Последней к королевскому трону приблизилась женщина, которой можно было бы дать около двадцати пяти — старовата для первого представления ко двору. Её голову покрывал вдовий головной убор, но Дойл заметил, что он скрывает тяжёлые косы примечательного медного цвета. Её представили как леди Харроу, вдову лорда Харроу. Она мягко согнулась в реверансе и склонила голову, как будто не только из почтения, но и под тяжестью волос.
— Рад, что всё-таки вижу вас при дворе, леди Харроу, — произнёс король. — Сочувствую вашей утрате. И рад, что ваш опекун наконец-то позволил вам прибыть ко двору.
— Благодарю вас, Ваше Величество, — ответила леди.
У неё оказался низкий голос, и Дойл невольно почувствовал, как по коже прошли мурашки. <...> Леди Харроу отошла в сторону, и Дойл проводил её взглядом. На её фоне даже божественно красивая Майла терялась и казалась простушкой. Черты лица леди Харроу были не слишком привлекательными, глаза были слишком сильно удлинёнными к вискам и раскосыми, нос — излишне хищным, с глубокими тенями у крыльев, губы — тонковатыми, брови — широкими. А кожа, обильно усыпанная веснушками, и вовсе никуда не годилась. Но это не мешало леди Харроу быть воистину великолепной женщиной.

— Если я стану вашей женой, — сказала она как будто севшим голосом, — вы немедленно закроете меня в четырёх стенах, милорд.
Он выдержал её внимательный, пронизывающий взгляд.
— Став моей женой, вы получите мою безусловную защиту. Я сам направлюсь к границе и буду защищать ваших людей. Лучше, чем это сделали бы вы. И я не запру вас — никогда.
Она опустила голову так низко, что тень вдовьего головного убора закрыла её лицо.
— Не будь сейчас войны, милорд, мой ответ был бы иным. Если бы мои люди сейчас, в эту самую минуту, не умирали под остеррадскими мечами, я ответила бы вам иначе. Но идёт война. — Она подняла голову, расправила спину и произнесла: — Я благодарна за ваше предложение, принц Торден, но вынуждена его отклонить.

Секретарь выглядел откровенно жалко. Он не дотягивал до пяти с половиной футов. Плечи у него были опущены, спина горбилась. Тусклые рыжие волосы были зачёсаны назад и залиты какой-то даже на взгляд липкой дрянью. На лице виднелись все признаки недосыпа. И на Себа он бросал очень нервные взгляды из-за крышки ноутбука.

— Давайте я отвезу вас куда-нибудь? Обработаем вам лицо. Джим? — Себ говорил с ним как во время приступа, хотя отлично видел, что пока ещё Джим в состоянии себя контролировать и понимает, что творится вокруг. — Давайте?
— Сиди спокойно, дорогой, — с усталостью отозвался Джим спустя минуту тишины. — Маленький мышонок загрыз Груффало и принёс смердящий труп… Все кричали, все были напуганы. А маленький мышонок… — Джим схватил ртом воздух и замолчал. У него просто закончились силы на сказки, и он привалился головой к стеклу.
— А маленький мышонок смотрел и смеялся, — сказал Себ, не совсем уверенный в том, что нужно это говорить.
Впервые за почти полный оборот колеса Джим удостоил его взглядом.
— Всё верно, Себастиан, — согласился он. — Громко смеялся. Она любила сказки. Ты боишься боли?
Хотя они и не играли, Себ посчитал нужным ответить честно:
— Да, пожалуй. Я умею её переносить, конечно, но не хочу испытывать. А вы?
Отвечать Джим не стал, а Себ подумал, что Джим так или иначе сам напросился на эти повреждения.
— Ты убьёшь его для меня?
— Кого? — когда Джим промолчал, Себ добавил: — Убью. А теперь поедем домой?
Колесо снова начало снижаться. Если удастся за десять минут уговорить Джима, то через двадцать они уже будут дома у Себа. Там есть аптечка, и там приступ переждать будет проще.
— Я не помню, Себастиан, — неожиданно Джим заговорил очень серьёзно. Себ даже не был уверен, что когда-нибудь слышал у него такой тон — не манерный, не угрожающий, а спокойный и бесконечно усталый: — Всё пытаюсь вспомнить — и не могу. Волосы… Колыбельная. «Спи, моё дитя. Но почему, если ты спишь в колыбели, я вижу тебя распростёртым на соломе». И голос. Он говорит всегда по-ирландски.