Опускаются руки, и непонятно, насколько уместно сейчас писать свои краеведческие заметки (хотя у меня есть еще, что рассказать). Сегодня наверно просто посоветую посмотреть Кубрика. И если «Доктора Стрейнджлава» или «Цельнометаллическую оболочку» смотрели многие, то о «Тропах славы» знают далеко не все. Между тем, это фильм, который, как мне кажется, можно считать одним из самых сильных антивоенных высказываний в кино. История без хеппи-энда в реалиях Первой мировой, которая познакомит с таким явлением, как расстрел по жребию.
Апокалиптичные картинки Леонида Андреева в 1901 году
Я и другой прокаженный, мы осторожно подползли к самой стене и посмотрели вверх. Отсюда гребня стены не было видно; она поднималась, прямая и гладкая, и точно разрезала небо на две половины. И наша половина неба была буро-черная, а к горизонту темно-синяя, так что нельзя было понять, где кончается черная земля и начинается небо. И, сдавленная землей и небом, задыхалась черная ночь, и глухо и тяжко стонала, и с каждым вздохом выплевывала из недр своих острый и жгучий песок, от которого мучительно горели наши язвы.
— Попробуем перелезть, — сказал мне прокаженный, и голос его был гнусавый и зловонный, такой же, как у меня.
И он подставил спину, а я стал на нее, но стена была все так же высока. Как и небо, рассекала она землю, лежала на ней как толстая сытая змея, спадала в пропасть, поднималась на горы, а голову и хвост прятала за горизонтом.
— Ну, тогда сломаем ее! — предложил прокаженный.
— Сломаем! — согласился я.
Мы ударились грудями о стену, и она окрасилась кровью наших ран, но осталась глухой и неподвижной. И мы впали в отчаяние.
— Убейте нас! Убейте нас! — стонали мы и ползли, но все лица с гадливостью отворачивались от нас, и мы видели одни спины, содрогавшиеся от глубокого отвращения.
Так мы доползли до голодного. Он сидел, прислонившись к камню, и, казалось, самому граниту было больно от его острых, колючих лопаток. У него совсем не было мяса, и кости стучали при движении, и сухая кожа шуршала. Нижняя челюсть его отвисла, и из темного отверстия рта шел сухой шершавый голос:
— Я го-ло-ден.
И мы засмеялись и поползли быстрее, пока не наткнулись на четырех, которые танцевали. Они сходились и расходились, обнимали друг друга и кружились, и лица у них были бледные, измученные, без улыбки. Один заплакал, потому что устал от бесконечного танца, и просил перестать, но другой молча обнял его и закружил, и снова стал он сходиться и расходиться, и при каждом его шаге капала большая мутная слеза.
— Я хочу танцевать, — прогнусавил мой товарищ, но я увлек его дальше.
Опять перед нами была стена, а около нее двое сидели на корточках. Один через известные промежутки времени ударял об стену лбом и падал, потеряв сознание, а другой серьезно смотрел на него, щупал рукой его голову, а потом стену, и, когда тот приходил в сознание, говорил:
— Нужно еще; теперь немного осталось.
И прокаженный засмеялся.
— Это дураки, — сказал он, весело надувая щеки. — Это дураки. Они думают, что там светло. А там тоже темно, и тоже ползают прокаженные и просят: убейте нас.
— А старик? — спросил я.
— Ну, что старик? — возразил прокаженный. — Старик глупый, слепой и ничего не слышит. Кто видел дырочку, которую он проковыривал в стене? Ты видел? Я видел?
И я рассердился и больно ударил товарища по пузырям, вздувавшимся на его черепе, и закричал:
— А зачем ты сам лазил?
Он заплакал, и мы оба заплакали и поползли дальше, прося:
— Убейте нас! Убейте нас!
Но с содроганием отворачивались лица, и никто не хотел убивать нас. Красивых и сильных они убивали, а нас боялись тронуть. Такие подлые!
«Стена», часть I
Я и другой прокаженный, мы осторожно подползли к самой стене и посмотрели вверх. Отсюда гребня стены не было видно; она поднималась, прямая и гладкая, и точно разрезала небо на две половины. И наша половина неба была буро-черная, а к горизонту темно-синяя, так что нельзя было понять, где кончается черная земля и начинается небо. И, сдавленная землей и небом, задыхалась черная ночь, и глухо и тяжко стонала, и с каждым вздохом выплевывала из недр своих острый и жгучий песок, от которого мучительно горели наши язвы.
— Попробуем перелезть, — сказал мне прокаженный, и голос его был гнусавый и зловонный, такой же, как у меня.
И он подставил спину, а я стал на нее, но стена была все так же высока. Как и небо, рассекала она землю, лежала на ней как толстая сытая змея, спадала в пропасть, поднималась на горы, а голову и хвост прятала за горизонтом.
— Ну, тогда сломаем ее! — предложил прокаженный.
— Сломаем! — согласился я.
Мы ударились грудями о стену, и она окрасилась кровью наших ран, но осталась глухой и неподвижной. И мы впали в отчаяние.
— Убейте нас! Убейте нас! — стонали мы и ползли, но все лица с гадливостью отворачивались от нас, и мы видели одни спины, содрогавшиеся от глубокого отвращения.
Так мы доползли до голодного. Он сидел, прислонившись к камню, и, казалось, самому граниту было больно от его острых, колючих лопаток. У него совсем не было мяса, и кости стучали при движении, и сухая кожа шуршала. Нижняя челюсть его отвисла, и из темного отверстия рта шел сухой шершавый голос:
— Я го-ло-ден.
И мы засмеялись и поползли быстрее, пока не наткнулись на четырех, которые танцевали. Они сходились и расходились, обнимали друг друга и кружились, и лица у них были бледные, измученные, без улыбки. Один заплакал, потому что устал от бесконечного танца, и просил перестать, но другой молча обнял его и закружил, и снова стал он сходиться и расходиться, и при каждом его шаге капала большая мутная слеза.
— Я хочу танцевать, — прогнусавил мой товарищ, но я увлек его дальше.
Опять перед нами была стена, а около нее двое сидели на корточках. Один через известные промежутки времени ударял об стену лбом и падал, потеряв сознание, а другой серьезно смотрел на него, щупал рукой его голову, а потом стену, и, когда тот приходил в сознание, говорил:
— Нужно еще; теперь немного осталось.
И прокаженный засмеялся.
— Это дураки, — сказал он, весело надувая щеки. — Это дураки. Они думают, что там светло. А там тоже темно, и тоже ползают прокаженные и просят: убейте нас.
— А старик? — спросил я.
— Ну, что старик? — возразил прокаженный. — Старик глупый, слепой и ничего не слышит. Кто видел дырочку, которую он проковыривал в стене? Ты видел? Я видел?
И я рассердился и больно ударил товарища по пузырям, вздувавшимся на его черепе, и закричал:
— А зачем ты сам лазил?
Он заплакал, и мы оба заплакали и поползли дальше, прося:
— Убейте нас! Убейте нас!
Но с содроганием отворачивались лица, и никто не хотел убивать нас. Красивых и сильных они убивали, а нас боялись тронуть. Такие подлые!
«Стена», часть I
Если в ближайшее время придется уехать заграницу (а я пока не там), буду жалеть, что не дорассказал о том, что еще прекрасного осталось здесь. Двумя неделями ранее я остановился на усадьбе в Тайцах. Так вот, оттуда можно пешком через поле добраться в течение часа до горы Кирхгоф у Дудергофа. Кстати, в перспективе она видна и на картине, о которой писал выше. Встречаются коровы.
❤2
Гора Кирхгоф, образующая с Вороньей и Ореховой (самая высокая точка Петербурга) Дудергофские высоты, на южном склоне имеет ледниковый валун. Он якобы был расколот в Средние века ударом молнии, и стал местом силы. Название ему — Укко-киви, что и переводится с финского, как «гром-камень». Здесь ингерманладцы отмечали (и отмечают до сих пор) один из самых главных своих праздников — Юханнус — аналог Ивана Купалы или Солнцестояния. Предположу, что происходит здесь что-то помимо летних гуляний, так как у камня в сентябре было ухоженное кострище и дары в виде яблок и меда. А два года назад на камне еще и красовался флаг Ингрии.
❤1
Ретселя, Мурилово, Кавелахта, Вариксолово, Перекюля, Карвала, Мюреля — ингерманландские названия деревень на Дудергофских высотах. Еще один след проживания этого народа здесь — небольшое кладбище рядом с от Укко-киви. Здесь до 1944 также находилась лютеранская кирха на 2200 мест. От нее остались только камни, а от погоста — вросшие в землю кованные кресты.
Оставлю здесь статью «Новой», которая подробно раскрывает историю близлежащих локаций.
Оставлю здесь статью «Новой», которая подробно раскрывает историю близлежащих локаций.
❤4
Небольшая документалка об ижорском пастухе, музыканте и умельце Тэппо Рэпо. Он родился на полуострове Сойкино (ныне Кингисеппский район ЛО), а перед Первой мировой перебрался в Суоми и там стал знаменитостью. Сегодня отмечается его 136-летие.
https://www.youtube.com/watch?v=ud-4yDGN2Pg&ab_channel=Sampo
https://www.youtube.com/watch?v=ud-4yDGN2Pg&ab_channel=Sampo
YouTube
Teppo Repo - Paimenhuilu (Isien työt V)
Viestintä 1/Teppo RepoKuvaus: Osmo Visuri (Helsingin yliopiston kuvalaitos), 1961/80, ääni, 11'Isien työt V (Lisäaineisto)Kansatieteellinen Filmi Oy:n (per.1...
❤1
Сегодня вечером перебирал свои журналистские материалы разных времен для портфолио и отыскал такое — статья о излюбленных мотивах Терри Гиллиама (было дело, немного писал про кино). Ох, видно и отыгрался я в этом опусе! Избыточность речевых оборотов и вывертов вызвали неоднозначную улыбку. Не скажу, что совсем все плохо, но такой стилек сейчас несколько чужд. Поделюсь.
(Кстати, можете заказать у меня текст — статейку, интервью, рецензию, etc. Портфолио готово, зашерю по запросу)
(Кстати, можете заказать у меня текст — статейку, интервью, рецензию, etc. Портфолио готово, зашерю по запросу)
cinetexts.ru
ВООБРАЖАРИУМ ТЕРРИ ГИЛЛИАМА
Девять компонентов, без которых невозможно представить творчество режиссера.
Forwarded from зде обретаюсь
Что такое ситуационное краеведение?
Ситуационное краеведение - это постигать случайностью. Отдаться ей. Приспустить вожжи рационализации происходящего. Впустить в свою жизнь случайность, которая поможет преодолеть властные интенции.
Власть - это, прежде всего, тип рациональности. Власть всегда «зачем-то», а не «почему-то». В этом смысле, власть структурирует. Всегда. Всё. Ну или всё, что попадает под жернова её рационализации: институции, отношения, пространства.
Суть структуризации в обозначении рамок или области контролируемого. Невозможно контролировать, не предъявив к контролируемому критерии соответствия. Критерии соответствия делают видимыми или распознаваемыми для власти мир. Вспомните любую область права. Любой закон сначала опредмечивает часть реальности, делая её видимой для власти. Когда общие контуры заданы, в дело вступает символическое опредмечивание. Невозможно перейти дорогу в неположенном месте и получить за это штраф, если нет очерченной дороги. Если её на ней отсутствуют желто-белые линии, указывающие нам где её можно переходить.
Гуляя по городу, мы оказываемся в максимально структурированном пространстве. Пространстве властных структур, выраженных в символическом. Они направляют нас ежесекундно.
Важно оговориться, что власть следует понимать не только в контексте государства, но в более широком смысле. Фуко говорил, что власть есть не везде, она, скорее, исходит отовсюду. Исходит из проекта города (прямые и строгие Петербургские улицы). Струится, из расположенных в городе, типов улиц, площадей, парков, зданий, дворов, парадных. Внутри этого «проектного каркаса» города существует бесчисленное количество дополнительных уровней власти. Власть капиталистических структур, к примеру, клубные и ресторанные улицы. Все это незримо обязывает нас к чему-то. Задаёт, соответствующие рациональности власти, режимы нашего с вами существования.
Спуститесь в метро и вас сразу же направят. Укажут куда идти, где спуститься, где можно стоять, а где этого делать не следует. Для нас это посредственная вещь. Мы впитали власть с молоком матери. Отдаём ей на откуп огромный пласт наших когнитивных интенций в угоду рациональной прагматике «удобного» бытования в обществе.
С другой стороны, без этого никуда. Общежительность человеческого существования невозможна без власти. Проблема же в том, что зачастую у нас отсутсвует понимание, что можно иначе. Можно позволить выйти себе за рамки власти на микро уровне и расширить своё представление о пространствах, в которых мы бытуем изо дня в день. Заново открыть. Пересобрать их понимание и значение. Де Серто хорошо показал нам, что даже на нерефлексируемом уровне мы способны противостоять власти при помощи микро-практик. В этом заложен огромный эвристический потенциал. Помочь, в раскрытии которого может ситуационное краеведение - изучение городских пространств при помощи частичного, но все же выхода за рамки рациональных структур власти.
Мы стояли у ледокола Красин. Вечер медленно тянулся, как Нева в том месте. Была страстная среда и было ветрено. В какой-то момент к нам скромно подошёл дед в кепке и старой военной куртке. Подвыпивший дед. Сходу он устроил экзаменацию на предмет истории вышеупомянутого Красина: «а вы знаете для чего эти железные круги поверх канатов?»; «Какое название ему дали при постройке?»; «А когда...?» и так далее. В какой-то момент это изрядно утомило, но тут дед стал неуверенно форсировать новую тему. «А вы не замёрзли?», «Может быть вам в туалет нужно?». Наконец, дед потерял всякую нерешительность - «а хотите посмотреть на Красина вот из той башни?». Поколебавшись, последовал положительный ответ и уже через несколько минут мы обретались на государственном режимном объекте ночью и глядели на ледокол с той самой башни.
Это ситуационное краеведение, где «ситуация» помножена на случайность.
Ситуационное краеведение - это постигать случайностью. Отдаться ей. Приспустить вожжи рационализации происходящего. Впустить в свою жизнь случайность, которая поможет преодолеть властные интенции.
Власть - это, прежде всего, тип рациональности. Власть всегда «зачем-то», а не «почему-то». В этом смысле, власть структурирует. Всегда. Всё. Ну или всё, что попадает под жернова её рационализации: институции, отношения, пространства.
Суть структуризации в обозначении рамок или области контролируемого. Невозможно контролировать, не предъявив к контролируемому критерии соответствия. Критерии соответствия делают видимыми или распознаваемыми для власти мир. Вспомните любую область права. Любой закон сначала опредмечивает часть реальности, делая её видимой для власти. Когда общие контуры заданы, в дело вступает символическое опредмечивание. Невозможно перейти дорогу в неположенном месте и получить за это штраф, если нет очерченной дороги. Если её на ней отсутствуют желто-белые линии, указывающие нам где её можно переходить.
Гуляя по городу, мы оказываемся в максимально структурированном пространстве. Пространстве властных структур, выраженных в символическом. Они направляют нас ежесекундно.
Важно оговориться, что власть следует понимать не только в контексте государства, но в более широком смысле. Фуко говорил, что власть есть не везде, она, скорее, исходит отовсюду. Исходит из проекта города (прямые и строгие Петербургские улицы). Струится, из расположенных в городе, типов улиц, площадей, парков, зданий, дворов, парадных. Внутри этого «проектного каркаса» города существует бесчисленное количество дополнительных уровней власти. Власть капиталистических структур, к примеру, клубные и ресторанные улицы. Все это незримо обязывает нас к чему-то. Задаёт, соответствующие рациональности власти, режимы нашего с вами существования.
Спуститесь в метро и вас сразу же направят. Укажут куда идти, где спуститься, где можно стоять, а где этого делать не следует. Для нас это посредственная вещь. Мы впитали власть с молоком матери. Отдаём ей на откуп огромный пласт наших когнитивных интенций в угоду рациональной прагматике «удобного» бытования в обществе.
С другой стороны, без этого никуда. Общежительность человеческого существования невозможна без власти. Проблема же в том, что зачастую у нас отсутсвует понимание, что можно иначе. Можно позволить выйти себе за рамки власти на микро уровне и расширить своё представление о пространствах, в которых мы бытуем изо дня в день. Заново открыть. Пересобрать их понимание и значение. Де Серто хорошо показал нам, что даже на нерефлексируемом уровне мы способны противостоять власти при помощи микро-практик. В этом заложен огромный эвристический потенциал. Помочь, в раскрытии которого может ситуационное краеведение - изучение городских пространств при помощи частичного, но все же выхода за рамки рациональных структур власти.
Мы стояли у ледокола Красин. Вечер медленно тянулся, как Нева в том месте. Была страстная среда и было ветрено. В какой-то момент к нам скромно подошёл дед в кепке и старой военной куртке. Подвыпивший дед. Сходу он устроил экзаменацию на предмет истории вышеупомянутого Красина: «а вы знаете для чего эти железные круги поверх канатов?»; «Какое название ему дали при постройке?»; «А когда...?» и так далее. В какой-то момент это изрядно утомило, но тут дед стал неуверенно форсировать новую тему. «А вы не замёрзли?», «Может быть вам в туалет нужно?». Наконец, дед потерял всякую нерешительность - «а хотите посмотреть на Красина вот из той башни?». Поколебавшись, последовал положительный ответ и уже через несколько минут мы обретались на государственном режимном объекте ночью и глядели на ледокол с той самой башни.
Это ситуационное краеведение, где «ситуация» помножена на случайность.
❤1