Юрий Сапрыкин, «Сергей Соловьёв». 

Это не биография и не киноведческие очерки, а скорее сборник эссе о фильмах Сергея Соловьёва, снятых до 2000-х. А еще — размышления о духе времени. 

Кино Соловьёва — прощальный взгляд на уходящую натуру позднего СССР, автор с трепетом смотрит на то, что в этом мире есть живого, и с жутью и восторгом — на то, как этот мир идет ко дну

В книге нашлось место и «Ассе», и «Ста дням после детства». И даже картине «Избранные» — впечатляющая авантюра. Нужно было «для дела», планировалась экранизация романа лидера правящей партии Колумбии, но дальше начался полнейший сюр. Съемки в Боготе, темп бешеный, однажды где-то рядом началась перестрелка… Рассказ о том, что там творилось, уже тянет на полноценный фильм. Кстати, в процессе работы от первоисточника не осталось примерно ничего, но никто особо и не возражал.

Его фильмы не составили эпоху, но были воздухом, которого эпохе не хватало.

Темы, герои, сюжеты, что-то знакомое, на что-то раньше не обращала внимания. Как будто не пересматриваешь кино, а «перечитываешь» — во всех смыслах этого слова. И наблюдаешь, как рождаются режиссерские миры. 

P. S. Очень люблю фильм «Спасатель». Не в последнюю очередь из-за музыки — это просто саундтрек тоски по нездешнему и несбывшемуся, но такой красивый. 

#шальные_чтения@editorsnote

Элизабет Шимпфёссль, «Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии»

Книга на английском языке вышла в 2018 году, на русском — в 2022-м (и с новым предисловием). В основе исследования социолога Элизабет Шимпфёссль — интервью с очень состоятельными российскими предпринимателями, их женами и взрослыми детьми, а также «наблюдения за жизнью интервьюируемых» с 2008 по 2017 год. В интервью — вопросы о личном пути, семейной истории, ценностях. 

…что представляет собой российский богатый класс, как он изменился по сравнению с девяностыми, а также каким образом колоссальное экономическое неравенство, присущее российскому обществу, отражается на используемых им индивидуальных и коллективных стратегиях легитимации

Из любопытного
• Попытка собрать воедино, структурировать и проанализировать то, что в определенный период витало в воздухе, но не получало описания. Интересно, из чего складывается нарративы именно этой социальной группы (особенно когда сведения можно получить непосредственно от ее представителей), каковы они, как менялись.

• Акцент сделан на самопрезентации интервьюируемых. А она включает не только наличествующее, но и желаемое. Человек слаб: мы постоянно достраиваем реальность и «проговариваемся». Это в контексте исследования и с учетом его участников достойно внимания.

Из странного
• Упомянуто, что перед публикацией рукопись просматривал юрист, специализирующийся на исках о клевете, и дал ряд рекомендаций. Кроме того, часть тем (например, сюда попала пластическая хирургия) была сочтена абсолютно табуированной, даже если собеседники свободно говорили об этом. Такой материал в книгу не вошел. То есть на этапе подготовки текста было некоторое цензурирование, что автор, к ее чести, признает.

• Непонятен жанр. То ли это части научной работы, которую намеренно и очень сильно популяризировали. То ли журнал с удивительными историями, где среди рассказов об олигархах решили упомянуть труды Вебера, Бурдьё и Зиммеля. Но здесь я передала бы академическую дубину слово профессиональным социологам.

#шальные_чтения@editorsnote

Хан Бён-Чхоль, «Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг»

По мысли автора, мы «живем в постнарративное время». Больше нет «сообщества повествования», в котором люди объясняли бы и конструировали действительность, рассказывая истории о самих себе и о том, что их окружает.

Кроме того, повествование предполагает слушание и глубокое внимание… Однако мы на глазах теряем терпение, чтобы слушать, да и терпение, чтобы рассказывать

Там, где практически разучились рассказывать длинные осмысленные истории, мало кому интересно слушать и наблюдается дефицит внимания, целостное повествование замещается другими, противоположными ему формами. Информацией — она фрагментарна, быстро теряет актуальность, не задает направление во времени, не порождает смыслы, а предстает лишь бескрайним массивом данных. И сторителлингом (в книге его еще называют сториселлингом) — он коммерциализирует повествование, лишая его глубины и нередко делая манипулятивным. Ведь сейчас история должна продавать, работать на эффективное продвижение чего-либо или самопрезентацию.

Сторителлинг, напротив, знает одну-единственную форму жизни, а именно консьюмеристскую… В мире сторителлинга все сводится к потреблению. Тем самым мы не видим других повествований, других форм жизни, других восприятий и реальностей

Цифровизация, соцсети, смартфоны тоже, по мнению  философа, ничего хорошего не добавляют, а лишь усугубляют кризис повествования.

В цифровом позднем модерне мы обыгрываем наготу, смысловую пустоту жизни, постоянно выкладывая посты, лайкая и расшэривая. Коммуникативный и информационный шум способствует тому, что жизнь не обнаруживает никакой тревожащей пустоты. Сегодняшний кризис гласит: это не жить или рассказывать, а жить или постить

Это невероятно притягательный, едкий и афористичный текст, который хорошо заходит, потому что в обществе эффективной эффективности местами наблюдается усталость от переизбытка информации, обеднения и сокращения смыслов и прочего «покороче и побыстрее, это длинно и никому не надо». Пара-тройка тезисов — и ты уже сидишь и согласно киваешь: угу, угу, ну а где автор не прав. 
Перечислен ряд примет современности, например, отмечен переход от длинных и целостных форм в пользу краткости, предельной утилитарности или просто сиюминутного информирования без включения в широкий контекст. 

Но все же есть подозрение, что современность не сводится только лишь к процессам, упомянутым в эссе. И возникает ряд вопросов, поиски ответов на которые будут не менее занимательны, чем его прочтение. Правда ли, что люди больше не рассказывают истории? «Раньше» — это когда, в какой временной период? Как тогда объяснить интерес к автофикшну, мемуаристике, фанфикам (где люди именно что хотят рассказывать свои истории или продолжить чужие)? Куда деть психоанализ (окей, не особо распространен) и походы к психологам (более распространено)? Что, если нарративные практики меняются, но мы пока не до конца понимаем, как именно? И есть ли что-то между подходами «раньше люди сидели у костра и рассказывали истории» и «гроб, гроб, кладбище, сторителлинг»?

Читается на одном дыхании. Если у кого guilty pleasure — знакомиться с разнообразными размышлениями в жанре «куда ж мы катимся, что же с нами стало», то вполне подойдет. Добавлю в «очередь» и другие эссе автора (интересно, что, по его мнению, у нас там с эросом, усталостью и насилием).

#шальные_чтения@editorsnote

Можно ли было пройти мимо такого? Нет!

Он долго и лихорадочно стучит в дверь (...) и наконец замечает, что в окно выглядывает прекрасная девочка с лазоревым волосами и бледным, точно восковым, лицом (...), которая обращается к Пиноккио потусторонним, точно из иного мира голосом, и даже не шевелит губами: «В этом доме никого нет. Все умерли»

Когда Пиноккио со слезами восклицает, обращаясь к девочке: «Впусти меня хотя бы ты!» (ведь больше там никого нет), прекрасная незнакомка отвечает «Я тоже умерла». А затем добавляет, что подошла к окну, поскольку ждет гроб, который должен унести ее отсюда, хотя это звучит весьма неправдоподобно

#шальные_чтения@editorsnote