Хан Бён-Чхоль, «Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг»

По мысли автора, мы «живем в постнарративное время». Больше нет «сообщества повествования», в котором люди объясняли бы и конструировали действительность, рассказывая истории о самих себе и о том, что их окружает.

Кроме того, повествование предполагает слушание и глубокое внимание… Однако мы на глазах теряем терпение, чтобы слушать, да и терпение, чтобы рассказывать

Там, где практически разучились рассказывать длинные осмысленные истории, мало кому интересно слушать и наблюдается дефицит внимания, целостное повествование замещается другими, противоположными ему формами. Информацией — она фрагментарна, быстро теряет актуальность, не задает направление во времени, не порождает смыслы, а предстает лишь бескрайним массивом данных. И сторителлингом (в книге его еще называют сториселлингом) — он коммерциализирует повествование, лишая его глубины и нередко делая манипулятивным. Ведь сейчас история должна продавать, работать на эффективное продвижение чего-либо или самопрезентацию.

Сторителлинг, напротив, знает одну-единственную форму жизни, а именно консьюмеристскую… В мире сторителлинга все сводится к потреблению. Тем самым мы не видим других повествований, других форм жизни, других восприятий и реальностей

Цифровизация, соцсети, смартфоны тоже, по мнению  философа, ничего хорошего не добавляют, а лишь усугубляют кризис повествования.

В цифровом позднем модерне мы обыгрываем наготу, смысловую пустоту жизни, постоянно выкладывая посты, лайкая и расшэривая. Коммуникативный и информационный шум способствует тому, что жизнь не обнаруживает никакой тревожащей пустоты. Сегодняшний кризис гласит: это не жить или рассказывать, а жить или постить

Это невероятно притягательный, едкий и афористичный текст, который хорошо заходит, потому что в обществе эффективной эффективности местами наблюдается усталость от переизбытка информации, обеднения и сокращения смыслов и прочего «покороче и побыстрее, это длинно и никому не надо». Пара-тройка тезисов — и ты уже сидишь и согласно киваешь: угу, угу, ну а где автор не прав. 
Перечислен ряд примет современности, например, отмечен переход от длинных и целостных форм в пользу краткости, предельной утилитарности или просто сиюминутного информирования без включения в широкий контекст. 

Но все же есть подозрение, что современность не сводится только лишь к процессам, упомянутым в эссе. И возникает ряд вопросов, поиски ответов на которые будут не менее занимательны, чем его прочтение. Правда ли, что люди больше не рассказывают истории? «Раньше» — это когда, в какой временной период? Как тогда объяснить интерес к автофикшну, мемуаристике, фанфикам (где люди именно что хотят рассказывать свои истории или продолжить чужие)? Куда деть психоанализ (окей, не особо распространен) и походы к психологам (более распространено)? Что, если нарративные практики меняются, но мы пока не до конца понимаем, как именно? И есть ли что-то между подходами «раньше люди сидели у костра и рассказывали истории» и «гроб, гроб, кладбище, сторителлинг»?

Читается на одном дыхании. Если у кого guilty pleasure — знакомиться с разнообразными размышлениями в жанре «куда ж мы катимся, что же с нами стало», то вполне подойдет. Добавлю в «очередь» и другие эссе автора (интересно, что, по его мнению, у нас там с эросом, усталостью и насилием).

#шальные_чтения@editorsnote

Можно ли было пройти мимо такого? Нет!

Он долго и лихорадочно стучит в дверь (...) и наконец замечает, что в окно выглядывает прекрасная девочка с лазоревым волосами и бледным, точно восковым, лицом (...), которая обращается к Пиноккио потусторонним, точно из иного мира голосом, и даже не шевелит губами: «В этом доме никого нет. Все умерли»

Когда Пиноккио со слезами восклицает, обращаясь к девочке: «Впусти меня хотя бы ты!» (ведь больше там никого нет), прекрасная незнакомка отвечает «Я тоже умерла». А затем добавляет, что подошла к окну, поскольку ждет гроб, который должен унести ее отсюда, хотя это звучит весьма неправдоподобно

#шальные_чтения@editorsnote

Антон Секисов, «Курорт»

Жизнь и удивительные злоключения релоканта Мити. Ему под сорок, из Москвы, работал корреспондентом «в крупнейшей государственной газете, в подотделе “Религия”». 

Все собирались послушать, как он брал комментарии: «Добрый вечер, отец Илларион. Удобно сейчас говорить?», «Доброго дня, Крутояр. Я ведь говорю с Крутояром?», «Алло, это “Зороастрийцы Петербурга”? Рад приветствовать!».

Митя плыл по течению: работа, «гражданская» жена, все предсказуемо, а потом в 2022 году внезапно оказался на грузинском курорте — и вовсе не на отдыхе. Но почему и зачем, он пока окончательно для себя не сформулировал. И что дальше, тоже не особо понимает.

Убогая комната в отеле, сомнительная работа, кризис среднего возраста, одиночество и растерянность. Непонятно, что хуже: быть маленьким человеком в большом городе или где-то у моря, в городе поменьше.

«Я как будто снимаюсь в ебучем артхаусном кино», — подумалось Мите. Сплошные проходы по набережной в серых тонах. Главный герой сидит и глядит на волны. Он размышляет хрен знает о чем. Но все это очень глубокомысленно.

В неуютном тумане все кажется странным, а само пространство выглядит лимбом. Это не раз отмечалось в отзывах и рецензиях, но не упомянуть невозможно. Настолько удачно передана атмосфера опустевшего курорта зимой, превратившегося в зал ожидания, где не ясно, чего ждут, и не понятно, куда отправиться дальше. 

Большинство персонажей — яркие типажи. А в воздухе витают самые разные «тексты»: белогвардейцы, Булгаков, усредненное содержание тредов из соцсетей, сплетни, задорная конспирология.

…Митя обнаружил себя вжавшимся в кресло, а Настя страшно нависала над ним, крича прямо в лицо: «Да ты хоть понимаешь, что это война цивилизаций? Война Ватикана против Гугла?...»

Все смешалось: тягостные раздумья с видом на серые волны, возвышенное и низкое, реальность и причудливые галлюцинации. Диапазон — от звездного неба над нами до карнавального безумия в стиле «кто эти люди и где мои вещи». 

В какой-то момент начинаешь подозревать хитрый ход: может, корреспондент Митя на специальном редакционном потустороннем задании? Может, все вообще не то, чем кажется? И это очень хочется выяснить.

В повести интересный подход к осмыслению актуальной и болезненной темы: не через пафос и морализаторство, а через трагикомедию и гротеск, где герой не совершает ничего геройского, да и в целом не особо понимает, что делает. Она похожа на быстрый слепок со стремительно меняющейся и расползающейся по швам действительности. Которая уже не лезет ни в какие ворота и по уровню абсурдности легко соперничает даже с самым дурным и фантасмагорическим сном. 

#шальные_чтения@editorsnote

Хан Бён-Чхоль, «Агония эроса. Любовь и желание в нарциссическом обществе»

В этом эссе философ продолжает исследовать всевозможные кризисные явления, которые, по его мнению, сопровождают нашу современность. Итак, сейчас в обществе все сводится к объекту потребления, устраняется инаковость и утрачивается способность к контакту с ней, в результате мы в «аду Однообразия». К нему привело постепенное исчезновение Другого — объекта любви, который завораживает и, наоборот, выделяется на фоне однородности и привычного порядка вещей.

Обратиться к Другому мешает все больше распространяющийся нарциссизм. Он не дает возможность «познать Другого в его инаковости и признать эту инаковость». В свою очередь, нарциссический субъект находится в обществе достижений, что влияет на любовь и сексуальность.

Сегодня любовь позитивизируется как сексуальность, которая также подчиняется диктату достижений. Секс — это услуга. А сексуальность — это капитал, который нужно приумножать

Кроме того, любовь «одомашнивается», ей предписывается быть комфортной и «позитивной». Никаких больше праздников, никаких больше вечеринок, эксцесса, безумия и прочего, что ранее служило источником сложных переживаний.

Умученные нарциссически-депрессивные граждане, которых заклинило на достижениях и потреблении, хотят, конечно, получить хоть что-то. Но… и порно здесь, как выясняется, не лучший вариант (напоминаю, у нас тут кризис примерно всего). Так как оно профанизирует эротику. Десакрализация, деритуализация, порнографическая нагота без тайны и выразительности делает эротическую коммуникацию невозможной.

Непристойность порно состоит не в избытке секса, а в его отсутствии

А еще нас сопровождает переизбыток информации, и это плохо, потому что инфонасыщенность противостоит фантазии, которая обитает только в пространстве неопределенности, таинственного и загадочного и тоже связана с постижением Другого и обнаружением порогов и границ на пути к нему. Если эта связь ослабевает, фантазия увядает.

Сегодняшний кризис искусства и литературы объясняется кризисом фантазии, исчезновением Другого, т. е. агонией эроса

В процессе чтения некоторых глав многое казалось знакомым. Несмотря на «постнарративную» эпоху, автор чудесно создал свой нарратив, точкой входа в который могут быть его различные работы. При таком подходе некоторая повторяемость довольно логична.

Любопытна, мысль о нарастающей нарциссической неспособности к контакту с Другим и об отсутствии стремления этот контакт инициировать и поддерживать. Но потребность в контакте представляется тем, от чего сложно отказаться по умолчанию. Очень интересно, как она все же будет реализована в тех условиях, которые описывает автор эссе, и так ли на самом деле все плохо.

#шальные_чтения@editorsnote