❗ Специально для «Двуйки» - Кира Аллен, политический аналитик, исследователь трансатлантических отношений

Крах «миража»: как война с Ираном поставила вопрос о жизнеспособности монархий Залива (ч. 1)

К середине марта, когда «вторая иранская война» перешагнула психологический 12-дневный порог, стало понятно, что весь регион постепенно ввергается в воронку эскалации, затрагивая все новые участки и сегменты. Один из таких эффектов очень быстро проявился в Бахрейне — стране с шиитским большинством при правящем суннитском меньшинстве. По стране прошла волна протестов, спровоцированных убийством Али Хаменеи, а также продолжающимся участием Бахрейна в соглашениях с Израилем («Авраамовы соглашения») и присутствием на острове Пятого флота США.

Реакция властей Бахрейна была предсказуемой — МВД страны инициировало серию арестов, методы подавления протестов характеризовались как жесткие. В какой-то момент в воздухе повис вопрос о вмешательстве Саудовской Аравии в качестве меры поддержки дружественных властей в Манаме. Две страны соединены 25-километровым четырехполосным «Мостом короля Фахда», а если точнее — целым инженерный комплексом из мостов и насыпных дамб, который в случае эскалации может стать либо каналом для интервенции, либо маршрутом эвакуации. Эта конструкция, стоит отметить, уже пострадала от удара иранского беспилотника, хотя транспортная коммуникация сохранилась.

Все эти события дали повод вспомнить как вообще сформировались Государства Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), и в частности тот факт, что они де-факто не являются естественными образованиями, выросшими из исторической ткани региона. Они — продукт имперского черчения.

Династия Саудитов (или Династия аль Сауд) была приведена к власти Британией в рамках так называемой «Большой игры» как противовес османам. Британия заранее расставила различные эмираты и султанаты в регионе, осознавая стратегическую ценность нефти, которая станет главным ресурсом XX века. Это был выстроенный опосредованный контроль над ресурсом.

Позже «эстафету» приняли США, однако вассальный договор остался прежним: монархии гарантируют поток нефти за доллары и покупают американское оружие, а взамен Вашингтон предоставляет «военный зонтик». В период холодной войны концепция взаимного гарантированного уничтожения делала прямое столкновение сверхдержав невозможным, что позволяло странам региона беспрепятственно продавать нефть и не тратиться на собственную оборону.

На этом основании и выросли «города в пустыне». Однако фундаментальные проблемы, заложенные при создании, никуда не делись.

Первые же удары по опреснительным установкам (как по иранским, так и ответные по бахрейнским) быстро обнажили ключевую проблему региона. Около 60% воды здесь получают путем опреснения. До 89% еды импортируется. Превращение «городов будущего» в непригодные для жизни бетонные декорации может стать вопросом недель.

И это не единственная проблема. Коренное население стран ССАГПЗ — не тот человеческий капитал, на котором строится экономика знаний. Небоскребы Дубая и футуристические проекты Эр-Рияда (вроде известной саудовской The Line) обслуживаются и создаются экспатами, по определению готовыми к оперативному перемещению из региона. И здесь важно понимать, что это перемещение тоже может быть затруднено — как показал последний опыт перебоев авиационного траффика.

Добавим к этому явный демографический перекос стран Залива. Для примера ОАЭ: при населении в 11,5 млн человек только 10-12% (1,15 – 1,38 млн человек) — это собственно граждане ОАЭ, коренные жители; еще 10-11% — это приглашённые квалифицированные специалисты, те самые экспаты; оставшиеся же более 80% живущих в ОАЭ человек — рабочая сила, импортированная из развивающихся стран, их беднейших слоев.

❗ Специально для «Двуйки» - Кира Аллен, политический аналитик, исследователь трансатлантических отношений

Крах «миража»: как война с Ираном поставила вопрос о жизнеспособности монархий Залива (ч. 2)

А теперь смоделируем ситуацию…

Военный кризис провоцирует водный и продовольственный, транспортное сообщение прерывается. Опреснительные станции замолкают, а последние контейнеры с продовольствием расходятся по схронам королевских семей. Теперь новая твердая валюта — бутилированная вода. Ее цена на черном рынке растет быстрее, чем падают рейтинги западных гарантий. Города-утопии, построенные мигрантами для экспатов, стремительно превращаются в резервации: одни — для «золотых» паспортов, другие — для тех, кто эти паспорта никогда не держал в руках.

В социальных сетях мелькают кадры «голодного правосудия» — самосудов над прорабскими конторами, зажимавшими зарплаты, и над особо ретивыми охранниками королевских дворцов, оставшимися без приказов.

Американские вертолеты, еще недавно патрулировавшие подходы к Пятому флоту, теперь эвакуируют не столько граждан, сколько сейфы с документами и «золотые билеты» — последний шанс для местной элиты раствориться в Лондоне или Женеве до того, как толпа вспомнит, где именно хранятся частные запасы воды.

Будущее, где высокие технологии соседствуют с тотальным неравенством, может наступить не в выдуманном Найт-Сити, а здесь — на залитых солнцем улицах Дубая и Эр-Рияда.

Выглядит как сценарий к Голливудскому боевику? Да. Является абсолютно невозможным? Нет. Слишком многое, казавшееся фантазией выжившего из ума пессимиста и мизантропа, сбывается с пугающей быстротой.

«Окно возможностей для Китая: как война в Иране меняет баланс сил» (ч.1)

Профессор Богдан Гуральчик — польский политолог, китаевед и дипломат о том, как война в Иране открывает новые стратегические возможности перед Китаем.

Мир стоит на пороге новой войны. То, что начиналось как региональный конфликт, быстро вышло за пределы Ближнего Востока. Последствия ощущаются в глобальной экономике, энергетике и в повседневной жизни миллионов людей по всему миру.

Срабатывает старый исторический принцип: войну можно начать решением одного человека, но дальше события начинают жить своей логикой. Политики перестают управлять процессом, процесс управляет ими.

Особенность нынешнего конфликта ещё и в том, что это первая война, начатая Соединенными Штатами совместно с Израилем, а не наоборот. Цели Израиля предельно прагматичны: ослабить Иран, подорвать существующий режим и одновременно отвлечь внимание от масштабных обвинений в коррупции против Биньямина Нетаньху.

Внутри США картина иная: система фрагментировалась на три параллельных центра принятия решений.

Первый — Дональд Трамп. Импульсивный, изменчивый, реагирующий на информационный поток в реальном времени. Он может озвучить и поддержать идею, услышанную в СМИ, а на следующий день отказаться от нее. В этом смысле он сам по себе отдельная «администрация».

Второй — ближайшее окружение Трампа: Джаред Кушнер, Иванка и Стив Уиткофф. Именно здесь принимаются реальные решения и ведутся закрытые переговоры с использованием личных связей.

Третий — технологические гиганты: Amazon, Google, Meta. Они действуют по собственной логике, преследуя свои интересы и почти не завися от государства.

В результате формальные структуры остаются, но ключевые решения принимаются вне них. Госдепартамент и госсекретарь Марко Рубио фактически отстранены от реальных процессов по Ирану, а формальные каналы, через которые обычно принимаются внешнеполитические решения, не играют ключевой роли. Такая конфигурация беспрецедентна: власть формально существует, но управляется узким кругом людей вне официальных каналов.

Именно в этой структуре принимались решения по Ирану через закрытые контакты и узкий круг людей. Но дальше события стали развиваться по собственной логике, как это зачастую и бывает.

В этих условиях особенно заметны действия Пекина вне привычных рамок. Военные операции вокруг Тайваня возобновлены, а сценарий блокады уже ранее отрабатывался  в рамках учений «Совместный меч — 2024» и «Миссия правосудия — 2025».

Все это происходит на фоне глубокой внутренней трансформации китайской армии. Си Цзиньпин фактически демонтировал прежнюю систему военного управления, устранив альтернативные центры влияния.

«Окно возможностей для Китая: как война в Иране меняет баланс сил» (ч.2)

Профессор Богдан Гуральчик — польский политолог, китаевед и дипломат о том, как война в Иране открывает новые стратегические возможности перед Китаем.

Показательная деталь: генерал Чжан Юся — один из самых близких к Си людей. Их многое связывало: отцы вместе воевали в одной дивизии во время Корейской войны, сами они дружили с детства. В китайской политической культуре такие связи почти нерушимы. Но это не спасло генерала: в январе 2026 года он был отстранен, и стал  фигурантом антикоррупционного расследования.

Это сигнал: личные связи больше не имеют значения. Важен только один фактор — абсолютная концентрация власти и единый центр принятия решений. Из первоначального состава Центрального военного совета, утвержденного на XX съезде КПК, к началу 2026 года остались только двое: сам Си Цзиньпин и генерал Чжан Шэнминь, построивший карьеру в армии в качестве политического комиссара.

Система сознательно упрощается до предела, что полностью соответствует традиционной китайской стратегии: накануне большой войны не может быть нескольких центров силы. Именно поэтому Китай ускоренно милитаризируется. Приоритет — флот и авиация.

Новый авианосец «Фуцзянь», названный в честь провинции напротив Тайваня, — это уже не просто символ. Да, и сама провинция Фуцзянь превращается в цифровой военный хаб, где человеческий фактор сведен к минимуму.

Экономика Китая подстраивается под новые стратегические задачи. Даже при общем замедлении роста ВВП, заложенный в 15-й пятилетний план рост военного бюджета на 7,2% в 2026 году показывает, что безопасность выходит на первый план. Китай уже не просто экономический игрок — это технологический и военный вызов, и прежде всего для США.

Однако самое интересное происходит в публичном пространстве Китая. Это закрытая система, где политологи, эксперты и медийные фигуры не высказываются «просто так».

Любое публичное мнение — сигнал, который либо согласован, либо санкционирован. Именно поэтому особенно показательны слова Виктора Гао — одного из главных «голосов» Китая для внешнего мира, регулярно выступающего на международных площадках:

«Это окно возможностей, давайте воспользуемся им».

Параллельно с этим аналогичные оценки звучат и в академической среде Пекина: «шанс, который выпадает раз в столетие».
Для китайской системы это не дискуссия, это маркер. Маркер того, что внутри уже сформировано понимание момента.

Происходящее рассматривается не как кризис, а как возможность. Возможность действовать, пока США увязли в иранском конфликте, а их система принятия решений размыта и фрагментирована.

И вот на этом фоне главный вопрос уже не «если», а «когда» Китай решится действовать.

❗ Специально для «Двуйки» - Кира Аллен, политический аналитик, исследователь трансатлантических отношений

Тень Гаваны: новая глава старого противостояния (ч.1)

В начале апреля, когда война США и Израиля против Ирана перешагнула психологический порог в один месяц, а запасы вооружений для первого и сокрушительного удара оказались изрядно истощены, Дональд Трамп сделал то, что от него, собственно, ожидали: объявил цели спецоперации почти выполненными, а саму кампанию близкой к завершению. Желание администрации США выйти из иранской истории более чем понятно и вместе с тем малореализуемо.

В свое время Колин Пауэлл говорил Джорджу Бушу-младшему о еще не начавшейся на тот момент Иракской кампании: «If you break it, you own it» (в художественном переводе «Если разрушаешь – то и отвечаешь»). И действительно — выйти из Иракской истории тогдашнему президенту США не удалось, и точно также элегантный выход Трампа из организованной им «заварушки» на Ближнем Востоке сейчас маловероятен.

Вместе с тем совершенно очевидно, что команда нынешнего президента США не остановит поиск быстрых побед, и особой интриги относительно следующей цели нет — «Да, Куба будет следующей» (цитата по Трампу).

Большинство вдумчивых аналитиков, да и просто людей, хорошо знакомых с кубинской спецификой, дают мрачные прогнозы. Кубинское население и правительство закалены десятилетиями всевозможных ограничений, однако это не бесконечный ресурс.

Первый и самый логичный вопрос, который приходит на ум, это возможность повторения на Кубе «венесуэльского сценария». И, по зрелому размышлению, стоит его отмести. Несмотря на географическую близость, ситуация на Кубе имеет свои неповторимые черты.

Во-первых, политическая устойчивость кубинского режима довольно эффективно держится на Министерстве внутренних дел (Ministerio Interior) — структуре, скопированной с советского КГБ+МВД, считающейся одной из лучших спецслужб в Латинской Америке. Согласно вызывающим доверие публичным докладам, данная служба отразила более 600 покушений на Фиделя Кастро и политическое руководство страны. Повторение венесуэльского сценария — когда верхушка разваливается изнутри, а многие ключевые фигуры перебегают к американцам — на Кубе представляется маловероятным. Здесь уровень контроля над элитой и силовиками принципиально выше.

Во-вторых, есть важная разница между Николасом Мадуро и Мигелем Диас-Канелем. Первый был захвачен США как преступник, и при всей дискуссионности вопроса — ему предъявлены статьи о наркоторговле, на него собран определенный массив данных.

А вот на Кубе еще стараниями Фиделя была сделана «прививка» от попыток коммандосов зарабатывать на наркоторговле. Так, в 1989 году за организацию транспортировки 6 тонн кокаина через территориальные воды Кубы для Медельинского картеля и ряд других преступлений был казнен один из любимых коммандосов Фиделя — дивизионный генерал Арнальдо Очоа Санчес. Казнь, транслировавшаяся по всем телеэкранам, потрясла Кубу. Очоа Санчес был одним из ближайших соратников Фиделя, прошедшим с ним всю войну.

Генерал, кстати, не задумал ничего «плохого», просто хотел помочь колумбийцам немного потравить наркотиками заклятых американцев и подзаработать на коридоре, но Фидель идею не оценил, выдав предупреждение другим военачальникам. С тех пор никаких серьезных кейсов, связанных с наркоторговлей, за Кубой замечено не было. Если подобные дела и делаются, то не в том масштабе, чтобы объявить президента страны преступником.

Итак, если «венесуэльский сценарий» не является рабочим, то какой может быть победа Трампа и может ли она быть в принципе? В целом, если держать в уме факт присутствия в опасной близости от Гаваны базы Гуантанамо, то удар беспилотника по «центрам принятия решений» исключать нельзя.

Впрочем, пока что администрация США идет по проторенному пути, демонстрируя, как выражаются коллеги-эксперты, «управляемую жестокость» — сначала удушая экономику, затем приоткрывая клапан как жест великой щедрости.

❗ Специально для «Двуйки» - Кира Аллен, политический аналитик, исследователь трансатлантических отношений

Тень Гаваны: новая глава старого противостояния (ч.2)

Таким клапаном сейчас стала доставка на Остров Свободы более чем 700 тысяч баррелей российской нефти на танкере «Анатолий Колодкин». Другое судно, Sea Horse, которое также двигалось в сторону Кубы, в итоге прибыло в порт Венесуэлы.

Неопределенность с поставкой (изначально факт направления танкеров официально не подтверждался, не было ясности с тем, дойдут ли они, дадут ли им разгрузиться и т. п.) объяснялась тем, что России пришлось договариваться с США, чтобы эти поставки признали гуманитарными, а не нарушением блокады. 4-й флот США плотно контролирует Карибский бассейн, формально Вашингтон требует, чтобы любая помощь проходила через частный сектор и шла населению, а не правительству. Россия со своей стороны продавливала идею, что топливо — это базовый гуманитарный груз, без которого гуманитарный коллапс неизбежен.

Как видно, удалось договориться на объем, достаточный для примерно месяца выживания острова. Возрождение же практики «танкерного нефтепровода», когда к Кубе шла почти непрерывная вереница поставок (практика была решительно свернута при Михаиле Горбачеве, а Гавана переориентировалась на поставки из Венесуэлы и Мексики) сейчас, по понятным причинам, невозможно. Показательно и то, что Китай, который почти во всем заместил для Кубы СССР, свой единственный направленный танкер с помощью для Кубы «развернул» почти сразу после выхода.

Теорию спасения Кубы военными средствами союзников даже не имеет смысла рассматривать всерьез. Максимум, который можно предположить, это внезапно всплывшая российская подлодка — переполошить американский флот в рамках какой-нибудь сложной геополитической игры с переменными в виде Балтики, Черного моря и Ормуза.

Однако и это оставим любителям строить замудренные конструкции. В общем, тут все как всегда. Пекин будет выжидать: выскажет ли свой военно-политический аргумент Москва; Москва же будет упирать на то, что Куба гораздо важнее Пекину, соответственно — ему и вмешиваться.

Тем временем Гавана оказывается в ситуации, когда надо действовать здесь и сейчас, и уже встала на путь так называемых управляемых уступок: экономическая либерализация при сохранении политической монополии, диалог с США, постепенное возвращение американского капитала при формальном сохранении социалистической риторики. Одна из ключевых задач Трампа — официально вернуть Кубу в долларовый периметр со всеми атрибутами (доллар США сейчас имеет свободное, но сугубо неофициальное хождение на территории острова). Уже это будет объявлено решительной победой, а то, под какими лозунгами выступают местные правители, Трампа совершенно не беспокоит.

Есть также не очень скрываемый нынешней администрацией США план сменить президента Острова Свободы — неслучайно Марко Рубио, кубинец по происхождению, встречался с внуком экс-лидера Кубы Рауля Кастро — Раулем Гильермо Родригесом Кастро. Однако с тем же успехом это может быть игрой, чтобы сделать Мигеля Диас-Канеля более сговорчивым. И эта сговорчивость уже просматривается.

Впервые влиятельный кубинский чиновник публично пригласил американские корпорации и эмигрантов из Майами (до сих пор претендующих на ветшающие на центральных улицах Гаваны дома) к возвращению на остров.

Речь идет о нашумевшем интервью вице-премьера и министра внешней торговли Кубы Оскара Перес-Оливиа Фраги — внучатого племянника Фиделя — о том, что «Куба готова к гибкому коммерческому взаимодействию с американскими компаниями».

По итогу вопрос сейчас стоит не в том, будет ли Куба меняться, а в том, удастся ли нынешнему руководству удержать контроль над этими изменениями. Или вновь все пойдет по голливудскому сценарию с внезапно летящими орудиями или эффектными десантными операциями.

Следует полагать, что все эти варианты, что называется, «лежат на столе», но все они зависят от того, удастся ли нынешней американской администрации выйти из иранской истории, зафиксировав убытки, или контроль над развитием событий будет потерян окончательно.

❗ Специально для «Двуйки» Хельг Левин - белорусский дипломат

«Энергетическое одеяло» Прибалтики или геополитическая игрушка стран Запада (ч.1)

История вокруг Белорусской АЭС давно вышла за рамки разговоров о безопасности и экологии. Это уже не про атом и даже не про энергетику. Это про давление, сделки и попытку передела влияния в Восточной Европе.

Литва изначально выстраивала жёсткую линию против проекта, формально апеллируя к стандартам ЕС и международным конвенциям. Но со временем стало очевидно: БелАЭС превратилась не в проблему, а в удобный инструмент. Через неё усиливалось давление на Минск, продвигалась санкционная повестка, консолидировались антироссийские настроения и выбивались дополнительные ресурсы из ЕС.

Брюссель в этой конструкции выступал как «институциональный зонтик», легализующий нужные обвинения и превращающий их в часть общей политики.

При этом реальная логика происходящего куда глубже. Нарратив угрозы позволил Литве не только политически дистанцироваться от Минска и Москвы, но и провести стратегическое решение — выйти из БРЭЛЛ и встроиться в европейскую энергосистему. Фактически энергетический разрыв был оформлен под прикрытием «безопасности».

Цена этого решения — рост тарифов, зависимость от импорта и необходимость срочно искать новые источники энергии. Но это уже издержки, которые в публичной риторике стараются не акцентировать.

На этом фоне куда интереснее то, что происходит за пределами официальных заявлений. США рассматривают энергетику региона как геополитический инструмент, и здесь их интерес предельно прагматичен: вытеснить Россию и занять её место как поставщика технологий и инфраструктуры.

В американских стратегических документах прямо говорится, что создание атомной инфраструктуры — это отношения на 100 лет. То есть речь идёт не о рынке, а о долгосрочном контроле.

Именно поэтому продвигаются американские технологии, формируется сеть обслуживания и создаётся новая технологическая зависимость стран Восточной Европы.

И здесь возникает ключевой момент: Литва, начав эту историю как самостоятельный игрок, постепенно стала исполнителем более широкой стратегии. Причём совпадение интересов оказалось настолько полным, что отдельной координации почти не требуется:

Вильнюс формирует нарратив и давление в ЕС, а США обеспечивают инфраструктуру и стратегическое прикрытие.
Однако эта конструкция начала давать сбои. В последние месяцы, в центре событий -американо-белорусский переговорный трек, и особенно — визиты специального представителя США Джона Коула.

Его маршрут сам по себе показателен: сначала Вильнюс, затем Минск. Это не дипломатическая формальность, а попытка синхронизировать позиции и одновременно надавить на союзников.

Во время встречи в Вильнюсе литовское руководство вновь озвучило привычную линию: «Беларусь остаётся одной из главных угроз», но за закрытыми дверями разговор шёл уже о другом. Коул фактически давит на литовцев по вопросу смягчения санкций и возобновления транзита белорусского калия через Клайпеду.

Для США это не гуманитарный жест, а часть более широкой сделки: вернуть белорусскую продукцию на рынок, ослабить перекос в сторону Китая и одновременно открыть окно для дальнейших экономических договорённостей. Именно санкционная политика США и ЕС привела к тому, что до 70% белорусского калия ушло на китайский рынок.

Фактически Вашингтон собственными руками усилил зависимость Минска от Пекина.

Теперь же американцы пытаются отыграть ситуацию назад, возвращая белорусские поставки в более контролируемое для себя направление.

❗ Специально для «Двуйки» Хельг Левин - белорусский дипломат
 
«Энергетическое одеяло» Прибалтики или геополитическая игрушка стран Запада (ч.2)

Литва к такому развороту оказалась не готова. Внутри страны это уже приводит к политическим конфликтам: часть элит понимает экономическую выгоду, но публично отступить от прежней жёсткой линии крайне сложно. Литовская политика банально не успевает за изменением геополитической конъюнктуры.

Переговоры Коула в Минске подтверждают: речь идёт именно об обмене уступками. Уже были частично сняты отдельные ограничения, освобождены заключённые, обсуждаются новые форматы взаимодействия. При этом тема энергетики и БелАЭС сознательно не выносится на первый план: она остаётся в резерве как инструмент давления или, наоборот, как точка для будущих договорённостей. И именно в этом её реальная роль.

Показательно, что фокус визита Коула фактически оказался на белорусско-литовских отношениях. США пытаются перезапустить транзит через Литву, понимая, что это автоматически тянет за собой и энергетический трек.

Вильнюс же, в свою очередь, будет торговаться, требуя гарантий безопасности и усиления военного присутствия США. Дополнительным фактором давления остаётся иск «Беларуськалия» на 12 млрд евро, который делает ситуацию ещё более чувствительной.

В результате возникает парадоксальная ситуация: по мере нормализации американо-белорусского диалога начинает трещать связка США–Литва. И именно это может в перспективе ослабить давление вокруг БелАЭС, потому что исчезает единый фронт.

На этом фоне сценарии дальнейшего развития выглядят уже не такими однозначными. Наиболее вероятный вариант — тихое смягчение позиции Литвы без публичного отказа от прежней риторики.

Сначала может вернуться транзит калия, а затем и более прагматичный подход к энергетике. Тем более, что опыт «скрытых» закупок электроэнергии через посредников у Литвы уже был.

Если изменится общая региональная конфигурация безопасности, включая украинский кризис, ситуация может развернуться ещё быстрее. Тогда на первый план выйдет не идеология, а экономика: при росте цен и дефиците мощностей вопрос доступа к более дешёвой энергии неизбежно вернётся в повестку.

Однако вполне вероятен иной сценарий — затягивание. В этом случае Вильнюс будет пытаться «переждать» текущую американскую линию, рассчитывая на смену политического курса в Вашингтоне. Цена — дальнейшие экономические потери и рост внутреннего напряжения.

Вся эта история на самом деле не про станцию в 40 километрах от Вильнюса. Она про то, как энергетика превращается в инструмент большой игры, где публичные аргументы служат лишь прикрытием, а реальные решения принимаются в логике долгосрочного контроля.

И сегодня главный вопрос уже не в том, безопасна ли БелАЭС, а в том, кто и на каких условиях будет определять энергетическое будущее региона на десятилетия вперёд.

«Кадровый отбор в разведке: между качеством, доверием и непотизмом» (ч. 1)

Недавно в серии подкастов на Польском радио бывший кадровый офицер разведки Винсент Северский и журналист Пётр Францишек обсуждали довольно интересную тему: кто на самом деле проходит отбор в разведку и почему, а также «фильтр власти» — кто и как решает, кому стать кадровым сотрудником спецслужб.

При этом важно понимать: Пётр Немчик — не сторонний наблюдатель. В 1993–1994 годах он занимал должность заместителя руководителя Управления государственной защиты (Urząd Ochrony Państwa) и участвовал в формировании новой разведывательной структуры после демонтажа системы ПНР. Также, будучи членом Комиссии Сейма по делам спецслужб, он участвовал в отборе офицеров разведки и входил в преподавательский состав Центрального учебного центра Агентства внутренней безопасности (Agencja Bezpieczeństwa Wewnętrznego).

Первый аспект — формулы идеального кандидата не существует, а принятые критерии отбора не всегда строго соблюдаются в процессе.

В разведке любят говорить про «100 из 100». Но это не про экзамен и не про баллы в тесте. Эти «100» — условная совокупность качеств: интеллект, стрессоустойчивость, способность к обучению, коммуникативность, дисциплина, психологическая стабильность, гибкость мышления. Полный набор, который в теории должен давать идеального офицера. Проблема в том, что таких людей не существует.

Более того, система это прекрасно понимает. Поэтому в реальности всё происходит сложнее: кандидат с «80 из 100» может не пройти, а тот, кто дотягивает лишь до «60», — будет принят. Почему? Потому что решают не цифры.

Дело в том, что те самые «недостающие 20–30%» невозможно измерить ни тестами, ни полиграфом, ни в ходе собеседования. Это неформализуемое ощущение: «этот человек — тот самый». Его нельзя объяснить, но опытные офицеры это чувствуют и видят. И именно на этом этапе начинается настоящая разведка — ещё до начала службы кандидата.

Второй аспект — удар по мифам и образу шпиона. Джеймс Бонд в реальной системе скорее проблема, чем преимущество.
Винсент Северский приводит историю, которая звучит как анекдот, но на самом деле объясняет всё. Один из лучших вербовщиков британской разведки, специализировавшийся на работе по России, был для русских абсолютно «своим». Не потому что играл роль, а потому что выглядел как человек, которому можно доверять. Поношенная одежда, застиранная рубашка, отсутствие «глянца» — и именно это работало.

Потому что в разведке важно не производить впечатление, а не вызывать подозрения. Более того — иногда даже внешность, слишком «правильная» или «заметная», становится препятствием для службы. Однако внешность — это лишь поверхностный слой. Гораздо глубже — сама конструкция человека.

Разведка — это не работа. Это выбор образа жизни, в котором человек частично отказывается от собственного «я». В любой момент его могут командировать в другую страну, определить в новую роль, фактически отправить в другую реальность.

Формально право отказаться есть. И это важно: система допускает отказ. Но каждый такой отказ — это сигнал. Без наказания и санкций, но, как правило, после этого карьера останавливается. Тихо. Без объяснений.

«Кадровый отбор в разведке: между качеством, доверием и непотизмом» (ч. 2)

Третий аспект — требования внутри системы изначально противоречивы.

Нужно быть сильным аналитиком и одновременно человеком, который легко устанавливает контакт. Нужно уметь глубоко мыслить и при этом быстро реагировать. Нужно быть рациональным, но при этом чувствовать людей. Проблема в том, что эти качества часто несовместимы. Хороший аналитик редко бывает хорошим агентуристом. И наоборот. Поэтому разведка не ищет идеальных. Она ищет баланс.

Четвёртый аспект — момент, который звучит максимально просто, но на практике отсеивает огромное количество кандидатов: правда.

Полиграф (детектор лжи) — это не столько окончательный вердикт, сколько инструмент психологического давления. Сам процесс проверки изматывающий. Даже опытные офицеры после него берут паузу, потому что это не «опрос», а серьёзная психологическая нагрузка.

При этом суть не в полиграфе. Суть в принципе: говори правду — или не приходи. Ты курил марихуану? Если пробовал — признайся. Есть спорные эпизоды в жизни? Признайся. Ложь — это автоматическая дисквалификация. Не потому что система «морализирует», а потому что доверие — это единственное, на чём она держится.

Пятый аспект — самый чувствительный: непотизм.

Любая закрытая структура рано или поздно сталкивается с искушением продвигать своих: детей, родственников, знакомых. Это естественно. Это удобно. И это разрушительно. Потому что в какой-то момент разведка начинает превращаться в закрытый семейный клуб.

Именно поэтому ключевую роль играют внешние механизмы контроля — такие как парламентская комиссия, в которой работал Пётр Немчик. В процессе отбора участвуют представители, находящиеся вне системы и задающие неудобные вопросы, а также проверяющие кадровые решения.

Конечно, это не идеальная защита от непотизма. Но это важный фильтр. Он не даёт системе окончательно замкнуться на себе. Да, если два кандидата равны, предпочтение могут отдать тому, кто вырос в этой среде. Его проще проверить, он уже понимает правила. Однако без внешнего контроля качество кадров начинает стремиться к нулю.

И, пожалуй, самый интересный аспект: разведка не должна зацикливаться на выпускниках узкоспециализированных факультетов.

В современной системе должны работать специалисты самых разных профилей: не только выпускники факультетов международных отношений или инязов, но и врачи, художники, дизайнеры, искусствоведы, маркетологи. Потому что задачи разведки слишком разнообразны, чтобы решать их людьми с одинаковым типом мышления.

Знание языков — большой плюс. Но важнее — способность их учить.Хорошее образование — плюс. Но важнее — способность развиваться и не останавливаться.Как только человек перестаёт расти — его карьера в разведке заканчивается.

В разведке нет и не может быть людей с идеальным набором качеств. Есть только те, кто оказался «достаточно подходящим» — в нужный момент и в нужных обстоятельствах. И именно эта неидеальная экосистема делает её одновременно по-настоящему опасной и по-настоящему эффективной.
 

Уважаемые подписчики, около года назад появился канал «Двуйка». Спасибо, что вы с нами.
После долгих размышлений и взвешивания всех «за» и «против» мы запустили сайт: в Telegram остаются краткие обзоры, а развернутые материалы и лонгриды переезжают туда.

❗ Предлагаем начать с полной версии нашей рецензии на роман «46 секунд» Ксавье Мессинга.

https://dwujka.com/46-sekund-razvedka-nachinaetsya-s-empatii/

США снимают санкции с «Беларуськалия», но вместо «окна возможностей» возникает странный геополитический пазл. Беларусь формально возвращается в долларовую систему, но европейские рынки и ключевые маршруты по-прежнему заблокированы. Кто и зачем держит дверь наполовину закрытой?

Пока Литва тормозит транзит, а Польша громко поддерживает санкции, происходит парадокс: ЕС наращивает импорт российских удобрений. Политика и экономика расходятся, и это уже не скрыть. Внутри Европы идёт борьба: одни требуют полной блокады, другие — защищают своих аграриев и требуют дешёвое сырьё.

На этом фоне США действуют максимально прагматично: импорт российских удобрений растёт, а белорусский калий снова становится инструментом давления и торга. В игру вступают выборы, инфляция и продовольственная безопасность. Удобрения превращаются в геополитическое оружие.

Что на самом деле стоит за «разморозкой» Беларуси, кому это выгодно и почему это не про экономику, а про большую сделку подробно разбирает в статье белорусский дипломат Хельг Левин 👇

https://dwujka.com/belorusskij-kalij-okno-vozmozhnostej/

Второй мировой войны могло не быть. В середине 1930-х годов французская разведка разработала план ликвидации Адольфа Гитлера. Операция получила название «План Пайоля» — по имени руководителя французской военной контрразведки Поля Пайоля.

У спецслужб был на связи человек в Берлине, способный устранить Гитлера во время одного из его регулярных визитов в казармы.

План считался реалистичным, а риск разоблачения французской разведки — минимальным. Однако французское политическое руководство отвергло операцию. Спустя несколько лет Франция была разгромлена, Париж оккупирован, а в стране установился режим Виши.

История «Плана Пайоля» важна не только как малоизвестный эпизод из истории спецслужб. Она показывает, что даже самая эффективная разведка оказывается бесполезной, если политическая власть не готова использовать её информацию для принятия жёстких и своевременных решений.

Руководство государства, не умеющее и не способное использовать собственную разведку как инструмент принятия решений, рано или поздно начинает расплачиваться за это стратегическими поражениями.

👇 Читать подробнее:

https://dwujka.com/vtoroj-mirovoj-vojny-moglo-ne-byt-kak-franczuzskaya-razvedka-pytalas-ustranit-gitlera/

Пока внимание мира приковано к ближневосточному кризису и предстоящим визитам Дональда Трампа и Владимира Путина в Пекин, за кулисами разворачивается менее заметная, но, возможно, куда более важная геополитическая игра. Речь — о создании Банка развития ШОС, идеи, которую Китай продвигал более пятнадцати лет, а Россия столь же долго блокировала.

Москва опасалась, что новый институт превратится в инструмент китайского доминирования: при распределении долей по объёму ВВП Пекин мог бы получить до 80% голосов. Однако санкции, отключение российских банков от SWIFT и заморозка активов заставили Кремль пересмотреть свою позицию.

Теперь Россия пытается добиться того, чтобы новый банк стал не только инструментом китайского влияния, но и частью альтернативной финансовой инфраструктуры, менее зависимой от Запада.

Главные споры ещё впереди: доли в капитале, валюта расчётов, механизмы управления и пределы китайской кредитной экспансии в Евразии.

Для Китая банк ШОС — шаг к новому финансовому центру силы. Для России — попытка встроиться в альтернативную систему, не оказавшись при этом младшим партнёром Пекина. Для США — ещё один сигнал того, что Москва и Пекин ускоренно перестраивают глобальную финансовую архитектуру.

⬇️ Почему визиты Трампа и Путина в Пекин могут стать частью большого торга вокруг нового банка ШОС — в нашем новом материале.

https://dwujka.com/bank-razvitiya-shos-stavka-v-bolshoj-igre-pered-pekinskimi-sammitami/