Антон Секисов, «Курорт»

Жизнь и удивительные злоключения релоканта Мити. Ему под сорок, из Москвы, работал корреспондентом «в крупнейшей государственной газете, в подотделе “Религия”». 

Все собирались послушать, как он брал комментарии: «Добрый вечер, отец Илларион. Удобно сейчас говорить?», «Доброго дня, Крутояр. Я ведь говорю с Крутояром?», «Алло, это “Зороастрийцы Петербурга”? Рад приветствовать!».

Митя плыл по течению: работа, «гражданская» жена, все предсказуемо, а потом в 2022 году внезапно оказался на грузинском курорте — и вовсе не на отдыхе. Но почему и зачем, он пока окончательно для себя не сформулировал. И что дальше, тоже не особо понимает.

Убогая комната в отеле, сомнительная работа, кризис среднего возраста, одиночество и растерянность. Непонятно, что хуже: быть маленьким человеком в большом городе или где-то у моря, в городе поменьше.

«Я как будто снимаюсь в ебучем артхаусном кино», — подумалось Мите. Сплошные проходы по набережной в серых тонах. Главный герой сидит и глядит на волны. Он размышляет хрен знает о чем. Но все это очень глубокомысленно.

В неуютном тумане все кажется странным, а само пространство выглядит лимбом. Это не раз отмечалось в отзывах и рецензиях, но не упомянуть невозможно. Настолько удачно передана атмосфера опустевшего курорта зимой, превратившегося в зал ожидания, где не ясно, чего ждут, и не понятно, куда отправиться дальше. 

Большинство персонажей — яркие типажи. А в воздухе витают самые разные «тексты»: белогвардейцы, Булгаков, усредненное содержание тредов из соцсетей, сплетни, задорная конспирология.

…Митя обнаружил себя вжавшимся в кресло, а Настя страшно нависала над ним, крича прямо в лицо: «Да ты хоть понимаешь, что это война цивилизаций? Война Ватикана против Гугла?...»

Все смешалось: тягостные раздумья с видом на серые волны, возвышенное и низкое, реальность и причудливые галлюцинации. Диапазон — от звездного неба над нами до карнавального безумия в стиле «кто эти люди и где мои вещи». 

В какой-то момент начинаешь подозревать хитрый ход: может, корреспондент Митя на специальном редакционном потустороннем задании? Может, все вообще не то, чем кажется? И это очень хочется выяснить.

В повести интересный подход к осмыслению актуальной и болезненной темы: не через пафос и морализаторство, а через трагикомедию и гротеск, где герой не совершает ничего геройского, да и в целом не особо понимает, что делает. Она похожа на быстрый слепок со стремительно меняющейся и расползающейся по швам действительности. Которая уже не лезет ни в какие ворота и по уровню абсурдности легко соперничает даже с самым дурным и фантасмагорическим сном. 

#шальные_чтения@editorsnote

Хан Бён-Чхоль, «Агония эроса. Любовь и желание в нарциссическом обществе»

В этом эссе философ продолжает исследовать всевозможные кризисные явления, которые, по его мнению, сопровождают нашу современность. Итак, сейчас в обществе все сводится к объекту потребления, устраняется инаковость и утрачивается способность к контакту с ней, в результате мы в «аду Однообразия». К нему привело постепенное исчезновение Другого — объекта любви, который завораживает и, наоборот, выделяется на фоне однородности и привычного порядка вещей.

Обратиться к Другому мешает все больше распространяющийся нарциссизм. Он не дает возможность «познать Другого в его инаковости и признать эту инаковость». В свою очередь, нарциссический субъект находится в обществе достижений, что влияет на любовь и сексуальность.

Сегодня любовь позитивизируется как сексуальность, которая также подчиняется диктату достижений. Секс — это услуга. А сексуальность — это капитал, который нужно приумножать

Кроме того, любовь «одомашнивается», ей предписывается быть комфортной и «позитивной». Никаких больше праздников, никаких больше вечеринок, эксцесса, безумия и прочего, что ранее служило источником сложных переживаний.

Умученные нарциссически-депрессивные граждане, которых заклинило на достижениях и потреблении, хотят, конечно, получить хоть что-то. Но… и порно здесь, как выясняется, не лучший вариант (напоминаю, у нас тут кризис примерно всего). Так как оно профанизирует эротику. Десакрализация, деритуализация, порнографическая нагота без тайны и выразительности делает эротическую коммуникацию невозможной.

Непристойность порно состоит не в избытке секса, а в его отсутствии

А еще нас сопровождает переизбыток информации, и это плохо, потому что инфонасыщенность противостоит фантазии, которая обитает только в пространстве неопределенности, таинственного и загадочного и тоже связана с постижением Другого и обнаружением порогов и границ на пути к нему. Если эта связь ослабевает, фантазия увядает.

Сегодняшний кризис искусства и литературы объясняется кризисом фантазии, исчезновением Другого, т. е. агонией эроса

В процессе чтения некоторых глав многое казалось знакомым. Несмотря на «постнарративную» эпоху, автор чудесно создал свой нарратив, точкой входа в который могут быть его различные работы. При таком подходе некоторая повторяемость довольно логична.

Любопытна, мысль о нарастающей нарциссической неспособности к контакту с Другим и об отсутствии стремления этот контакт инициировать и поддерживать. Но потребность в контакте представляется тем, от чего сложно отказаться по умолчанию. Очень интересно, как она все же будет реализована в тех условиях, которые описывает автор эссе, и так ли на самом деле все плохо.

#шальные_чтения@editorsnote

Сергей Мохов, «Рождение и смерть похоронной индустрии. От средневековых погостов до цифрового бессмертия»

Настоящий сундук мертвеца с сокровищами для любителей death studies и всех интересующихся. Тот случай, когда уже в процессе чтения образовался список «на новый год» из материалов, упомянутых в тексте и сносках.

Ритуальные практики автор рассматривает в контексте похоронной инфраструктуры и телесности. Как мы дошли от общей средневековой могилы до модернизации, гуманизации, медикализации и цифрового посмертия. Но, как и любое антропологическое исследование, эта книга, конечно же, не только о надгробных плитах и траурных аксессуарах. Она о ценностях, практиках, людях и времени.

Кажется, что похороны, особенно в том виде, в котором мы их знаем, — это нечто консервативное, очень регламентированное, сакральное. Как будто, так было всегда. Но… Мысль о том, что хорошо бы сделать кладбища отдельным мемориальным местом, где можно навестить чью-то персональную, а не безымянную могилу и заодно прогуляться по ухоженной аллее, посетила европейцев только к 18 веку. 
А идея, что неплохо бы вообще-то организовать морг, возникла лишь в 19 веке. Правда, вначале вышло своеобразно: в первых парижских моргах были стеклянные витрины — такая достопримечательность, даже в путеводителях отмечали. 

В книге рассказывается, как зарождалась и развивалась похоронная инфраструктура (преимущественно европейская и американская), и главное — что на нее влияло. Как понимание смерти в период Реформации, а затем позитивизм и материализм обусловили и особое отношение к телу, его эстетизацию и фетишизацию — манипуляции с ним стали занимать центральное место в похоронной практике.  

…Бальзамация, роскошные кладбища, разнообразные аксессуары делают похоронные услуги похожими на индустрию развлечений, где главную роль играет мертвое тело и практики обращения с ним…

Отдельно стоит упомянуть, какого расцвета это достигло на Западе в 20 веке. Индустрия на пике, но потенциальным клиентам по-прежнему ничто не должно было напоминать об ужасе и страданиях. В англоязычных рекламных объявлениях слово «гроб» (coffin) заменили на более изящное (casket), что также означает «шкатулка». А «катафалки» (hearses) — на «похоронные кортежи» (funeral coaches). Только красота и тихая роскошь, реклама (порой весьма кринжовая) и брендинг. И еще американское кладбище Форест-Лаун: не погост, а тематический парк с различными зонами, где 1500 статуй и музей изобразительных искусств. В общем, «не думай, что здесь — могила, что я появлюсь грозя». 

А в 21 веке все качнулось в другую сторону. Люди захотели не статусных похоронных аксессуаров, а персонализированного подхода. Все больше возрастает ценность не предметов, подчеркивающих статус, а услуг. 

«…нам не нужен крутой гроб, сделайте лучше крутую видеопрезентацию», — так рассуждают новые потребители.

Целая глава посвящена похоронному делу в Российской империи, СССР и современной России. Не обошлось без «особого пути», в результате чего инфраструктура не раз ломалась, переустраивалась и по сей день продолжает оставаться дисфункциональной. И самое интересное, что именно это породило совершенно особые поминальные ритуалы.

В книге отслеживается, как в исторической перспективе в разных странах менялся взгляд и на телесность. От подхода «замотаем в саван и лишь бы посреди дороги не оставлять» до «сделаем достойно, красиво, нарядно». А затем и вовсе до размытия телесных границ и десакрализации в наше время, когда на первое место выходит сервис, продолжает набирать популярность кремация, а из праха могут сделать бриллиант или даже виниловую пластинку. Вечное и вещное, смерть и бессмертие опять причудливо перемешались. Понятно, что все там будем. Осталось только выяснить… где?

#шальные_чтения@editorsnote

Владимир Набоков, «Полное собрание рассказов»

Это тексты невероятной красоты и жестокости. Прерванное, утраченное, не случившееся в разных видах и обстоятельствах сопровождает героев. Хотели — не получили, мечтали — не сбылось, пытались — не вышло, «казалось, судьба могла бы его пощадить» — не пощадит. 

Уплывает все. Распадается гармония и смысл. Мир снова томит меня своей пестрой пустотою.

Личный сорт терапии человека, не любившего психоанализ. А ты просто влипла как читатель и наблюдаешь с восхищением и некоторым ужасом. Потому что искать ответ на вопрос «За что он так с ними — а с ним так за что?» кажется довольно бессмысленным.

#шальные_чтения@editorsnote

Сейчас читаю «Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре» Линор Горалик (иноагент). И сразу же нашла там любопытное — «Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года».

В основе текста, опубликованного в 2011 году, — более полутора сотен устных и письменных интервью людей, живших в СССР, которым в 90-м было примерно от 10 до 25 лет. Это не археологические раскопки с целью установления истины, а попытка выяснить, чем запомнился костюм того времени, какие эмоции вызывает сама тема, что с тех пор изменилось.

Если одежда — язык, то в 90-е это была Вавилонская башня, что и отмечается в самом эссе. Распались общепринятые костюмные коды, люди потеряли возможность совершать привычные высказывания, но параллельно стали формироваться новые, пусть поначалу и диковатые. В эссе — свидетельства, как из разноголосицы и гула рождалось что-то иное, непривычное и как люди со всем этим справлялись. Здесь собраны и проанализированы парадоксальные потребительские практики, попытки найти индивидуальность, мечты о «новом костюме» взамен вынужденного, сконструированного за неимением лучшего. Отмечена невозможность упорядочить собственно коммуникацию — одежда одновременно сообщала о человеке многое и ничего не сообщала. А еще фиксируется два интересных состояния: «немота» как неспособность совершить внятное высказывание на языке своей одежды и «глухота» как невозможность верно проинтерпретировать чужой костюм.

Респонденты вспоминают то, что носили сами, и то, что на ком-то видели: соседку, сочетавшую треники с лаковыми туфлями-лодочками, одноклассницу, которая пришла на школьную вечеринку в шерстяных колготках и пластмассовых туфельках-мыльницах, собственные парадные прогулки по центру города в спортивных костюмах, а также разнообразный и удивительный хендмейд. Я не плачу, это дощь

Тяготы, свобода, нелепость, стыд, страх, зависть, кураж! Переизобретение гардероба и жизни с помощью подручных средств. Как и чем — большое видится на расстоянии. И кропотливая исследовательская работа такое расстояние обеспечивает.

#шальные_чтения@editorsnote