Сергей Мохов, «Рождение и смерть похоронной индустрии. От средневековых погостов до цифрового бессмертия»

Настоящий сундук мертвеца с сокровищами для любителей death studies и всех интересующихся. Тот случай, когда уже в процессе чтения образовался список «на новый год» из материалов, упомянутых в тексте и сносках.

Ритуальные практики автор рассматривает в контексте похоронной инфраструктуры и телесности. Как мы дошли от общей средневековой могилы до модернизации, гуманизации, медикализации и цифрового посмертия. Но, как и любое антропологическое исследование, эта книга, конечно же, не только о надгробных плитах и траурных аксессуарах. Она о ценностях, практиках, людях и времени.

Кажется, что похороны, особенно в том виде, в котором мы их знаем, — это нечто консервативное, очень регламентированное, сакральное. Как будто, так было всегда. Но… Мысль о том, что хорошо бы сделать кладбища отдельным мемориальным местом, где можно навестить чью-то персональную, а не безымянную могилу и заодно прогуляться по ухоженной аллее, посетила европейцев только к 18 веку. 
А идея, что неплохо бы вообще-то организовать морг, возникла лишь в 19 веке. Правда, вначале вышло своеобразно: в первых парижских моргах были стеклянные витрины — такая достопримечательность, даже в путеводителях отмечали. 

В книге рассказывается, как зарождалась и развивалась похоронная инфраструктура (преимущественно европейская и американская), и главное — что на нее влияло. Как понимание смерти в период Реформации, а затем позитивизм и материализм обусловили и особое отношение к телу, его эстетизацию и фетишизацию — манипуляции с ним стали занимать центральное место в похоронной практике.  

…Бальзамация, роскошные кладбища, разнообразные аксессуары делают похоронные услуги похожими на индустрию развлечений, где главную роль играет мертвое тело и практики обращения с ним…

Отдельно стоит упомянуть, какого расцвета это достигло на Западе в 20 веке. Индустрия на пике, но потенциальным клиентам по-прежнему ничто не должно было напоминать об ужасе и страданиях. В англоязычных рекламных объявлениях слово «гроб» (coffin) заменили на более изящное (casket), что также означает «шкатулка». А «катафалки» (hearses) — на «похоронные кортежи» (funeral coaches). Только красота и тихая роскошь, реклама (порой весьма кринжовая) и брендинг. И еще американское кладбище Форест-Лаун: не погост, а тематический парк с различными зонами, где 1500 статуй и музей изобразительных искусств. В общем, «не думай, что здесь — могила, что я появлюсь грозя». 

А в 21 веке все качнулось в другую сторону. Люди захотели не статусных похоронных аксессуаров, а персонализированного подхода. Все больше возрастает ценность не предметов, подчеркивающих статус, а услуг. 

«…нам не нужен крутой гроб, сделайте лучше крутую видеопрезентацию», — так рассуждают новые потребители.

Целая глава посвящена похоронному делу в Российской империи, СССР и современной России. Не обошлось без «особого пути», в результате чего инфраструктура не раз ломалась, переустраивалась и по сей день продолжает оставаться дисфункциональной. И самое интересное, что именно это породило совершенно особые поминальные ритуалы.

В книге отслеживается, как в исторической перспективе в разных странах менялся взгляд и на телесность. От подхода «замотаем в саван и лишь бы посреди дороги не оставлять» до «сделаем достойно, красиво, нарядно». А затем и вовсе до размытия телесных границ и десакрализации в наше время, когда на первое место выходит сервис, продолжает набирать популярность кремация, а из праха могут сделать бриллиант или даже виниловую пластинку. Вечное и вещное, смерть и бессмертие опять причудливо перемешались. Понятно, что все там будем. Осталось только выяснить… где?

#шальные_чтения@editorsnote

Владимир Набоков, «Полное собрание рассказов»

Это тексты невероятной красоты и жестокости. Прерванное, утраченное, не случившееся в разных видах и обстоятельствах сопровождает героев. Хотели — не получили, мечтали — не сбылось, пытались — не вышло, «казалось, судьба могла бы его пощадить» — не пощадит. 

Уплывает все. Распадается гармония и смысл. Мир снова томит меня своей пестрой пустотою.

Личный сорт терапии человека, не любившего психоанализ. А ты просто влипла как читатель и наблюдаешь с восхищением и некоторым ужасом. Потому что искать ответ на вопрос «За что он так с ними — а с ним так за что?» кажется довольно бессмысленным.

#шальные_чтения@editorsnote

Сейчас читаю «Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре» Линор Горалик (иноагент). И сразу же нашла там любопытное — «Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года».

В основе текста, опубликованного в 2011 году, — более полутора сотен устных и письменных интервью людей, живших в СССР, которым в 90-м было примерно от 10 до 25 лет. Это не археологические раскопки с целью установления истины, а попытка выяснить, чем запомнился костюм того времени, какие эмоции вызывает сама тема, что с тех пор изменилось.

Если одежда — язык, то в 90-е это была Вавилонская башня, что и отмечается в самом эссе. Распались общепринятые костюмные коды, люди потеряли возможность совершать привычные высказывания, но параллельно стали формироваться новые, пусть поначалу и диковатые. В эссе — свидетельства, как из разноголосицы и гула рождалось что-то иное, непривычное и как люди со всем этим справлялись. Здесь собраны и проанализированы парадоксальные потребительские практики, попытки найти индивидуальность, мечты о «новом костюме» взамен вынужденного, сконструированного за неимением лучшего. Отмечена невозможность упорядочить собственно коммуникацию — одежда одновременно сообщала о человеке многое и ничего не сообщала. А еще фиксируется два интересных состояния: «немота» как неспособность совершить внятное высказывание на языке своей одежды и «глухота» как невозможность верно проинтерпретировать чужой костюм.

Респонденты вспоминают то, что носили сами, и то, что на ком-то видели: соседку, сочетавшую треники с лаковыми туфлями-лодочками, одноклассницу, которая пришла на школьную вечеринку в шерстяных колготках и пластмассовых туфельках-мыльницах, собственные парадные прогулки по центру города в спортивных костюмах, а также разнообразный и удивительный хендмейд. Я не плачу, это дощь

Тяготы, свобода, нелепость, стыд, страх, зависть, кураж! Переизобретение гардероба и жизни с помощью подручных средств. Как и чем — большое видится на расстоянии. И кропотливая исследовательская работа такое расстояние обеспечивает.

#шальные_чтения@editorsnote

Кирилл Рябов, «Пьянеть»

— Я так соскучился по водке, вы не представляете! — сказал Павел. — Ну и по книгам, конечно.

Заходят как-то в рюмочную, допустим, Хармс и Достоевский, накатывают портвейна, потом водки и решают, что пора бы изобразить что-нибудь интересное с блек-джеком и старухами или, например, невесть откуда взявшимся мужичком. Присоединился ли к ним Веничка Ерофеев? Решайте сами. Приходил ли Балабанов? Возможно. А еще туда приволокли Дэниела Киза, но его никто особо не спрашивал.

Алкоголики пьют. Со всеми вытекающими. А затем сталкиваются с тем, что даже для них оказывается некоторым перебором. Из этой точки начинается сюжетное учинение всяческих паскудств, но здесь трудно обойтись без спойлеров. Спектр развлечений широкий: можно «спасать» странноватого паренька от падлы-старухи, которая выгуливает его на поводке, или путешествовать по городу с неким Аврелием на плечах — он очень тяжелый и к тому же больно кусает за ухо.

Повесть «Пьянеть» и рассказ «Трезветь» погружают в мир несбывшихся надежд, разрушенных судеб, внутренних и вполне себе внешних демонов, бессилия и лихих попыток хоть что-то наладить прямо посреди свинцовых мерзостей русской жизни. Получается своеобразно. Но, как ни странно, временами есть хоть какой-то толк. 
Разнообразные отсылки в текстах присутствуют. Недогадливым читателям они любезно поясняются в лоб. 

Бодрящий абсурд в беспросветной хтони, где периодически появляется намек на просвет. Если вдруг кому не хватает своего предновогоднего угара, то можно накинуть чужого алкогольного и посмотреть, что будет. 

#шальные_чтения@editorsnote

Ян-Питер Барбиан, «Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре»

В основе книги — диссертация ее автора. Впервые она была опубликована в 1993 году, а затем в переработанном виде издавалась уже в 2010-е годы. Пожалуй, это и определяет ключевую особенность текста. Перед читателем не остросюжетный нон-фикшен об исторической катастрофе, который можно освоить за пару вечеров. И не «Любовь в эпоху ненависти» Флориана Иллиеса, где в художественной обработке предстают книги и люди при диктатуре. Хотя часть писателей и поэтов, упомянутых у Барбиана, покажется смутно знакомой.

Под привлекающим внимание заголовком — тщательно проделанная и местами даже нудноватая научная работа с внушительным списком источников, требующая времени и внимания. Исследователь скрупулезно описывает, что в Третьем рейхе происходило на всех уровнях книжной индустрии, как ее методично лишали автономии, унифицировали и пытались превратить в один из инструментов пропаганды, как это отразилось на всех значимых сферах: типографии, библиотеки, книготорговля, писательские союзы. И что в итоге вышло. 

Небольшой спойлер: не совсем то, что задумывали, хотя ущерб от реализуемой политики оставался внушительным. Например, наблюдался ряд несоответствий между официальной пропагандой и индивидуальными потребностями читателей. 

• Во Время второй мировой войны у власть имущих была возможность полностью запретить литературу «вражеских государств», но среди 200 самых продаваемых изданий тем не менее оказалось 10 книг зарубежных авторов.

• Литература «крови и почвы» пользовалась у читателей наименьшим успехом. «… в сумме около 2000 авторов, из которых повторяются только 46 имен — и лишь 20 из них написали бестселлеры».

• Запрещались целые серии тривиальной и массовой литературы, регулярно выражалась озабоченность вкусовыми пристрастиями граждан, в том числе и молодого поколения, но на книжном рынке такие издания оставалась широко представленными, а спрос на них — огромным.

Из-за плотности материала временами мозг просит пощады: нужно преодолевать сопротивление текста, запоминать даты, имена и фамилии, отдельные элементы бюрократической машины, вехи противостояния идеологов и основных участников процесса. И вот, когда кусочки этого пазла начинают складываться в более-менее целостную картину, выясняется, что «…помимо деструктивных мер против книг и людей — несмотря на всю активность, не было видно ни убедительной концепции, ни единодушно преследуемой цели». 

В конечном счете «эффективность» литературной политики оказалась мнимой, ее жертвы и последствия для морального климата и культурной жизни — вполне настоящими. А путь от руин до какого-то приемлемого состояния в дальнейшем займет не одно десятилетие.

#шальные_чтения@editorsnote