Подпись сюда придумывать — только портить. Просто показываю.

#фотокарточки@editorsnote

Люблю, когда в лекциях нет готовых ответов, но есть наблюдения для размышления. Именно такая была у антрополога и фольклориста Светланы Адоньевой — «Одежда как высказывание: капитал, мшелоимство и социальная драма».

В контексте работы философа Пьера Бурдьё «Различение. Социальная критика суждения» одежда рассматривается как социальный код, информация о положении в обществе, ценностях и вкусах. И особенно интересно, как все поменялось с учетом исторических событий, когда структура общества стала иной, а традиционные практики выбора костюма постепенно замещались новыми.

Одежда как знаковая система может сообщить о том что активно насаждается или, наоборот, было практически утрачено и сохранилось лишь в виде далеких отголосков.

• Почему в селах стали носить платья с пиджаками и при чем тут журнал «Крестьянка»?

• В каком пальто «из деревни можно только уехать»?

• Зачем были все эти чемоданы с хранящимися в них отрезами ткани?

• Что, если пестрые современные халаты и платки деревенских бабушек — это память о том, как умели сочетать цвета в народном костюме предыдущие поколения? 

#шальные_находки@editorsnote

Биография Марины Цветаевой мало кого оставляет равнодушным: обсуждение быстро переходит в осуждение со всеми промежуточными остановками, а что там и какие произведения — неважно уже. Для баланса я тут вспомню несколько книг и одну цитату.

Трехтомник «Путь комет» Ирмы Кудровой. Обстоятельный рассказ о жизни Цветаевой без спекуляций, с опорой на архивные материалы. Научная добросовестность, уважение к поэту и к читателю. В книгах нет нравоучений и околоподъездных сплетен. Зато много о детстве Марины Цветаевой (например, из нее хотели вырастить музыканта, а поэта — не хотели, а еще она уроки прогуливала, чтобы посидеть дома и почитать) и взрослении, отъезде из Советской России, жизни в эмиграции и возвращении — у Ирмы Кудровой дар исследователя и рассказчика. Это попытка понять масштаб личности, противоречивость человека, который выбрал путь комет, поэтов путь, и провести по нему читателя.

Мемуары Марии Белкиной «Скрещение судеб» более субъективные, но в этом их прелесть. Белкина — жена известного критика Анатолия Тарасенкова (его биография — отдельный разговор), она познакомилась с Цветаевой в 1940 году, когда та вернулась из эмиграции. В доме Тарасенкова Марина Цветаева хранила свой архив, туда же приходила: пообщаться и поработать в подпольной (в буквальном смысле: в подвале) библиотеке, где были редкие и уже не издававшиеся тогда официально произведения. «Скрещение судеб» — рассказы о времени, в которое выпало жить, о судьбе Цветаевой и ее близких. 

У Дмитрия Крымова в книге «Курс: разговоры со студентами» есть текст (обсуждали  стихотворение «Ладонь»): «Вообще, нужно многое знать. Я вот не знаю, что такое "Сивилла — левая". Я знаю, что Муций Сцевола сжег свою руку в Риме, на свече, чтобы доказать там что-то… Наверное, правую, конечно. Когда понимаешь — радость. А она, Цветаева, из этого состоит, из этого античного, из античного целого, которое мы так щиплем, как пирожок у метро кусаешь, когда голоден. А она из этого состоит…».
Комментарий, который как-то возвращает к творчеству и позволяет взглянуть на Марину Цветаеву не только с «той» стороны, но и с «этой». 

#шальные_чтения@editorsnote

Ольга Мартынова, «Разговор о трауре» 

Это книга, о которой думаешь больше, чем в состоянии написать. Я выудила ее из «очереди», чтобы просто посмотреть. И провалилась в текст на несколько недель. 

У поэтессы Ольги Мартыновой умер муж, поэт Олег Юрьев. В эссе — попытка осмыслить, что значит проживать уход любимого человека, «…узнать, как другие пребывающие в трауре справляются с тем, с чем справиться нельзя».

Дневниковые записи, воспоминания, обращение к поэтическим текстам, произведениям писателей и трудам философов — Монтень, Барт, Барнс и Венедикт Ерофеев, и даже к городам — Петербург и Неаполь как «северные и южные ворота в потусторонний мир». Так личное переживание превращается в исследование пространства траура и попытку понять, что означает не только смерть близкого, но и смерть других. И не для того, чтобы прекратилось и перестало болеть (это как будто бы недостижимая задача), а чтобы боль осмыслить, чтобы она получила голос.

Ключевое место в повествовании занимает миф об Орфее и Эвридике и его интерпретации в музыке, поэзии, прозе. От самой ранней оперы Якопо Пери до Глюка, от Овидия до Жана Кокто. Это целая серия наблюдений о живых и мертвых: во что со временем превращается представление об аде, зачем туда спускаться и что думает сама Эвридика, хочет ли возвращаться?

Параллельно Ольга Мартынова задается вопросом: что же Орфей сделал неправильно, как истолковать, что он обернулся? Но если траур становится общим пространством для умершего и скорбящего, то все попытки вернуть утраченное через письмо, сны и воспоминания превращаются в тот самый недозволенный взгляд. Обернувшись, Орфей узнает, что Эвридика мертва, и не находит никого. 

Эта книга — пронзительный, не обнадеживающий, но важный разговор, свидетелем которого становится читатель ровно до того момента, пока автор не сочтет, что сказано достаточно: «у меня нет для этой рукописи никаких возвышенных или поучительных завершающих слов».

#шальные_чтения@editorsnote

Жизнь — сложная штука, особенно когда надо сообщить миру о своей уникальности. Недоборщил — и ты неотличим от остальных, переборщил — и ты уже интересная личность с кандибобером, которую уважительно обходят по дуге. Оказывается, подобные метания исследованы и упакованы в теорию оптимального отличия. 

Было бы интересно понаблюдать, как она соотносится со всем остальным, что транслируется условно «наружу»: от выбора краски для заборов до оформления, например, витрины магазина, от формирования концепции аккаунта в соцсети до масштабных маркетинговых и контент-стратегий. 

#шальные_находки@editorsnote

Андрей Ланьков, «К северу от 38-й параллели: как живут в КНДР»

В обыденном представлении КНДР — это всегда неофициальное название Северная Корея; расхожий словесный штамп для обозначения диктатуры; место, где жизнь в целом не сахар; а еще чучхе, кимчхи (и что-то из этого съедобное). Такая загадочная закрытая страна, в которой мало кто был, но при этом о ней есть почти мифическое представление, основанное на смеси пропаганды (с разных сторон) и стереотипов. 

Книга историка-востоковеда Андрея Ланькова восполняет пробелы в знаниях. Обстоятельно, доходчиво и просто, но при этом не превращая повествование в коллекцию анекдотов и «международную панораму», автор знакомит читателей с политическим и экономическим устройством КНДР, а также повседневной жизнью самых разных социальных групп. Получился подробный и экспертный рассказ о том, как все устроено и как люди умудряются приспосабливаются и жить даже в условиях затяжного социального эксперимента. Такие качели — попробуй удержись. 

Бизнес вести нельзя, но чуть-чуть — да (в книге есть удивительная глава о «кораблях-призраках»), но посадить могут в любой момент. Сложную бытовую технику приобрести можно, но полноценно использовать — не всегда (дефицит электроэнергии). В магазинах для интуристов скудный ассортимент и полупустые полки, а местные ходят совсем в другие, но это дорого и не для всех. Компьютеры не диковинка, но со специальной  предустановленной ОС, а еще их нужно регистрировать… в полиции. Там в целом много что нужно регистрировать: например, данные всех посетителей многоквартирных домов и остающихся на ночь вахтерши записывают в специальный журнал.

Каждая глава охватывает какую-нибудь сферу жизни, дается много интересных бытовых подробностей (сюрприз: там не 100% времени все стоят стройными рядами, улыбаются и машут): как люди работают, лечатся, учатся, отмечают праздники, на чем ездят, что едят, какова общественная иерархия и семейная жизнь, есть ли в стране мода, развлечения и что там с вредными привычками (в разделе довольно интересная информация, не знала о таком). Есть отдельные главы об иностранцах в Северной Корее, северокорейцах за границей, а еще о беженцах, мигрантах и перебежчиках. В итоге ты проходишь читательский путь из пункта «ничего не понятно, но очень интересно» в пункт «аааа, так вон оно как, оооо, так вон оно что».

«КНДР вовсе не край, населенный боевыми киборгами <...> С другой стороны, это и не рай, полный улыбающихся рабочих, счастливых пейзанок и радостных детей, единственной заботой которых являются успехи в труде и учебе. Эта книга рассказывает о северокорейском обществе, его нравах и принятых в нем нормах».

#шальные_чтения@editorsnote

Справочное пособие по коммуникации на случай действительно важных переговоров, всесезонных гаданий и иных высокоуровневых мероприятий. Не благодарите!

Юлия Демиденко, «Рестораны, трактиры и чайные. Общественное питание в Петербурге»

Еда не только базовая потребность, но и важный ритуал повседневности. Когда, сколько и где, новшества, нормы, социальная иерархия — обо всем этом «рассказывают» завтраки, обеды, ужины, чаепития и походы в кофейни. 

Это книга о том, как формировалась культура общественного питания в дореволюционном Петербурге. Каждая глава — мини-исследование на определенную тему: традиции, клубы, трактиры, разновидности ресторанов и т. д. Мои любимые две. Одна — о всяческих ресторанах французской кухни (видимо, меня привлекает вызывающая роскошь и чад кутежа). Там веселился с друзьями Пушкин, молодой Лев Толстой расстраивался, глядя на шлю… местных «камелий», а однажды скрывался после побега из тюрьмы князь П. А. Кропоткин — кому придет в голову искать беглого анархиста в модном заведении.

Другая любимая глава — о ресторанах русской кухни, но с «крем бруле» и «парфе». Одно из мест вообще называлось «Вена» (видимо, помимо кутежа, меня привлекает все странное). Там любили собираться музыканты, литераторы, актеры. В «Вене» провозгласили создание академии Эго-поэзии (Вселенских футуристов). У сатирика Аркадия Аверченко была именная пивная кружка. Кстати, и Корней Чуковский в молодости тоже там бывал, вот так вот.

Перечисление исторических фактов в книге соседствует с описанием вполне бытовых подробностей. С какого года в Петербурге появилось понятие «шведский стол». Где открыли «американский бар» с коктейлями и специальными высокими стульями. Кафешантан — норм или стрём (и что это)? Почему завтрак для петербуржцев — очень важно. Можно ли было уйти из ресторана в чужом пальто? Хорошо ли ели благородные девицы в Смольном?

Подробно перечисляются не только названия знаковых заведений старого Петербурга, но и адреса. Любители радостно орать во время прогулок «Ааааа вот этот дом, а в неоооом раньше былооо…» определенно расширят и кругозор, и список маршрутов. 

Тексты дополняют архивные фотографии, подборка ресторанных анекдотов, с которыми не стыдно отправиться в путешествие с «Аншлагом» по Волге, и немалое количество дореволюционных рецептов. После предложения «вскипятить на плите нужное количество куриного консоме…» лично я воспринимаю их как сугубо литературные произведения, а после предписания бахнуть во всю эту красоту бутылку белого вина (сотерна!) — исключительно в жанре хоррора. 

Несмотря на множество интересных фактов, книгу сложно назвать сугубо развлекательной, стиль повествования и композиция этого не предполагают. Если планируется чтение, чтобы скрасить вечерок, она не подойдет. А вот если хочется погрузиться в исследование и при этом не страшит обилие подробностей — определенно да. 

#шальные_чтения@editorsnote

Литературные мемуары — одно из моих любимых развлечений, особенно в долгие осенние и зимние вечера. В качестве теоретической подготовки послушала подкаст «Полки». Чего же ждут те, кто выбирает такое чтение: правды, авторской трактовки, скандалов, интриг, расследований или всего сразу и чтобы не скучно?

• Идеализация и развенчание мифов. Факты vs интерпретации, художественный вымысел vs историческая достоверность, биография vs творчество (где-то здесь замаячила всем уже привычная «отмена»).

• Интересное: подход к мемуарам с точки зрения демифологизации литературы, попытка разносторонне взглянуть на литпроцесс и условия, в которых он формировался.

• Память ненадежна, от субъективности никуда не деться, написаны горы (один только Серебряный век чего стоит), и все равно читаем — почему?

#шальные_находки@editorsnote

В подкасте о мемуарах коротко упомянули и романы с ключом. Исторически это произведения XVI и XVII веков, в которых у героев — реальные прототипы (как правило, это придворные), а читателю давался «ключ» — список зашифрованных. Утратив популярность к XIX веку, жанр вернулся в 1920-е. Время интересное, было что осмыслить и о чем рассказать. При этом упор делался на автобиографичность и творчески переработанную мемуарную составляющую. Ну а маскировали авторы уже своих современников.

Романы с ключом в России в 1920–30-е тоже были, исторический период располагал. Сейчас читаю «Сумасшедший корабль» Ольги Форш о петроградском Доме искусств (ДИСК), где в 1919–1923 году жили писатели и художники, но вспомнила еще несколько.

Виктор Шкловский, «Zoo, или Письма не о любви».

Мы юродствуем в мире для того, чтобы быть свободными. Быт превращаем в анекдоты. Строим между миром и собою маленькие собственные мирки-зверинцы

Берлин 1920-х, безответная любовь к Эльзе Триоле (младшая сестра Лили Брик). Роман в письмах, в основе — реальная и вымышленная переписка.

Валентин Катаев, «Алмазный мой венец».

Это свободный полет моей фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся в моей памяти

Если кто не знал, Катаев — брат Евгения Петрова (соавтора Ильи Ильфа). В книге — литература и жизнь в 1920-е. Маяковский, Булгаков, Олеша, Бабель, Зощенко, Есенин — и это далеко не все зашифрованные в зарисовках о том, как работали, дружили, враждовали, любили и творили в то неспокойное время. Публикация наделала много шума в стиле «Это неправда! Неправда, это правда!». Некоторых, как водится, объединило мнение, что автор — сволочь. Но такое очень интересно читать на дистанции: лет прошло много, а все герои буквально из учебника литературы — идеально.

#шальные_чтения@editorsnote