Владимир Набоков, «Полное собрание рассказов»
Это тексты невероятной красоты и жестокости. Прерванное, утраченное, не случившееся в разных видах и обстоятельствах сопровождает героев. Хотели — не получили, мечтали — не сбылось, пытались — не вышло, «казалось, судьба могла бы его пощадить» — не пощадит.
Личный сорт терапии человека, не любившего психоанализ. А ты просто влипла как читатель и наблюдаешь с восхищением и некоторым ужасом. Потому что искать ответ на вопрос «За что он так с ними — а с ним так за что?» кажется довольно бессмысленным.
#шальные_чтения@editorsnote
Это тексты невероятной красоты и жестокости. Прерванное, утраченное, не случившееся в разных видах и обстоятельствах сопровождает героев. Хотели — не получили, мечтали — не сбылось, пытались — не вышло, «казалось, судьба могла бы его пощадить» — не пощадит.
Уплывает все. Распадается гармония и смысл. Мир снова томит меня своей пестрой пустотою.
Личный сорт терапии человека, не любившего психоанализ. А ты просто влипла как читатель и наблюдаешь с восхищением и некоторым ужасом. Потому что искать ответ на вопрос «За что он так с ними — а с ним так за что?» кажется довольно бессмысленным.
#шальные_чтения@editorsnote
💔2
Сейчас читаю «Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре» Линор Горалик (иноагент). И сразу же нашла там любопытное — «Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года».
В основе текста, опубликованного в 2011 году, — более полутора сотен устных и письменных интервью людей, живших в СССР, которым в 90-м было примерно от 10 до 25 лет. Это не археологические раскопки с целью установления истины, а попытка выяснить, чем запомнился костюм того времени, какие эмоции вызывает сама тема, что с тех пор изменилось.
Если одежда — язык, то в 90-е это была Вавилонская башня, что и отмечается в самом эссе. Распались общепринятые костюмные коды, люди потеряли возможность совершать привычные высказывания, но параллельно стали формироваться новые, пусть поначалу и диковатые. В эссе — свидетельства, как из разноголосицы и гула рождалось что-то иное, непривычное и как люди со всем этим справлялись. Здесь собраны и проанализированы парадоксальные потребительские практики, попытки найти индивидуальность, мечты о «новом костюме» взамен вынужденного, сконструированного за неимением лучшего. Отмечена невозможность упорядочить собственно коммуникацию — одежда одновременно сообщала о человеке многое и ничего не сообщала. А еще фиксируется два интересных состояния: «немота» как неспособность совершить внятное высказывание на языке своей одежды и «глухота» как невозможность верно проинтерпретировать чужой костюм.
Респонденты вспоминают то, что носили сами, и то, что на ком-то видели: соседку, сочетавшую треники с лаковыми туфлями-лодочками, одноклассницу, которая пришла на школьную вечеринку в шерстяных колготках и пластмассовых туфельках-мыльницах, собственные парадные прогулки по центру города в спортивных костюмах, а также разнообразный и удивительный хендмейд.Я не плачу, это дощь
Тяготы, свобода, нелепость, стыд, страх, зависть, кураж! Переизобретение гардероба и жизни с помощью подручных средств. Как и чем — большое видится на расстоянии. И кропотливая исследовательская работа такое расстояние обеспечивает.
#шальные_чтения@editorsnote
В основе текста, опубликованного в 2011 году, — более полутора сотен устных и письменных интервью людей, живших в СССР, которым в 90-м было примерно от 10 до 25 лет. Это не археологические раскопки с целью установления истины, а попытка выяснить, чем запомнился костюм того времени, какие эмоции вызывает сама тема, что с тех пор изменилось.
Если одежда — язык, то в 90-е это была Вавилонская башня, что и отмечается в самом эссе. Распались общепринятые костюмные коды, люди потеряли возможность совершать привычные высказывания, но параллельно стали формироваться новые, пусть поначалу и диковатые. В эссе — свидетельства, как из разноголосицы и гула рождалось что-то иное, непривычное и как люди со всем этим справлялись. Здесь собраны и проанализированы парадоксальные потребительские практики, попытки найти индивидуальность, мечты о «новом костюме» взамен вынужденного, сконструированного за неимением лучшего. Отмечена невозможность упорядочить собственно коммуникацию — одежда одновременно сообщала о человеке многое и ничего не сообщала. А еще фиксируется два интересных состояния: «немота» как неспособность совершить внятное высказывание на языке своей одежды и «глухота» как невозможность верно проинтерпретировать чужой костюм.
Респонденты вспоминают то, что носили сами, и то, что на ком-то видели: соседку, сочетавшую треники с лаковыми туфлями-лодочками, одноклассницу, которая пришла на школьную вечеринку в шерстяных колготках и пластмассовых туфельках-мыльницах, собственные парадные прогулки по центру города в спортивных костюмах, а также разнообразный и удивительный хендмейд.
Тяготы, свобода, нелепость, стыд, страх, зависть, кураж! Переизобретение гардероба и жизни с помощью подручных средств. Как и чем — большое видится на расстоянии. И кропотливая исследовательская работа такое расстояние обеспечивает.
#шальные_чтения@editorsnote
🔥2
Весь год читала то, что нравится, рассказывала о книгах, если хотелось. И радовалась, что вам тоже интересно.
Личный топ🐈
Ольга Мартынова, «Разговор о трауре».
Дмитрий Крымов, «Курс, разговоры со студентами».
Сергей Мохов, «Рождение и смерть похоронной индустрии».
Прочитанных через силу книг — 0.
Сожалений по этому поводу — 0.
Обязательных списков и прочего — 0.
В следующем году продолжим, как обычно, во имя хаоса.
Пусть нарядные новогодние зайцы принесут всем много умных книжек и вкусных конфет🌟
Личный топ
Ольга Мартынова, «Разговор о трауре».
Дмитрий Крымов, «Курс, разговоры со студентами».
Сергей Мохов, «Рождение и смерть похоронной индустрии».
Прочитанных через силу книг — 0.
Сожалений по этому поводу — 0.
Обязательных списков и прочего — 0.
В следующем году продолжим, как обычно, во имя хаоса.
Пусть нарядные новогодние зайцы принесут всем много умных книжек и вкусных конфет
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥5
Кирилл Рябов, «Пьянеть»
Заходят как-то в рюмочную, допустим, Хармс и Достоевский, накатывают портвейна, потом водки и решают, что пора бы изобразить что-нибудь интересное с блек-джеком и старухами или, например, невесть откуда взявшимся мужичком. Присоединился ли к ним Веничка Ерофеев? Решайте сами. Приходил ли Балабанов? Возможно. А еще туда приволокли Дэниела Киза, но его никто особо не спрашивал.
Алкоголики пьют. Со всеми вытекающими. А затем сталкиваются с тем, что даже для них оказывается некоторым перебором. Из этой точки начинается сюжетное учинение всяческих паскудств, но здесь трудно обойтись без спойлеров. Спектр развлечений широкий: можно «спасать» странноватого паренька от падлы-старухи, которая выгуливает его на поводке, или путешествовать по городу с неким Аврелием на плечах — он очень тяжелый и к тому же больно кусает за ухо.
Повесть «Пьянеть» и рассказ «Трезветь» погружают в мир несбывшихся надежд, разрушенных судеб, внутренних и вполне себе внешних демонов, бессилия и лихих попыток хоть что-то наладить прямо посреди свинцовых мерзостей русской жизни. Получается своеобразно. Но, как ни странно, временами есть хоть какой-то толк.
Разнообразные отсылки в текстах присутствуют. Недогадливым читателям они любезно поясняютсяв лоб.
Бодрящий абсурд в беспросветной хтони, где периодически появляется намек на просвет. Если вдруг кому не хватает своего предновогоднего угара, то можно накинуть чужого алкогольного и посмотреть, что будет.
#шальные_чтения@editorsnote
— Я так соскучился по водке, вы не представляете! — сказал Павел. — Ну и по книгам, конечно.
Заходят как-то в рюмочную, допустим, Хармс и Достоевский, накатывают портвейна, потом водки и решают, что пора бы изобразить что-нибудь интересное с блек-джеком и старухами или, например, невесть откуда взявшимся мужичком. Присоединился ли к ним Веничка Ерофеев? Решайте сами. Приходил ли Балабанов? Возможно. А еще туда приволокли Дэниела Киза, но его никто особо не спрашивал.
Алкоголики пьют. Со всеми вытекающими. А затем сталкиваются с тем, что даже для них оказывается некоторым перебором. Из этой точки начинается сюжетное учинение всяческих паскудств, но здесь трудно обойтись без спойлеров. Спектр развлечений широкий: можно «спасать» странноватого паренька от падлы-старухи, которая выгуливает его на поводке, или путешествовать по городу с неким Аврелием на плечах — он очень тяжелый и к тому же больно кусает за ухо.
Повесть «Пьянеть» и рассказ «Трезветь» погружают в мир несбывшихся надежд, разрушенных судеб, внутренних и вполне себе внешних демонов, бессилия и лихих попыток хоть что-то наладить прямо посреди свинцовых мерзостей русской жизни. Получается своеобразно. Но, как ни странно, временами есть хоть какой-то толк.
Разнообразные отсылки в текстах присутствуют. Недогадливым читателям они любезно поясняются
Бодрящий абсурд в беспросветной хтони, где периодически появляется намек на просвет. Если вдруг кому не хватает своего предновогоднего угара, то можно накинуть чужого алкогольного и посмотреть, что будет.
#шальные_чтения@editorsnote
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥11
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🎄4
Повод порадоваться новому альбому Пореза на Собаке был в конце декабря, но волевым усилием я решила не трогать, так как это на Новый год. Просто сто раз послушала «Лифт», только и всего.
Музыкальный обозреватель из меня такой себе, поэтому вот отличный пост из «Сломанных плясок», в нем же есть ссылка, перейдя по которой можно прикоснуться к прекрасному в удобном формате. Отдельное спасибо за упоминание «Весны» 4 Позиций Бруно (я сначала не поняла, а потом каааак поняла).
В общем, считаю, что настало время растрясти оливье под «Будем дружить» или залипнуть под гипнотическую «Пёрышко и Льдинку», если пока нет планов окружать себя суетой и шумом. О краже шального сердечка напишу из чистой формальности, оно украдено еще давно🤍
#шальные_находки@editorsnote
Музыкальный обозреватель из меня такой себе, поэтому вот отличный пост из «Сломанных плясок», в нем же есть ссылка, перейдя по которой можно прикоснуться к прекрасному в удобном формате. Отдельное спасибо за упоминание «Весны» 4 Позиций Бруно (я сначала не поняла, а потом каааак поняла).
В общем, считаю, что настало время растрясти оливье под «Будем дружить» или залипнуть под гипнотическую «Пёрышко и Льдинку», если пока нет планов окружать себя суетой и шумом. О краже шального сердечка напишу из чистой формальности, оно украдено еще давно
#шальные_находки@editorsnote
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Ян-Питер Барбиан, «Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре»
В основе книги — диссертация ее автора. Впервые она была опубликована в 1993 году, а затем в переработанном виде издавалась уже в 2010-е годы. Пожалуй, это и определяет ключевую особенность текста. Перед читателем не остросюжетный нон-фикшен об исторической катастрофе, который можно освоить за пару вечеров. И не «Любовь в эпоху ненависти» Флориана Иллиеса, где в художественной обработке предстают книги и люди при диктатуре. Хотя часть писателей и поэтов, упомянутых у Барбиана, покажется смутно знакомой.
Под привлекающим внимание заголовком — тщательно проделанная и местами даже нудноватая научная работа с внушительным списком источников, требующая времени и внимания. Исследователь скрупулезно описывает, что в Третьем рейхе происходило на всех уровнях книжной индустрии, как ее методично лишали автономии, унифицировали и пытались превратить в один из инструментов пропаганды, как это отразилось на всех значимых сферах: типографии, библиотеки, книготорговля, писательские союзы. И что в итоге вышло.
Небольшой спойлер: не совсем то, что задумывали, хотя ущерб от реализуемой политики оставался внушительным. Например, наблюдался ряд несоответствий между официальной пропагандой и индивидуальными потребностями читателей.
• Во Время второй мировой войны у власть имущих была возможность полностью запретить литературу «вражеских государств», но среди 200 самых продаваемых изданий тем не менее оказалось 10 книг зарубежных авторов.
• Литература «крови и почвы» пользовалась у читателей наименьшим успехом. «… в сумме около 2000 авторов, из которых повторяются только 46 имен — и лишь 20 из них написали бестселлеры».
• Запрещались целые серии тривиальной и массовой литературы, регулярно выражалась озабоченность вкусовыми пристрастиями граждан, в том числе и молодого поколения, но на книжном рынке такие издания оставалась широко представленными, а спрос на них — огромным.
Из-за плотности материала временами мозг просит пощады: нужно преодолевать сопротивление текста, запоминать даты, имена и фамилии, отдельные элементы бюрократической машины, вехи противостояния идеологов и основных участников процесса. И вот, когда кусочки этого пазла начинают складываться в более-менее целостную картину, выясняется, что «…помимо деструктивных мер против книг и людей — несмотря на всю активность, не было видно ни убедительной концепции, ни единодушно преследуемой цели».
В конечном счете «эффективность» литературной политики оказалась мнимой, ее жертвы и последствия для морального климата и культурной жизни — вполне настоящими. А путь от руин до какого-то приемлемого состояния в дальнейшем займет не одно десятилетие.
#шальные_чтения@editorsnote
В основе книги — диссертация ее автора. Впервые она была опубликована в 1993 году, а затем в переработанном виде издавалась уже в 2010-е годы. Пожалуй, это и определяет ключевую особенность текста. Перед читателем не остросюжетный нон-фикшен об исторической катастрофе, который можно освоить за пару вечеров. И не «Любовь в эпоху ненависти» Флориана Иллиеса, где в художественной обработке предстают книги и люди при диктатуре. Хотя часть писателей и поэтов, упомянутых у Барбиана, покажется смутно знакомой.
Под привлекающим внимание заголовком — тщательно проделанная и местами даже нудноватая научная работа с внушительным списком источников, требующая времени и внимания. Исследователь скрупулезно описывает, что в Третьем рейхе происходило на всех уровнях книжной индустрии, как ее методично лишали автономии, унифицировали и пытались превратить в один из инструментов пропаганды, как это отразилось на всех значимых сферах: типографии, библиотеки, книготорговля, писательские союзы. И что в итоге вышло.
Небольшой спойлер: не совсем то, что задумывали, хотя ущерб от реализуемой политики оставался внушительным. Например, наблюдался ряд несоответствий между официальной пропагандой и индивидуальными потребностями читателей.
• Во Время второй мировой войны у власть имущих была возможность полностью запретить литературу «вражеских государств», но среди 200 самых продаваемых изданий тем не менее оказалось 10 книг зарубежных авторов.
• Литература «крови и почвы» пользовалась у читателей наименьшим успехом. «… в сумме около 2000 авторов, из которых повторяются только 46 имен — и лишь 20 из них написали бестселлеры».
• Запрещались целые серии тривиальной и массовой литературы, регулярно выражалась озабоченность вкусовыми пристрастиями граждан, в том числе и молодого поколения, но на книжном рынке такие издания оставалась широко представленными, а спрос на них — огромным.
Из-за плотности материала временами мозг просит пощады: нужно преодолевать сопротивление текста, запоминать даты, имена и фамилии, отдельные элементы бюрократической машины, вехи противостояния идеологов и основных участников процесса. И вот, когда кусочки этого пазла начинают складываться в более-менее целостную картину, выясняется, что «…помимо деструктивных мер против книг и людей — несмотря на всю активность, не было видно ни убедительной концепции, ни единодушно преследуемой цели».
В конечном счете «эффективность» литературной политики оказалась мнимой, ее жертвы и последствия для морального климата и культурной жизни — вполне настоящими. А путь от руин до какого-то приемлемого состояния в дальнейшем займет не одно десятилетие.
#шальные_чтения@editorsnote
Дослушала аудиоверсии двух книг подряд. Это «Палаццо мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой» авторства Льва Данилкина — «харизматичная, безжалостная, одержимая: смелая биография великой Антоновой». И «Новейшая история России в 14 бутылках водки» Дениса Пузырева — журналистское расследование о российском водочном бизнесе: «кровь, власть, головокружительные взлеты и падения и, конечно же, тишина». По первой не проехались только ленивые и те, кто принципиально не собирается это читать. По второй, говорят, планировали чуть ли не снимать сериал — настолько лихие сюжеты.
Формально у искусства и хранения шедевров для вечности, нет ничего общего с реками спирта, перспективными активами, шальными деньгами и криминальными разборками. Но в обеих книгах, несмотря на разность жанров, материала и масштаба личности героев, есть что-то удерживающее внимание и заставляющее ждать следующей главы. Это захватывающие рассказы о незаурядных (во всех смыслах слова) людях, живущих в удивительные времена. А еще о том, к чему может привести обладание властью, как ею распоряжаются, сколько там искушения, которому трудно противостоять.
Если представить, что харизматичность, креативность, захваченность какой-либо идеей, приверженность принципам или жестокость и беспринципность — это спектр, то в нем находится место и 38 шедеврам воображаемого музея, и 14 бутылкам водочных брендов. Поочередное наблюдение за происходящим в этих вселенных позволяло иногда фиксировать действительно странные сближенья. Так узнаешь…
…Что отогнанный подальше вагон с картинами Дрезденской галереи или пригнанная на железнодорожные пути цистерна со спиртом способны многое изменить.
…Что выразителями «сложности характера» и «противоречивости натуры» в среде, именуемой культурной, являются макиавеллистские игры и доведение собеседника до инфаркта парой слов. А в другой, которая «попроще», — кулак, бита и автомат, приносящие переломы и огнестрельные.
…Как место, где располагался музей подарков тов. Сталину, обретает совсем иную роль и значение. Или, например, как водка, традиционно считавшаяся маргинальным напитком, вдруг торжественно въезжает в мир гламура.
…Что приверженность миссии (пусть и в индивидуальной трактовке), служение искусству и жесткость при умопомрачительной работоспособности и бодрости в итоге приводят на вершину, но там холодно, пусто и очень одиноко. Или, наоборот, что гибкость, ловкость, тонкое понимание момента и чутье совсем не гарантируют высокую выживаемость на пути к успеху.
…Как и кем используется тот самый админресурс.
…Что человеческая память — вещь причудливая: она сохраняет и факт пребывания «Джоконды» в Пушкинском, и фамилию бизнесмена, чье лицо одно время красовалось на водочных этикетках.
Мне было интересно, о потраченном времени не жалею. Эти книги вряд ли перевернут жизнь или спровоцируют мощные озарения, но и расскажут внимательному читателю/слушателю тоже немало.
#шальные_чтения@editorsnote
Формально у искусства и хранения шедевров для вечности, нет ничего общего с реками спирта, перспективными активами, шальными деньгами и криминальными разборками. Но в обеих книгах, несмотря на разность жанров, материала и масштаба личности героев, есть что-то удерживающее внимание и заставляющее ждать следующей главы. Это захватывающие рассказы о незаурядных (во всех смыслах слова) людях, живущих в удивительные времена. А еще о том, к чему может привести обладание властью, как ею распоряжаются, сколько там искушения, которому трудно противостоять.
Если представить, что харизматичность, креативность, захваченность какой-либо идеей, приверженность принципам или жестокость и беспринципность — это спектр, то в нем находится место и 38 шедеврам воображаемого музея, и 14 бутылкам водочных брендов. Поочередное наблюдение за происходящим в этих вселенных позволяло иногда фиксировать действительно странные сближенья. Так узнаешь…
…Что отогнанный подальше вагон с картинами Дрезденской галереи или пригнанная на железнодорожные пути цистерна со спиртом способны многое изменить.
…Что выразителями «сложности характера» и «противоречивости натуры» в среде, именуемой культурной, являются макиавеллистские игры и доведение собеседника до инфаркта парой слов. А в другой, которая «попроще», — кулак, бита и автомат, приносящие переломы и огнестрельные.
…Как место, где располагался музей подарков тов. Сталину, обретает совсем иную роль и значение. Или, например, как водка, традиционно считавшаяся маргинальным напитком, вдруг торжественно въезжает в мир гламура.
…Что приверженность миссии (пусть и в индивидуальной трактовке), служение искусству и жесткость при умопомрачительной работоспособности и бодрости в итоге приводят на вершину, но там холодно, пусто и очень одиноко. Или, наоборот, что гибкость, ловкость, тонкое понимание момента и чутье совсем не гарантируют высокую выживаемость на пути к успеху.
…Как и кем используется тот самый админресурс.
…Что человеческая память — вещь причудливая: она сохраняет и факт пребывания «Джоконды» в Пушкинском, и фамилию бизнесмена, чье лицо одно время красовалось на водочных этикетках.
Мне было интересно, о потраченном времени не жалею. Эти книги вряд ли перевернут жизнь или спровоцируют мощные озарения, но и расскажут внимательному читателю/слушателю тоже немало.
#шальные_чтения@editorsnote
Детские журналы. Из истории советской иллюстрации: собрание Нины и Вадима Гинзбург
Вместо тысячи слов — популярные детские журналы и дивный мир советской иллюстрации.
С изюминкой и безуминкой❤
#шальные_чтения@editorsnote
Вместо тысячи слов — популярные детские журналы и дивный мир советской иллюстрации.
С изюминкой и безуминкой
#шальные_чтения@editorsnote
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍3💔3