В полночь супермаркет дышит и выглядит иначе. Ощущение, будто в рулоне целлофановых пакетов спрятана шея с двигающимся горлом, а за лотком овощей кто-то просит о помощи. Хëнджин игнорирует тележку, шагая дальше.
Нахватывает банки какао и укладывает их на сбитом локте. Кожа под колючей тканью саднит так, что хочется кричать. Хëнджин терпит. По губе льëтся – прикусил. Небольшая плата, ничего более, но больнее есть. И будет. Хëнджин замирает между стендами. С одной стороны топорщатся пачки пряной лапши, что никогда не сравнятся с теми самыми, особыми и особенными, заваренными Чанбином. С другого угла сияют тысячи леденцов, по которым до головокружения тащился Джисон. Перемигиваются кислые конфеты-светофоры, лимонные тянучки, жевательные резинки жутких вкусов. Хëнджина режет по памяти. Он садится на корточки, роняя какао. Банки глухо катятся по плиточной дороге. Хëнджин слушает. Отмирает, поднимаясь, собирая подарок и вздыхая.
Держись. Это говорил Феликс. А Феликсу – психолог. «Ты не болен. Ты немного устал». — «Разве?» — «Истинно». — «Я не понимаю этого слова». — «Я тоже, малыш».
Хëнджин добирается до кассы. Сваливает шесть банок какао и отводит взгляд.
— Чёрт возьми, — кассир приручает свой голос, выпаливая: — Ты всё-таки вернулся. Насовсем? Да?
Ян Чонин пялится в упор – почти что дробовик. Разнесëт грудь и не заметит. Он высокий, едва не бьётся лбом о висящий над ним ящик с сигаретами.
Заваливается обратно на крутящийся стул, на котором спал, и вдруг широко улыбается:
— Я когда тебя увидел, то решил, что тронулся умом.
Полностью разбитому Хëнджину удаётся улыбнуться в ответ.
— Зря с ума сходишь. Я живой.