Посмирнее стала радость моя от первых увиденных артефактов. Сменилась спокойным блаженством от мысли о том, что с раскопа ухожу вечером по мостовой, которую с товарищами сами же и из-под земли и подняли, лет на 150 назад попали.

Находки попадаются, как называют их тут, массовые – осколки-черенки от утвари, гвозди кованые, подковы; и индивидуальные – монеты, к примеру, пуговицы, украшения или посуда цельная. А вот ложку, рассказал 40 лет с лопатой не расстающийся дед, найти редкость большая. Предмет сакральный был – дарили младенцу на первый зубок. Дать чужим – считай, сглазят. И после смерти никому не доставалась, родня в печь бросала. Ещё, говорит, на Руси чумы почти не было, дальше Пскова не пошла, потому что каждый из своей тарелки ел, из чужой щи не хлебал.

А мне вот вилка попалась. Пускай и попорченная, но у остальных и такой не отыскалось. Ну копаем дальше.

Три архивных фото мест раскопок. Два ракурса с воды – ещё стоят дома, которые в 60-е исчезли и превратились в луг. Третья – вид на Неву. Из головы одной из героинь снимка торчит Смольный. Стоят они на брусчатке, которую, вероятно, мы и подняли из-под земли неделей ранее

«Мое большое спасибо Русской Красной армии на Карельском перешейке.
Я сидела одна в моем домике в Серкяярви и с нетерпением ожидала Красную армию. Она пришла раньше, чем я думала. Я была приласкана красноармейцами не меньше, чем это могут сделать дети по отношению к своей матери.
Старшие бойцы называли меня матушкой, а молодые — бабушкой. Я гордилась, что меня так называли. Они меня снабдили всем, чем только могли: продуктами, газетами, керосином. Они накололи мне дров, ведь мне 63 года и я тяжело больна ревматизмом.
Это было сделано столь сердечно, как могут только русские».

Так якобы отозвалась о событиях марта 1940 года в поселке Заходское жена финансиста Н.С. Биенковского Тереза Елизавета. Однако есть и другая версия произошедшего – старушка, понимая, что Зимняя война так или иначе дойдет и до ее усадьбы, попыталась уйти на лыжах к финнам. Но, оказалось, не судьба – ее «спасли» большевики, и она осталась в СССР. А от усадьбы не осталось ничего, только руины.

Сегодня День археолога, говорят, а накануне труды товарищей моих по раскопу дали свои долгожданные плоды – показалась Швеция. Ушли мы на триста с лишком лет вглубь. Я уже вовсю пообтерся о бывалых, щеголяю принятыми у них в обиходе словечками.

«В отвал!» – значит землю в кучу отвози на тачке. «Отвалом» здесь в целом называют что-то ненужное, отходы, мусор. «Рыхляк убери!» – это землю накопали, слой зачистили, а в отвал ещё не отвезли. По зачищенному ходить – запрет. Наследишь ещё. Просят «совок» – это значит совковую лопату подать. «Индивидуалка» – ценная находка. Ее бережно «снимают», то есть фиксируют в компьютере геодезиста и аккуратно кладут в пакетик. «In situ» – не трожь, оставь в месте, на латинском. А ещё поблескивают аббревиатуры. ЖПНН, например, – это железный предмет неизвестного происхождения. Или КРС – крупный рогатый скот, чьи зубы выковыриваем из слоев.

Это, конечно, не весь вокабуляр, богаче он. Но вот этих несколько заучишь если, за своего сойдешь.

«Соня всё глубже уходит в лес, чувствуя на лице обжигающее дыхание царствующего в нём мороза, но снег уже не жалит её босых ступней, а только с нежным хрустом заворачивает их в свои мягкие ладони. Сквозь занавесь падающих снежинок Соня начинает различать среди сугробов замороженные фигуры мёртвых пионеров, поднявших руки для салюта и прямо глядящих синими лицами в вечный покой зимы. Алые галстуки пылают на их шеях, снежинки тают на шёлковой ткани, не в силах погасить космического огня детской памяти. Соня проходит мимо них, вглядываясь в спокойные юные лица с такими же ясными, как у неё, глазами. Она находит среди них Таню, стройно выпрямившуюся у зеркального ствола с поднятой рукой, и новая эта рука, не знающая крысиной крови и ядовитых ночных дождей кажется чище всего тщательно вымытого смертью Таниного тела»

Илья Масодов, «Мрак твоих глаз»