Спонтанность, топоним как из «Игры престолов» и «дикий урбанизм»
Может, помните, я писала о концепции дикого урбанизма, которая должна была развернуться в Зарядье, но не развернулась. Слишком уж обязывает близость к Кремлю.
В субботу мы с друзьями провели туристический день в Звенигороде. Я думала, это будет классический визит: немного пройдемся по центру, зайдем в реновированную кофейню «Дом», а потом отправимся в Саввино-Сторожевский монастырь и на территории прп. Саввы. Для тех, кто, как я, в танке: «прп.» = «преподобный».
И так, в общем, и было. Но экскурсию мы неожиданно для меня начали с территории, от названия которой, как мне показалось, пахнуло средневековьем. Малиновый овраг.
Помните, как у Мартина в его вселенной устроены топонимы? Blackwater — Черноводная, Highgarden — Высокий Сад. Ровно так, как они формировались еще со времен средневековья: шел мужик, видел какую-то характерную черту места и называл его буквально по ней. Ноль поэтики в моменте нейминга. Но искусство кинематографа и воображение делает их почти мифологическими в восприятии.
С Малиновым оврагом произошла буквально похожая история. Он сформировался под действием стока воды и служил естественным водосборником для левобережных кварталов. По его дну проходили тропы, связывавшие 4 старинные части города: Городок (Кремль), Красную/Конюшенную гору, Солдатскую слободу и Нижний посад. А на склонах его когда-то росла дикая малина. Чем вам не Riverrun?
Сегодня это уже новая благоустроенная территория, которая по-прежнему связывает несколько частей исторического Звенигорода. Благоустройство было частью большого проекта «Звенигород — Гостеприимный Город», победившего во Всероссийском конкурсе проектов создания комфортной городской среды. И поскольку исторически по дну оврага тоже проходили тропы, то маршрут в каком-то смысле не столько придумали с нуля, сколько проявили уже существовавшую логику места.
Архитектурную концепцию Малинового оврага делало бюро БАЗИС. Их задачей, по сути, было благоустроить место так, чтобы оно по возможности не перестало быть оврагом и лесом. Поэтому по основному маршруту не стали делать ни плитку, ни асфальт, а проложили его из металлического решетчатого настила. Он как бы нависает над землей, так что, через него видно траву, почву и ручьи после дождя. То есть реальная природа здесь действительно «пробивается» через благоустройство.
В этот настил встроены маленькие источники света, авторы называют их «светлячками», которые, логично, светят поздним вечером. Мы были днем, но, по идее, основное освещение должно быть довольно деликатным: теплый свет, высокие тонкие опоры среди деревьев, минимум ощущения городского прожектора. Задача была в том, чтобы человеку было безопасно идти через лес, но чтобы сам лес при этом не превращался в хорошо освещенный московский парк.
Зеркальные поверхности отражают лес и прохожих. И встроены они так деликатно с точки зрения пропорций архитектуры и природы, что не забирают внимание на себя, а как бы делают его (лес) и людей главными героями места. Я сейчас придумала эту метафору, чтобы как-то рационально описать, что именно я почувствовала там телом. Честно удивительное место. Есть в нем что-то по-настоящему близкое к тому самому «дикому урбанизму». По крайней мере, к тому, как я его понимаю: архитектура здесь встроена в природу, а не наоборот.
Любопытно, что сохранить природу здесь попытались примерно в том виде, в котором хотели видеть это место сами звенигородцы. Да, это не инициатива снизу — все-таки это муниципальная программа и федеральный конкурс — но, как я поняла, жители участвовали в выборе территории для благоустройства и отдельно просили сохранить природный характер оврага, не превращать его в еще один стандартный городской парк.
В отличие от того же Зарядья гос. проект здесь как будто получил снизу общественное ограничение: только, пожалуйста, не угробьте нам лес.
Сработало. Прогрессивно, волшебно, хочется возвращаться. Но чтобы фоном не пел ребенок: «Русский парень от пуль не бежит».
Малина не зафиксирована.
Может, помните, я писала о концепции дикого урбанизма, которая должна была развернуться в Зарядье, но не развернулась. Слишком уж обязывает близость к Кремлю.
В субботу мы с друзьями провели туристический день в Звенигороде. Я думала, это будет классический визит: немного пройдемся по центру, зайдем в реновированную кофейню «Дом», а потом отправимся в Саввино-Сторожевский монастырь и на территории прп. Саввы. Для тех, кто, как я, в танке: «прп.» = «преподобный».
И так, в общем, и было. Но экскурсию мы неожиданно для меня начали с территории, от названия которой, как мне показалось, пахнуло средневековьем. Малиновый овраг.
Помните, как у Мартина в его вселенной устроены топонимы? Blackwater — Черноводная, Highgarden — Высокий Сад. Ровно так, как они формировались еще со времен средневековья: шел мужик, видел какую-то характерную черту места и называл его буквально по ней. Ноль поэтики в моменте нейминга. Но искусство кинематографа и воображение делает их почти мифологическими в восприятии.
С Малиновым оврагом произошла буквально похожая история. Он сформировался под действием стока воды и служил естественным водосборником для левобережных кварталов. По его дну проходили тропы, связывавшие 4 старинные части города: Городок (Кремль), Красную/Конюшенную гору, Солдатскую слободу и Нижний посад. А на склонах его когда-то росла дикая малина. Чем вам не Riverrun?
Сегодня это уже новая благоустроенная территория, которая по-прежнему связывает несколько частей исторического Звенигорода. Благоустройство было частью большого проекта «Звенигород — Гостеприимный Город», победившего во Всероссийском конкурсе проектов создания комфортной городской среды. И поскольку исторически по дну оврага тоже проходили тропы, то маршрут в каком-то смысле не столько придумали с нуля, сколько проявили уже существовавшую логику места.
Архитектурную концепцию Малинового оврага делало бюро БАЗИС. Их задачей, по сути, было благоустроить место так, чтобы оно по возможности не перестало быть оврагом и лесом. Поэтому по основному маршруту не стали делать ни плитку, ни асфальт, а проложили его из металлического решетчатого настила. Он как бы нависает над землей, так что, через него видно траву, почву и ручьи после дождя. То есть реальная природа здесь действительно «пробивается» через благоустройство.
В этот настил встроены маленькие источники света, авторы называют их «светлячками», которые, логично, светят поздним вечером. Мы были днем, но, по идее, основное освещение должно быть довольно деликатным: теплый свет, высокие тонкие опоры среди деревьев, минимум ощущения городского прожектора. Задача была в том, чтобы человеку было безопасно идти через лес, но чтобы сам лес при этом не превращался в хорошо освещенный московский парк.
Зеркальные поверхности отражают лес и прохожих. И встроены они так деликатно с точки зрения пропорций архитектуры и природы, что не забирают внимание на себя, а как бы делают его (лес) и людей главными героями места. Я сейчас придумала эту метафору, чтобы как-то рационально описать, что именно я почувствовала там телом. Честно удивительное место. Есть в нем что-то по-настоящему близкое к тому самому «дикому урбанизму». По крайней мере, к тому, как я его понимаю: архитектура здесь встроена в природу, а не наоборот.
Любопытно, что сохранить природу здесь попытались примерно в том виде, в котором хотели видеть это место сами звенигородцы. Да, это не инициатива снизу — все-таки это муниципальная программа и федеральный конкурс — но, как я поняла, жители участвовали в выборе территории для благоустройства и отдельно просили сохранить природный характер оврага, не превращать его в еще один стандартный городской парк.
В отличие от того же Зарядья гос. проект здесь как будто получил снизу общественное ограничение: только, пожалуйста, не угробьте нам лес.
Сработало. Прогрессивно, волшебно, хочется возвращаться. Но чтобы фоном не пел ребенок: «Русский парень от пуль не бежит».
Малина не зафиксирована.
❤5👍2🔥1👀1
Осень обычно не ждет промедлений. Листья в саду желтели уже с середины августа.
И — никогда не знаешь, к какому тексту может привести тебя один такой первосентябрьский выход в утренний двор.
И — никогда не знаешь, к какому тексту может привести тебя один такой первосентябрьский выход в утренний двор.
❤3
Джем с Сашей Кацман
Осень обычно не ждет промедлений. Листья в саду желтели уже с середины августа. И — никогда не знаешь, к какому тексту может привести тебя один такой первосентябрьский выход в утренний двор.
А первое сентября всегда пахнет похоже: влажно-пряными травой, листьями и цветами, легким полуприятным тремором перед началом сезона ранних подъемов, новых открытий и переживаний.
Первого сентября 97-го года я звенела звонок на линейке в первом классе. В школу меня собирали мама и папа, обе бабушки и дедушка, которого я обожала. Мне было еще шесть. От волнения я не могла заснуть до двух часов ночи. А утром, когда мама усадила меня на свои колени, чтобы надеть мне белые «капронки» с цветочками чуть выше щиколотки, она говорила, что у меня ноги холодные, «как у лягушки». Сейчас, кстати, тоже холодные.
На завтрак помню шоколадный пряник с чаем. Папа, направив на меня камеру на кухне во время трапезы, спрашивает, что я делаю. Я говорю, жуя, что убиваю муравья) Был какой-то один муравьиный сезон в квартире, где мама убиралась 4 раза в день. Это было странно. Какое-то время мы убирали все продукты в холодильник, а потом муравьев не стало))
Пока я ела пряник, дедушка, стоя сзади, расчесывал мои почти пшенично-пепельные волосы, и они с родителями обсуждали погоду. Ночью и утром были заморозки, кажется, до минус пяти. Поэтому на белое платье с крупными волнами и мощным подъюбником пришлось надевать куртку с теплым подкладом. Бант почему-то сделали на самой макушке, и резинки сильно сжимали голову — зато держали в тонусе)
В памяти отложилось так, словно к школе мы подошли под Ennio Morricone (Le Professionel (Chi Mai)). И потом еще помню The Wind The Scream (First Theme) того же Ennio Morricone.
Он предварял — и был как бы фоном — речь директора школы, которая объявляла участников линейки: «Первая линия — первоклААссники», «...И замыкают — одиннадцатиклАссники».
Ennio Morricone. Такие красивые, но такие взрослые композиции для линейки в первом классе. И такие тревожные для ребенка шести-семи лет, который переходит из мира детсада и родительского дома в новый школьный мир. Наверное, я полюбила их на всю жизнь: сейчас я включила их, чтобы обострить воспоминания, и память чувств такая сильная, что я моментально погрузилась в тот день; к сожалению, и чувство тревоги они тоже закрепили.
Отзвенели звонок, собрались во втором кабинете на первом этаже, который уже после начальной школы стал кабинетом нашего класса до самого одиннадцатого. Собрались классом и пошли в ДК «Россия» на какой-то концерт, где больше всего помнится танец под «Арлекино» Аллы Борисовны. И тоже ведь взрослая композиция. А мы еще удивляемся, почему поколение миллениалов «такое». Я думаю, мы были взрослыми с детства, но, конечно, тогда мы этого не понимали.
Потом мы с папой пошли на стадион «Прогресс», и по-детски я сидела там на большущем металлическом быке)
А потом — пришли домой, и я, уже в пижаме и с наконец распущенными волосами, читала на камеру книгу «Приключения маленького человечка» Андрея Усачева, которая, по сути, представляла собой детскую адаптацию, сказочный пересказ Всеобщей декларации прав человека ООН (Universal Declaration of Human Rights, UDHR):
В шесть я читала сама, и понимала, о чем идет речь. Это было 29 лет назад, в 1997 году. Сегодня я подняла эту книгу. Память чувств такая сильная, что я, оказывается, помню почти каждое слово.
Чем не культурный код?
Первого сентября 97-го года я звенела звонок на линейке в первом классе. В школу меня собирали мама и папа, обе бабушки и дедушка, которого я обожала. Мне было еще шесть. От волнения я не могла заснуть до двух часов ночи. А утром, когда мама усадила меня на свои колени, чтобы надеть мне белые «капронки» с цветочками чуть выше щиколотки, она говорила, что у меня ноги холодные, «как у лягушки». Сейчас, кстати, тоже холодные.
На завтрак помню шоколадный пряник с чаем. Папа, направив на меня камеру на кухне во время трапезы, спрашивает, что я делаю. Я говорю, жуя, что убиваю муравья) Был какой-то один муравьиный сезон в квартире, где мама убиралась 4 раза в день. Это было странно. Какое-то время мы убирали все продукты в холодильник, а потом муравьев не стало))
Пока я ела пряник, дедушка, стоя сзади, расчесывал мои почти пшенично-пепельные волосы, и они с родителями обсуждали погоду. Ночью и утром были заморозки, кажется, до минус пяти. Поэтому на белое платье с крупными волнами и мощным подъюбником пришлось надевать куртку с теплым подкладом. Бант почему-то сделали на самой макушке, и резинки сильно сжимали голову — зато держали в тонусе)
В памяти отложилось так, словно к школе мы подошли под Ennio Morricone (Le Professionel (Chi Mai)). И потом еще помню The Wind The Scream (First Theme) того же Ennio Morricone.
Он предварял — и был как бы фоном — речь директора школы, которая объявляла участников линейки: «Первая линия — первоклААссники», «...И замыкают — одиннадцатиклАссники».
Ennio Morricone. Такие красивые, но такие взрослые композиции для линейки в первом классе. И такие тревожные для ребенка шести-семи лет, который переходит из мира детсада и родительского дома в новый школьный мир. Наверное, я полюбила их на всю жизнь: сейчас я включила их, чтобы обострить воспоминания, и память чувств такая сильная, что я моментально погрузилась в тот день; к сожалению, и чувство тревоги они тоже закрепили.
Отзвенели звонок, собрались во втором кабинете на первом этаже, который уже после начальной школы стал кабинетом нашего класса до самого одиннадцатого. Собрались классом и пошли в ДК «Россия» на какой-то концерт, где больше всего помнится танец под «Арлекино» Аллы Борисовны. И тоже ведь взрослая композиция. А мы еще удивляемся, почему поколение миллениалов «такое». Я думаю, мы были взрослыми с детства, но, конечно, тогда мы этого не понимали.
Потом мы с папой пошли на стадион «Прогресс», и по-детски я сидела там на большущем металлическом быке)
А потом — пришли домой, и я, уже в пижаме и с наконец распущенными волосами, читала на камеру книгу «Приключения маленького человечка» Андрея Усачева, которая, по сути, представляла собой детскую адаптацию, сказочный пересказ Всеобщей декларации прав человека ООН (Universal Declaration of Human Rights, UDHR):
Неважно, какой у тебя цвет кожи, какой ты национальности и на каком языке говоришь, неважно, какие у тебя политические взгляды, религия и из какой ты семьи, неважно, богат ты или беден, мужчина или женщина, и в какой стране ты живёшь — все права и свободы, указанные в Декларации, принадлежат каждому человеку.
В шесть я читала сама, и понимала, о чем идет речь. Это было 29 лет назад, в 1997 году. Сегодня я подняла эту книгу. Память чувств такая сильная, что я, оказывается, помню почти каждое слово.
Чем не культурный код?
❤🔥4💔3👍2
Случилось красивое и важное культурно-архитектурное разрушение
Прямо в день открытия легендарного Burning Man, 30 августа 2026 года.
Так иронично Филипп Мендрон, 64-летний организатор культурных событий и основатель фестиваля Poupet в Вандее (департамент на западе Франции в регионе Пеи-де-ла-Луар), представил свою монументальную работу французской газете Ouest-France.
Работа Eiffela Broken Dream — уменьшенная копия Эйфелевой башни весом от 26-30 тонн, по разным оценкам. Сначала силами 20 добровольцев ее собрали в комунне Роштрежу (Вандея), потом разобрали, погрузили в контейнеры и отправили в реальное путешествие через Атлантику. Более 15 тысяч километров спустя ее снова собрали в Неваде. За 72 часа. Только теперь уже так, будто путешествие закончилось катастрофой.
Так описывает Eiffela Broken Dream ведущий мировой центр хаус-музыки House music, ссылаясь на авторскую идею.
Красиво. Думаю, многие это чувствуют: старый мир рушится, новый сулит почти абсолютную неизвестность, и все мы сейчас немного канатоходцы, отчаянно держим баланс почти на тоненького, а иногда отчаянно веселимся и убиваемся, чтобы не сойти с ума и «чтобы не мертветь».
Мне не нравится, когда в попытке выдать желаемое за действительное, любую архитектуру называют искусством. Да, иногда архитектура представляет собой слепок какого-то конкретного времени, и тогда в каком-то смысле ее можно назвать искусством. А иногда, например, дом — это просто дом.
А вот искусство, как по мне, начинается тогда, когда его произведение дает повод задуматься, задает неудобные вопросы, бросает вызов, или шутит.
Какие мысли и эмоции хотели передать французы, когда сами разобрали, перевезли через океан и собрали заново в виде катастрофы самый узнаваемый символ Парижа (а возможно и всей Европы) и вообще довольно устойчивого представления о красоте и прогрессе?
Тревожное чувство постапокалипсиса? Или в духе французского l'art de vivre что-то вроде «Пусть пока тут полежит»?
Послушайте, а может, она прикинулась королевой драмы, потому что ей просто захотелось здорового непопсового рейва? В этом мы ее категорически поддерживаем.
Сыта по горло Олимпийскими играми, Селин Дион, туристами… Эйфелева башня однажды решает дать дёру. Она взлетает, пересекает Атлантику и в конце концов терпит крушение в пустыне Блэк-Рок на севере штата Невада, в США.
Прямо в день открытия легендарного Burning Man, 30 августа 2026 года.
Так иронично Филипп Мендрон, 64-летний организатор культурных событий и основатель фестиваля Poupet в Вандее (департамент на западе Франции в регионе Пеи-де-ла-Луар), представил свою монументальную работу французской газете Ouest-France.
Работа Eiffela Broken Dream — уменьшенная копия Эйфелевой башни весом от 26-30 тонн, по разным оценкам. Сначала силами 20 добровольцев ее собрали в комунне Роштрежу (Вандея), потом разобрали, погрузили в контейнеры и отправили в реальное путешествие через Атлантику. Более 15 тысяч километров спустя ее снова собрали в Неваде. За 72 часа. Только теперь уже так, будто путешествие закончилось катастрофой.
Нижняя часть, опоры которой упираются в солончак, символизирует цивилизацию, исчезающую из виду. Верхняя часть, устремленная в небо, символизирует все, что будет после. Подвешенный трос и канатоходцы превращают обломки скорее в переправу, чем в руины, и в этом вся суть: это не памятник краху, это памятник тому, что происходит сразу после краха.
Так описывает Eiffela Broken Dream ведущий мировой центр хаус-музыки House music, ссылаясь на авторскую идею.
Красиво. Думаю, многие это чувствуют: старый мир рушится, новый сулит почти абсолютную неизвестность, и все мы сейчас немного канатоходцы, отчаянно держим баланс почти на тоненького, а иногда отчаянно веселимся и убиваемся, чтобы не сойти с ума и «чтобы не мертветь».
Мне не нравится, когда в попытке выдать желаемое за действительное, любую архитектуру называют искусством. Да, иногда архитектура представляет собой слепок какого-то конкретного времени, и тогда в каком-то смысле ее можно назвать искусством. А иногда, например, дом — это просто дом.
А вот искусство, как по мне, начинается тогда, когда его произведение дает повод задуматься, задает неудобные вопросы, бросает вызов, или шутит.
Какие мысли и эмоции хотели передать французы, когда сами разобрали, перевезли через океан и собрали заново в виде катастрофы самый узнаваемый символ Парижа (а возможно и всей Европы) и вообще довольно устойчивого представления о красоте и прогрессе?
Тревожное чувство постапокалипсиса? Или в духе французского l'art de vivre что-то вроде «Пусть пока тут полежит»?
Послушайте, а может, она прикинулась королевой драмы, потому что ей просто захотелось здорового непопсового рейва? В этом мы ее категорически поддерживаем.
❤3❤🔥2🔥2👍1