Осень обычно не ждет промедлений. Листья в саду желтели уже с середины августа.
И — никогда не знаешь, к какому тексту может привести тебя один такой первосентябрьский выход в утренний двор.
И — никогда не знаешь, к какому тексту может привести тебя один такой первосентябрьский выход в утренний двор.
❤3
Джем с Сашей Кацман
Осень обычно не ждет промедлений. Листья в саду желтели уже с середины августа. И — никогда не знаешь, к какому тексту может привести тебя один такой первосентябрьский выход в утренний двор.
А первое сентября всегда пахнет похоже: влажно-пряными травой, листьями и цветами, легким полуприятным тремором перед началом сезона ранних подъемов, новых открытий и переживаний.
Первого сентября 97-го года я звенела звонок на линейке в первом классе. В школу меня собирали мама и папа, обе бабушки и дедушка, которого я обожала. Мне было еще шесть. От волнения я не могла заснуть до двух часов ночи. А утром, когда мама усадила меня на свои колени, чтобы надеть мне белые «капронки» с цветочками чуть выше щиколотки, она говорила, что у меня ноги холодные, «как у лягушки». Сейчас, кстати, тоже холодные.
На завтрак помню шоколадный пряник с чаем. Папа, направив на меня камеру на кухне во время трапезы, спрашивает, что я делаю. Я говорю, жуя, что убиваю муравья) Был какой-то один муравьиный сезон в квартире, где мама убиралась 4 раза в день. Это было странно. Какое-то время мы убирали все продукты в холодильник, а потом муравьев не стало))
Пока я ела пряник, дедушка, стоя сзади, расчесывал мои почти пшенично-пепельные волосы, и они с родителями обсуждали погоду. Ночью и утром были заморозки, кажется, до минус пяти. Поэтому на белое платье с крупными волнами и мощным подъюбником пришлось надевать куртку с теплым подкладом. Бант почему-то сделали на самой макушке, и резинки сильно сжимали голову — зато держали в тонусе)
В памяти отложилось так, словно к школе мы подошли под Ennio Morricone (Le Professionel (Chi Mai)). И потом еще помню The Wind The Scream (First Theme) того же Ennio Morricone.
Он предварял — и был как бы фоном — речь директора школы, которая объявляла участников линейки: «Первая линия — первоклААссники», «...И замыкают — одиннадцатиклАссники».
Ennio Morricone. Такие красивые, но такие взрослые композиции для линейки в первом классе. И такие тревожные для ребенка шести-семи лет, который переходит из мира детсада и родительского дома в новый школьный мир. Наверное, я полюбила их на всю жизнь: сейчас я включила их, чтобы обострить воспоминания, и память чувств такая сильная, что я моментально погрузилась в тот день; к сожалению, и чувство тревоги они тоже закрепили.
Отзвенели звонок, собрались во втором кабинете на первом этаже, который уже после начальной школы стал кабинетом нашего класса до самого одиннадцатого. Собрались классом и пошли в ДК «Россия» на какой-то концерт, где больше всего помнится танец под «Арлекино» Аллы Борисовны. И тоже ведь взрослая композиция. А мы еще удивляемся, почему поколение миллениалов «такое». Я думаю, мы были взрослыми с детства, но, конечно, тогда мы этого не понимали.
Потом мы с папой пошли на стадион «Прогресс», и по-детски я сидела там на большущем металлическом быке)
А потом — пришли домой, и я, уже в пижаме и с наконец распущенными волосами, читала на камеру книгу «Приключения маленького человечка» Андрея Усачева, которая, по сути, представляла собой детскую адаптацию, сказочный пересказ Всеобщей декларации прав человека ООН (Universal Declaration of Human Rights, UDHR):
В шесть я читала сама, и понимала, о чем идет речь. Это было 29 лет назад, в 1997 году. Сегодня я подняла эту книгу. Память чувств такая сильная, что я, оказывается, помню почти каждое слово.
Чем не культурный код?
Первого сентября 97-го года я звенела звонок на линейке в первом классе. В школу меня собирали мама и папа, обе бабушки и дедушка, которого я обожала. Мне было еще шесть. От волнения я не могла заснуть до двух часов ночи. А утром, когда мама усадила меня на свои колени, чтобы надеть мне белые «капронки» с цветочками чуть выше щиколотки, она говорила, что у меня ноги холодные, «как у лягушки». Сейчас, кстати, тоже холодные.
На завтрак помню шоколадный пряник с чаем. Папа, направив на меня камеру на кухне во время трапезы, спрашивает, что я делаю. Я говорю, жуя, что убиваю муравья) Был какой-то один муравьиный сезон в квартире, где мама убиралась 4 раза в день. Это было странно. Какое-то время мы убирали все продукты в холодильник, а потом муравьев не стало))
Пока я ела пряник, дедушка, стоя сзади, расчесывал мои почти пшенично-пепельные волосы, и они с родителями обсуждали погоду. Ночью и утром были заморозки, кажется, до минус пяти. Поэтому на белое платье с крупными волнами и мощным подъюбником пришлось надевать куртку с теплым подкладом. Бант почему-то сделали на самой макушке, и резинки сильно сжимали голову — зато держали в тонусе)
В памяти отложилось так, словно к школе мы подошли под Ennio Morricone (Le Professionel (Chi Mai)). И потом еще помню The Wind The Scream (First Theme) того же Ennio Morricone.
Он предварял — и был как бы фоном — речь директора школы, которая объявляла участников линейки: «Первая линия — первоклААссники», «...И замыкают — одиннадцатиклАссники».
Ennio Morricone. Такие красивые, но такие взрослые композиции для линейки в первом классе. И такие тревожные для ребенка шести-семи лет, который переходит из мира детсада и родительского дома в новый школьный мир. Наверное, я полюбила их на всю жизнь: сейчас я включила их, чтобы обострить воспоминания, и память чувств такая сильная, что я моментально погрузилась в тот день; к сожалению, и чувство тревоги они тоже закрепили.
Отзвенели звонок, собрались во втором кабинете на первом этаже, который уже после начальной школы стал кабинетом нашего класса до самого одиннадцатого. Собрались классом и пошли в ДК «Россия» на какой-то концерт, где больше всего помнится танец под «Арлекино» Аллы Борисовны. И тоже ведь взрослая композиция. А мы еще удивляемся, почему поколение миллениалов «такое». Я думаю, мы были взрослыми с детства, но, конечно, тогда мы этого не понимали.
Потом мы с папой пошли на стадион «Прогресс», и по-детски я сидела там на большущем металлическом быке)
А потом — пришли домой, и я, уже в пижаме и с наконец распущенными волосами, читала на камеру книгу «Приключения маленького человечка» Андрея Усачева, которая, по сути, представляла собой детскую адаптацию, сказочный пересказ Всеобщей декларации прав человека ООН (Universal Declaration of Human Rights, UDHR):
Неважно, какой у тебя цвет кожи, какой ты национальности и на каком языке говоришь, неважно, какие у тебя политические взгляды, религия и из какой ты семьи, неважно, богат ты или беден, мужчина или женщина, и в какой стране ты живёшь — все права и свободы, указанные в Декларации, принадлежат каждому человеку.
В шесть я читала сама, и понимала, о чем идет речь. Это было 29 лет назад, в 1997 году. Сегодня я подняла эту книгу. Память чувств такая сильная, что я, оказывается, помню почти каждое слово.
Чем не культурный код?
❤🔥4💔3👍2
Случилось красивое и важное культурно-архитектурное разрушение
Прямо в день открытия легендарного Burning Man, 30 августа 2026 года.
Так иронично Филипп Мендрон, 64-летний организатор культурных событий и основатель фестиваля Poupet в Вандее (департамент на западе Франции в регионе Пеи-де-ла-Луар), представил свою монументальную работу французской газете Ouest-France.
Работа Eiffela Broken Dream — уменьшенная копия Эйфелевой башни весом от 26-30 тонн, по разным оценкам. Сначала силами 20 добровольцев ее собрали в комунне Роштрежу (Вандея), потом разобрали, погрузили в контейнеры и отправили в реальное путешествие через Атлантику. Более 15 тысяч километров спустя ее снова собрали в Неваде. За 72 часа. Только теперь уже так, будто путешествие закончилось катастрофой.
Так описывает Eiffela Broken Dream ведущий мировой центр хаус-музыки House music, ссылаясь на авторскую идею.
Красиво. Думаю, многие это чувствуют: старый мир рушится, новый сулит почти абсолютную неизвестность, и все мы сейчас немного канатоходцы, отчаянно держим баланс почти на тоненького, а иногда отчаянно веселимся и убиваемся, чтобы не сойти с ума и «чтобы не мертветь».
Мне не нравится, когда в попытке выдать желаемое за действительное, любую архитектуру называют искусством. Да, иногда архитектура представляет собой слепок какого-то конкретного времени, и тогда в каком-то смысле ее можно назвать искусством. А иногда, например, дом — это просто дом.
А вот искусство, как по мне, начинается тогда, когда его произведение дает повод задуматься, задает неудобные вопросы, бросает вызов, или шутит.
Какие мысли и эмоции хотели передать французы, когда сами разобрали, перевезли через океан и собрали заново в виде катастрофы самый узнаваемый символ Парижа (а возможно и всей Европы) и вообще довольно устойчивого представления о красоте и прогрессе?
Тревожное чувство постапокалипсиса? Или в духе французского l'art de vivre что-то вроде «Пусть пока тут полежит»?
Послушайте, а может, она прикинулась королевой драмы, потому что ей просто захотелось здорового непопсового рейва? В этом мы ее категорически поддерживаем.
Сыта по горло Олимпийскими играми, Селин Дион, туристами… Эйфелева башня однажды решает дать дёру. Она взлетает, пересекает Атлантику и в конце концов терпит крушение в пустыне Блэк-Рок на севере штата Невада, в США.
Прямо в день открытия легендарного Burning Man, 30 августа 2026 года.
Так иронично Филипп Мендрон, 64-летний организатор культурных событий и основатель фестиваля Poupet в Вандее (департамент на западе Франции в регионе Пеи-де-ла-Луар), представил свою монументальную работу французской газете Ouest-France.
Работа Eiffela Broken Dream — уменьшенная копия Эйфелевой башни весом от 26-30 тонн, по разным оценкам. Сначала силами 20 добровольцев ее собрали в комунне Роштрежу (Вандея), потом разобрали, погрузили в контейнеры и отправили в реальное путешествие через Атлантику. Более 15 тысяч километров спустя ее снова собрали в Неваде. За 72 часа. Только теперь уже так, будто путешествие закончилось катастрофой.
Нижняя часть, опоры которой упираются в солончак, символизирует цивилизацию, исчезающую из виду. Верхняя часть, устремленная в небо, символизирует все, что будет после. Подвешенный трос и канатоходцы превращают обломки скорее в переправу, чем в руины, и в этом вся суть: это не памятник краху, это памятник тому, что происходит сразу после краха.
Так описывает Eiffela Broken Dream ведущий мировой центр хаус-музыки House music, ссылаясь на авторскую идею.
Красиво. Думаю, многие это чувствуют: старый мир рушится, новый сулит почти абсолютную неизвестность, и все мы сейчас немного канатоходцы, отчаянно держим баланс почти на тоненького, а иногда отчаянно веселимся и убиваемся, чтобы не сойти с ума и «чтобы не мертветь».
Мне не нравится, когда в попытке выдать желаемое за действительное, любую архитектуру называют искусством. Да, иногда архитектура представляет собой слепок какого-то конкретного времени, и тогда в каком-то смысле ее можно назвать искусством. А иногда, например, дом — это просто дом.
А вот искусство, как по мне, начинается тогда, когда его произведение дает повод задуматься, задает неудобные вопросы, бросает вызов, или шутит.
Какие мысли и эмоции хотели передать французы, когда сами разобрали, перевезли через океан и собрали заново в виде катастрофы самый узнаваемый символ Парижа (а возможно и всей Европы) и вообще довольно устойчивого представления о красоте и прогрессе?
Тревожное чувство постапокалипсиса? Или в духе французского l'art de vivre что-то вроде «Пусть пока тут полежит»?
Послушайте, а может, она прикинулась королевой драмы, потому что ей просто захотелось здорового непопсового рейва? В этом мы ее категорически поддерживаем.
❤3❤🔥2🔥2👍1