«Смотрели сегодня новый фильм со Звонарёвой. Говорили с девочками, какая она невероятная красавица. А я — смешно, смешно! — вечером стояла перед зеркалом и повторяла её реплики. Вот это: „Значит, так вы обо мне думаете?“. Надо хитро произнести „так“, чтобы без истерики и надрыва, но очень весомо. „Значит, та-ак“... Не получилось! То есть я вроде бы сказала правильно, а эффект не тот. Почему? Может, пальто не хватает? Нет, не в пальто дело. Звонарёва и без пальто бы сказала.
Пока дурачилась, повернулась к зеркалу боком и вдруг испугалась. А ведь однажды (лучше бы совсем не скоро!) мой профиль напечатают на монетах. Вот этот самый…
Брр, страшно и неловко.
Ну, куда с моим носом на монеты! Или, наоборот, хорошо, что нос большой? Заметнее?
Я попыталась прищуриться и увидеть себя совсем сбоку, но получилась ерунда, ещё и глаза заболели.
Понимаю, что я — Романова. Мне не надо быть красавицей из кино. Но из-за того, что я Романова, мне даже трудно понять: а я вообще красива? Соня красива — это очевидно любому, кто на неё посмотрит. Анастасия тоже красива. Мне кажется, если бы не дворцовые правила, она красила бы губы алым и была бы похожа на вампиршу из фильмов девяностых.
Или, к примеру, Машенька: с ней тоже всё понятно. Она совсем не красавица, но зато миленькая и обаятельная. У неё такая солнечная улыбка! Кудряшки рассыпаны, веснушки на носу. Я смотрю на неё и представляю, как кто-то из наших дворян теряет голову от неё.
Кто ещё? Вера? С Верой потруднее. Не потому, что она не может ходить, а потому, что она всё время серьёзная и как будто грустная. Но у неё большие тёплые глаза, овал лица такой — хоть икону пиши.
А я? Я не могу просто спросить: никто не скажет мне правду. Уильям — балбес, да и не видит он меня толком, как и я его. Тут на днях Анастасия сказала, что он красавчик, я хохотала минут пять. Он мне не красавчик, а Уилл. Я ему — тоже. Это другое.
Для прочих я наследница престола. Не будь я собой, не будь у меня титула, как бы на меня смотрели?»

«— Ольга Константиновна, — сказал он, продолжая посмеиваться, — в ваших словах не было ровным счётом ничего, способного меня оскорбить или обидеть. Я всё же не выпускница Смольного.
— Неправда. Я…
— Уверяю вас, я не выпускница Смольного».

По счастью, Уилл не настаивал. Он лучше всех в мире понимал, что иногда человеку просто надо похандрить, и далеко не обязательно для этого должен быть веский повод. А от хандры два лекарства, цитирую: «Шоколад и обнимашки». А поскольку шоколад я практически не ем, он пытался обойтись всего одним элементом.
— Государственное? — наконец, предположил Уилл.
— Женское, — вздохнула я.
— Это месячные, или ты влюбилась?
Я рассмеялась и, вывернувшись из объятий, злобно сообщила:
— Обои!
Уилл возмутился до глубины души. Это несчастное «обои» преследовало его целый год, самая его приметная и корявая ошибка в русском языке.