки предметов, а курс, ведущий к слому прежних опор школьного образования.

Справедливости ради, изначальная рамка реформ выглядела благопристойно. Провозглашалась вариативность вместо монолита, школа «готовится к ребёнку», а не «подгоняет ребёнка под школу»; внешние процедуры оценивания должны были отсечь пристрастность и дать шанс по результату, а участие родителей — показать открытость школы.

А теперь — борщевик. Когда-то эту «высокоурожайную» культуру усердно внедряли как спасение для животноводства: силос, масса, неприхотливость. Дальше случилось то, что часто бывает с «универсальными решениями»: растение вышло из грядок и стало вытеснять всё вокруг — агрессивно, быстро, без оглядки на экосистему. С образовательной «вариативностью-как-удобрением» произошла та же химия. Там, где нужна была тонкая агротехника норм и обязанностей, щедро подкармливалось только одно свойство — «всепобеждающая наглость» как доказательство субъектности. Не дисциплина усилия, не общая планка содержания, не иерархия ответственности, а голос, громкость, требование немедленного сервиса. Результат предсказуем: поле зарастает одним видом поведения и вытесняет всё инаковое — урок как труд, договор как равновесие интересов, учителя как взрослого, который имеет право на требования.

Пока в верхах рисуют очередные «кривые работоспособности» и новые «рекомендации», на земле укрепляют совсем другое — инфраструктуру влияния «активного родителя». Если сорняк объявлен культурой, он всегда получает удобрение первым.
Свежая новость: из резервного фонда президента в 2024 году выделен 1 млрд ₽ на конкурс грантов для родительских комитетов — по 500 тыс.–2 млн ₽ на проект; об этом публично объявлял первый замруководителя Администрации президента Сергей Кириенко, подтверждали федеральные СМИ и сообщения Минпросвещения о победителях сезонов в 2025 году. Дело Асмолова живёт и побеждает, родители уже не просто «наглые качатели прав», а вершители судеб школ и учителей вместо государства.
Дальше закономерная экология. Там, где школа обязана защищать баланс — общий язык требований, право учителя на норму, разумное участие семьи — поле превращается в витрину «родительских инициатив», где выигрывает не логика учебного процесса, а энергичная хватка. Требования множатся, права не знают пределов, ответы у доски превращаются в переговоры, а урок — в услугу.
В этом смысле борщевик — точная метафора: однажды выращенная «культура» с отличным стартовым PR вытесняет всё, что созревает медленно и требует тишины, — в данном случае образование новых нейронных связей, буквально мышечную память учения и авторитет учителя.

В аграрной зоне всё честно: борщевик сдерживают, выкорчёвывают, за разведение на участке штрафуют. В образовательной зоне всё наоборот: «всепоглощающая наглость» цветёт пышным цветом, ограждённая словами о правах и вариативности, и вытесняет именно то, ради чего школьное поле вообще вспахивают — труд, содержание, долгую работу ума. Может быть, пора перестать подкармливать сорняк — и вернуть школу к ремеслу выращивания, где культура ценится не за скорость набора зелёной массы, а за силу корня?

Когда защита становится разрушением

Материнскую любовь часто называют безусловной, в этом реальность биологии и психики. Даже там, где ребёнок вырос с ощущением «мне не додали», очень часто действовал другой закон: мама отдала всё, что могла отдать. Не всё, что хотелось бы получить ребёнку, а весь остаток, который у неё на тот момент был — сил, тепла, времени, здоровья. Иногда этого объективно мало. Но нехватка сама по себе не равна отсутствию любви. Иногда это просто предел человеческой выносливости.

В голодные до- и послевоенные времена заботу измеряли едой. Люди, пережившие голод, холод и потери, понимали любовь буквально как «ты будешь сыт». Самой важной задачей казалось накормить досыта, чтобы ребёнок никогда не узнал того ужаса, через который прошли они. Отсюда знаменитые бабушкины тарелки «ещё ложечку» — до икоты, до слёз, до «я больше не могу». Многие взрослые до сих пор помнят это почти как ритуал: «ешь, тебе надо». Порой это было тяжело, давяще, без учёта желания ребёнка. Но в этом была честная мысль: «ты будешь жив, крепкий, у тебя будет то, чего не было у меня».

Потом пришёл другой период — индустриализация, рост страны, социальные лифты. Самым дефицитным ресурсом стало уже не питание, а образование. Родительская любовь сменила форму: «ты будешь учиться». Учиться жёстко, без возражений, «садись и делай», «молчать и решать». Воспоминания целого поколения об этом до сих пор звучат тяжело. Но важно понимать, что стояло за этой жёсткостью. Это не был садизм ради дисциплины. Это было убеждение, что знания — единственный мост в другую, более успешную жизнь. Да, такой способ часто ломал доверие, не оставлял пространства к диалогу, и многие до сих пор несут обиду за холод в этой системе. Но в координатах того времени «садись за уроки» значило буквально «я хочу, чтобы ты жил лучше, чем я».

Потом страна вошла в годы относительной сытости и стабильности. Родители начали себе позволять роскошь быть эмоционально рядом с ребёнком. Появились те самые разговоры «что с тобой происходит», «мне важно, что ты чувствуешь», «расскажи, если больно». Это было попыткой подарить детям то, чего самим не хватило от докармливающих, держащих в строгости взрослых: не только функцию выживания и социального лифта, но и ощущение «меня видят как живого». Но на этом месте незаметно началось смещение, о котором и хочется поговорить.

Сегодня довольно часто нежность принимают за полный объём родительской любви. Кажется, что если не давить, не повышать голос, сразу спасать от любого дискомфорта, защищать от всего жёсткого — этого достаточно для психического благополучия ребёнка. Защита - важная часть заботы, но она не закрывает целого.
Есть ещё один слой: присутствие рядом взрослого, который способен очертить предел и выдержать недовольство. Настоящее родительство включает не только успокоение, но и устойчивость. Это фигура взрослого, который в критический момент говорит «нельзя», и при этом остаётся, не исчезает эмоционально, не бросает ребёнка один на один с его злостью. Это очень тяжёлая работа, потому что взрослому в такие минуты самому больно. Но именно так ребёнок учится выдерживать фрустрацию — сначала маленькую, без ставки «всё рухнет». Этого умения — спокойно держать границу, у многих современных мам и пап не хватает. Родители (и это почти всегда из лучших намерений) стараются немедленно снять любой дискомфорт: «не плачь, я всё решу», «я поговорю с учителем», «тебе неприятно — не делай». Ребёнок растёт в атмосфере, где напряжение не проживается, а убирается заранее.

До подросткового периода такая модель может выглядеть образцово: дом мирный, конфликтов почти нет, взрослый доволен: «у нас доверие, мы как друзья». Ребёнок кажется послушным и спокойным. Первое серьёзное столкновение с реальностью часто случается в школе. Школа становится первой структурой, где звучит: «это нужно сделать вовремя», «это обязательно», «это правило общее, не персональное». Для ребёнка, у которого не натренирована способность выдерживать внутреннее усилие, такое требование ощущается не как рабочий момент, а как агрессия против него лично. То, что другой ребёнок проживёт через ворчание, здесь переживается как угроза целостности. Отсюда отказ идти в школу, панические состояния, жалобы на здоровье. И родитель в этот момент, не разбираясь, часто идёт в атаку на школу: «не трогайте моего ребёнка», «я запрещаю предъявлять требования». Сколько сейчас детей, обучающихся в онлайн школах только потому, что не они, а их родители не смогли справиться с фрустрацией. Снаружи это выглядит как защита, но внутри ребёнка закрепляется очень опасная связка: любое внешнее «надо» — опасность, от которой надо немедленно спасаться бегством.

Под эту логику сейчас полностью подстроилась начальная школа. В её практике всё больше мягкости, всё меньше прямых «ты должен». Плохие оценки объявляются травмирующими и почти исчезают. Пятёрки превращаются из инструмента обратной связи в форму похвалы «ты молодец, просто потому что что-то делал». Учителя учатся выбирать формулировки так, чтобы не столкнуться с агрессивной матерью, пришедшей «защищать ребёнка любой ценой». Держать жёсткую планку сегодня опаснее для учителя, чем от неё отступить.
Но детство не останавливается на этом уровне, дальше наступает подростковый возраст. Подросток по природе должен отделиться. Он начинает говорить «я сам решаю» и проверять, где заканчивается территория взрослых. Это совершенно нормальный и здоровый процесс сепарации. И вот тут выясняется, готова ли семья выдерживать напряжение не словом «я тебя люблю», а позицией «я всё ещё взрослый рядом с тобой».

Если до этого момента родитель ни разу не обозначал твёрдую рамку и не показывал, что у него есть право на своё мнение и свою позицию, то первая серьёзная ссора превращается для всех в шок. Подросток внезапно обнаруживает, что родители в состоянии злиться, требовать, повышать голос. Родители вдруг видят, что их ребёнок может ответить резко, болезненно, унизительно. Родитель искренне потрясён: «Я же всегда стоял за тебя горой, я спасал тебя от всех — а ты со мной так разговариваешь?» В сердцах взрослый может уйти в такую жёсткость, которой раньше никогда не было: от бессилия, от ужаса, от чувства предательства. А подросток воспринимает это как обвал мира: люди, которые вчера были «безусловной защитой», внезапно стали источником давления. Особенно опасны эти внезапные резкие обострения — без ступеней, без постепенной тренировки выдерживать «нет». Именно в таких сценариях лежат риски тяжёлых кризисов, вплоть до суицидальных попыток. Конечно, суицидальное поведение никогда не сводится к одному фактору — там и биологические предрасположенности, и личностные особенности, травма, психические состояния, о которых семья может даже не знать. Но отсутствие постепенной тренировки выдерживать «нет» делает почву особенно уязвимой: подросток буквально не верит, что боль от отказа проходит, и что конфликт не равен концу любви.

У подобной динамики есть ещё один оборот. Ребёнок, который ни разу по-настоящему не встретил устойчивого «я — взрослый, я отвечаю», не воспринимает взрослых как людей, на которых можно положиться. Отсутствие границ переживается психикой не как долгожданная свобода, а как сиротство. Это звучит парадоксально, но внутренне всё просто: если никто не очертил рамку, значит, рядом никого нет. Ребёнок остаётся один с ощущением, что мир небезопасен и опоры не существует. Отсюда хроническая тревога, ранние депрессивные состояния, впечатление «я здесь главный, я за всё отвечаю», за которым на самом деле скрывается страх. К подростковому возрасту такой ребёнок легко начинает считать себя «старше» родителей: «я умнее, я вижу дальше, вы вообще ничего не понимаете». Это не просто подростковое позёрство, это защита от чувства, что рядом нет никого сильнее.

Бывает и другая крайность. Иногда сепарация не стартует вообще. Ребёнка так плотно удерживали в объятиях, так глубоко включали в своё эмоциональное поле, что мысль о праве не подчиниться даже не возникает. Снаружи такая семья выглядит образцовой: «он у нас золотой», «она у меня идеальная». Внутри это очень опасная зависимость. Либо однажды всё рвётся с оглушительным скандалом и полным разрывом, либо вовсе не рвётся — и человек уходит во взрослую жизнь несамостоятельным, внешне лояльным, внутренне глухо злым и несчастным.

Родительская задача — не вырастить вечно удобного ребёнка и не удержать рядом вечного «лучшего друга детства». Настоящая задача — вырастить взрослого. А взрослый формируется не из одного только утешения и не из одного только давления. Он формируется там, где есть сочетание поддержки и требовательности. Там, где есть «я тебя люблю» и рядом с ним «вот граница, через неё нельзя». Там, где ребёнок учится выдерживать обиду, разочарование, усилие — и при этом знает, что его не перестанут любить за слёзы и протест.

В этом смысле школа выполняет две важные функции одновременно. Первая очевидна — образовательная. Вторая часто злит родителей — функция среды взросления. Школа предъявляет требования, вводит правила, сталкивает с разными характерами, учит взаимодействовать в условиях, где не всё подстроено под тебя. Это очень тяжёлая, неровная среда. В ней бывают реальные перегибы, бывают травмирующие истории, и их нельзя оправдывать. Но сама по себе идея школы — не временное хранилище детей «пока родители на работе», а первая модель общества, куда ребёнок выходит как отдельный человек, а не продолжение мамы.

И вот тут стоит сказать вслух ещё одну неудобную вещь. Очень часто за словами «я защищаю своего ребёнка» у современного родителя стоит не столько защита ребёнка, сколько страх остаться одному. Есть родители, для которых взросление сына или дочери переживается как личная катастрофа. Они не готовы к пустоте, которая образуется, когда ребёнок уходит, и, сами того не замечая, удерживают его в состоянии вечного детства. Эти дети потом приходят во взрослую жизнь без навыка твёрдой опоры на себя. В университете (а иногда уже и в старших классах) мир предъявляет первые жёсткие требования, а мама или папа уже не могут отодвинуть всю реальность в сторону, как делали раньше. В этот момент у молодого человека часто остаётся выбор из двух, и оба болезненные. Либо он резко взрослеет, отрываясь от семьи рывком, иногда ценой полного разрыва отношений. Либо он не взрослеет почти никогда, превращаясь в послушного сорокалетнего «ребёнка», который формально рядом, но внутренне живёт в ощущении несвободы и невысказанной злости.
Любовь прошла несколько исторических форм: накормить, вытащить в люди через образование, услышать сердцем. Сейчас наступило следующее требование к любви — выдерживать позицию взрослого. Быть не только тёплым, но и устойчивым труднее всего. Ребёнку недостаточно мягких рук, ему важна твёрдость, за которую он может зацепиться как за бортик. Ему жизненно необходимы очерченные границы, за которыми стоит спокойный, надёжный взрослый. Только при этом условии он по-настоящему взрослеет, а не просто растёт.

ОПРОС О ЗАРПЛАТАХ И НАГРУЗКЕ УЧИТЕЛЕЙ

Дорогие учителя!
Мы предлагаем пройти короткий опрос. По сути в нём всего три вопроса – о нагрузке и получаемых на руки деньгах.

Перед ответами мы просим указать регион – не переживайте, анонимность ответов от этого не страдает, а общая картина становится более полной и понятной – ведь по стране уровень зарплат учителей отличается в разы и ни для кого это не секрет.

Для чего мы проводим опрос:
Основная причина – это привлечение внимания к проблеме заработной платы учителей и внесение в повестку дня разговора о федеральном минимуме учительской зарплаты за одну ставку, гарантированном государством. И для подобных разговоров всегда есть необходимость оперировать фактурой, твердыми цифрами.

Просим всех школьных учителей пройти опрос, который дополнительно вооружит нас актуальными данными. Просим отвечать на вопросы честно, не «сгущая краски», но и не «срезая углы».
Спасибо!

Отправьте это сообщение всем знакомым учителям. Чем больше данных – тем полнее и убедительнее результаты!

В нашем государстве почти любое происшествие требует обязательного поиска виноватого. Так устроена схема: факт — расследование — ответственный. Если с ямами на дорогах и падающей кладкой всё понятно: отвечают службы, то как быть с детьми? Кто несёт ответственность, когда ребёнок перебегает дорогу на красный сигнал? Водитель безусловно понесёт наказание, так устроен закон, но вряд ли ребёнок не знает правил перехода. Тогда где сбой: в знании или в воспитании соблюдения правил?

Ответ очевиден и неприятен: ответственность родителей — не только сообщить ребёнку нормы жизни в обществе, но и ежедневно приучать к их исполнению. Однако в нынешних реалиях крайним системно оказывается школьный учитель. Ребёнок провалился под лёд в каникулы — проверяют школу. Купался летом в запретном карьере — снова школа. Украл конфеты в магазине — первым делом школу. Доходит до абсурда: подросток перевёлся в другую образовательную организацию, год там проучился, совершил правонарушение — трясут не только новую, но и прежнюю школу, бывшего классного руководителя, которого ребёнок не видел месяцы.

Самое странное — предмет проверки. Ищут «доказательства профилактики»: когда именно учитель напоминал о запрете выхода на лёд, в каком объёме велась беседа о правилах дорожного движения, сколько минут занял инструктаж по безопасности у воды. Ради этого педагоги еженедельно заполняют журналы инструктажей и отчёты. Нет записи — значит «не предупреждал». Бумага подменяет реальную работу воспитания: формально всё правильно, по сути — пустота.

Параллельно общественный запрос раздваивается. Большинство родителей не хочет, чтобы школа «воспитывала, наказывала и заставляла»; каждому важны мягкость и уважение к ребёнку. Но как только случается беда, вся ответственность мгновенно перекладывается на школу, а родители выступают исключительно в роли пострадавших. Это делает систему ещё более формальной: появляется всё больше регламентов и «дорожных карт», которые призваны страховать ведомства и должностных лиц, а не помогать детям становиться внимательными и ответственными.

Так растёт бюрократия. На каждое требование «объясните, что вы сделали, чтобы…» появляются новые чек-листы, приказы, «памятки». Сегодня уже ни у кого не вызывают недоумения инструкции в стиле «в микроволновке животных не сушить»: административная логика доводит очевидное до бумажной нормы. И когда звучат победные заявления о том, что «нагрузка снижена в 25 раз», учитель тихо продолжает заполнять новые формы — просто в другом шаблоне. Более того, для заполнения гигантского количества отчётов в школах вводятся новые должности.

Самое тревожное — не сами бумаги. Самое тревожное — вытеснение человеческого. Всё меньше опоры на доверие и живой разговор с ребёнком, всё больше — на архив инструктажей и отчётов. Родителям всё реже приходит в голову сначала спокойно разобраться дома, поговорить, предотвратить на будущее, а уже затем идти в учреждение. Всё чаще поиск внешнего виновного подменяет семейную работу над ошибками. Отсюда растёт не только формализм, но и общее недоверие: каждый страхуется от каждого.
Такой порядок вещей болезненно перестроил и саму школу. Выживает тот, кто научился жить под щитом бумажной защиты: собрал подписи, сформировал отчёт, приложил скан — значит, прав. Тот, кто тратит время на настоящее общение с детьми, объясняет дольше, разбирает индивидуально, — рискует. Любая неоформленная «бумажкой» работа легко превращается в «не проводил». И именно неформальные учителя системно выгорают и уходят.

Выход не в очередном «снижении на сколько-то процентов», а в перегрузке ответственности туда, где ей и место. Родители — за ежедневное закрепление правил и границ. Школа — за обучение и разумную профилактику, а не за жизнь ребёнка во внеурочное время. Ведомства — за понятные регламенты без имитаций. Только так у нас появится шанс вернуть в школу живую работу, а не папки бумажных отписок.

Посмотрите, как злятся преподаватели американских университетов на студентов, которые становятся «тупыми» из-за ChatGPT.

Комментарии эксперта о том почему ИИ для детей вреден (из интервью каналу Савватеева "Родная школа")

Ольга Владимировна Щербакова, доцент, кандидат психологических наук ВШЭ, профессионально занимается вопросами психологии познания и возрастной психологии.

Я не занимаюсь исследованием искусственного интеллекта, но я занимаюсь исследованием интеллекта естественного, и здесь мне есть что сказать. Мы имеем дело с темой, которая, с одной стороны, очень перегрета социально. И на нее возлагается очень много надежд, что это такой волшебник в голубом вертолёте, который волшебным образом разрешит все накопившиеся сложности, и настанет нам вселенское счастье. Ну, конечно, это такая красивая, но в значительной степени и наивная, и ни на что не опирающаяся мечта. Немножко, может быть, даже с признаком инфантильности, что вот сейчас волшебная палочка без нашего участия нам поможет наконец распутать всякие гордиевые узлы. И эта понятная идея, она часто возникает в тех контекстах, где действительно сложно.

С другой стороны, к сожалению, мы не можем пока дать однозначный четкий ответ на вопрос, чтобы все было просто и с конкретными инструкциями, потому что пока научных данных достаточно мало. Но те данные, которые у нас есть, и которые хорошо согласуются с теоретическими взглядами на то, как вообще работают психика и когнитивные процессы, говорят скорее о том, что как только человек начинает использовать какого-то помощника, какую-то ассистивную технологию, она очень быстро становится не ассистивной, вспомогательной, а заместительной, и эта грань очень тонкая, так происходит даже со взрослыми людьми, как правило, не глупыми, являющимися экспертами в какой-то области. Мы здесь говорим даже не про детей, а про взрослых, и это важная поправка.

Таких данных у нас уже много накоплено на разные материалы, как правило, на материале решения каких-то задач профессиональных. Видно, что как только люди начинают полагаться на искусственный интеллект, например, в установке диагноза или в расшифровке каких-то данных визуализации, медицинских снимков, то их собственная результативность падает. Это довольно понятно, потому что мы делегируем задачи внешнему агенту, и нам кажется, что он-то нас подстрахует. Можно не так сильно напрягаться, и здесь работает старый, не очень добрый, но какой есть, принцип «use it or lose it».

Если мы что-то не используем в своей психике, оно быстро перестраивается, как бы рассыпается, и мы это наблюдаем как на уровне поведения, так и на уровне нейрональном. Те связи между разными функциональными системами мозга, которые могли бы задействоваться или решения какой-то задачи, как только перестают задействоваться, рассыпаются понемножку и начинают обслуживать уже другие действия.
Еще такая вшита опасная идея, что людям кажется, будто мы управляем процессом: «до тех пор, пока я хозяин этого дискурса, все нормально, я в любой момент могу проконтролировать, и не так все страшно». Но грань-то очень зыбкая, где мы перестаем это контролировать и уже наоборот становимся объектом манипуляции, а не агентом. Ну а когда мы говорим про детскую психику, то безусловно, когда когнитивные функции еще не сформированы, у человека нет возможности регулировать свое поведение, ее объективно нет, и физиология еще не обеспечивает возможность оттормаживать какие-то реакции, когда необходимо идти не коротким простым путем, а сложным. Конечно, мы предпочитаем идти простым, и чем менее зрелая система, тем она больше этому соблазну подвержена.

Конечно, все разговоры о том, что мы это быстро и хорошо отрегулируем, и будем решать какие-то задачи, и дети будут использовать этого благо, и вреда никакого не будет, пока что в большей степени популизм. Потому что реальных инструментов, как это использовать с умом у нас нет, а из всех разговоров на тему того, что мы за все хорошее против всего плохого, не следуют какие-то конкретные рецепты, и у нас просто пока не хватает понимания, как это нужно делать, это предстоит еще понять, и это очень серьезный, большой, сложный вопрос.