"Ржавчина"
Холст 30х40 масло. Доступно к приобретению
"Corrosion"
Oil canvas 30x40
Available for purchase
Холст 30х40 масло. Доступно к приобретению
"Corrosion"
Oil canvas 30x40
Available for purchase
❤8🔥6
Воздух на пятом этаже старого «доходного дома» где-то в тихих переулках Петербурга был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Он разил засохшей олифой, застарелой гнилью и странным, металлическим запахом, похожим на запах озона перед затяжной грозой.
Дежурный наряд поднялся на пятый этаж без спешки — обычный вызов, шум и крики из квартиры художника, соседи жаловались третью ночь подряд. У дверей квартиры уже переминалась с ноги на ногу пожилая соседка в полинявшей шали. Она суетливо крестилась и шепотом жаловалась приехавшим оперативникам:
— Три дня... Три дня из-за двери доносился этот жуткий, нечеловеческий скрежет! Будто он не кистью работал, а когтями железо драл.
Дверь оказалась не заперта, будто хозяин ждал гостей и забыл об осторожности.
Внутри царил хаос. Мольберты были повалены, холсты изодраны в клочья — все, кроме одного. Книги валялись раскрытыми на полу, страницы вырваны и покрыты странными, торопливыми записями на полях — цифрами, не складывающимися ни в какую разумную последовательность, и словами на языке, которого ни один из полицейских не узнал, хотя буквы отдалённо напоминали кириллицу, вывернутую наизнанку.
Художника нашли в центре комнаты. Он лежал на спине, и на лице его застыло выражение, которое один из офицеров позже, в рапорте, назвал просто «неправильным» — не ужас и не боль, а нечто вроде благоговения, слишком сильного для человеческого лица. Руки его были чёрными по локоть, будто он много часов подряд писал одной лишь краской, не переставая, не давая себе отдыха, не давая себе усомниться.
Рядом стояло полотно. Единственное уцелевшее.
Никто из наряда не смог потом описать, что на нём изображено. Один говорил — море. Другой — глаз. Третий молчал неделю, а после уволился из органов и уехал в деревню, где, по слухам, забросил всякую живопись и запретил в доме зеркала.
Полотно изъяли как улику. В протоколе оно значится под номером 44. Открыть коробку, в которой оно хранится, с тех пор не пытался никто — с тех пор как эксперт, проводивший опись, застрелился в архиве, оставив записку из одного слова, повторённого сорок раз.
Дело художника официально закрыли как убийство неустановленным лицом. Неофициально — среди тех немногих, кто видел квартиру своими глазами, — ходит другое объяснение: художник не был убит. Он закончил картину.
И она посмотрела в ответ.
Дежурный наряд поднялся на пятый этаж без спешки — обычный вызов, шум и крики из квартиры художника, соседи жаловались третью ночь подряд. У дверей квартиры уже переминалась с ноги на ногу пожилая соседка в полинявшей шали. Она суетливо крестилась и шепотом жаловалась приехавшим оперативникам:
— Три дня... Три дня из-за двери доносился этот жуткий, нечеловеческий скрежет! Будто он не кистью работал, а когтями железо драл.
Дверь оказалась не заперта, будто хозяин ждал гостей и забыл об осторожности.
Внутри царил хаос. Мольберты были повалены, холсты изодраны в клочья — все, кроме одного. Книги валялись раскрытыми на полу, страницы вырваны и покрыты странными, торопливыми записями на полях — цифрами, не складывающимися ни в какую разумную последовательность, и словами на языке, которого ни один из полицейских не узнал, хотя буквы отдалённо напоминали кириллицу, вывернутую наизнанку.
Художника нашли в центре комнаты. Он лежал на спине, и на лице его застыло выражение, которое один из офицеров позже, в рапорте, назвал просто «неправильным» — не ужас и не боль, а нечто вроде благоговения, слишком сильного для человеческого лица. Руки его были чёрными по локоть, будто он много часов подряд писал одной лишь краской, не переставая, не давая себе отдыха, не давая себе усомниться.
Рядом стояло полотно. Единственное уцелевшее.
Никто из наряда не смог потом описать, что на нём изображено. Один говорил — море. Другой — глаз. Третий молчал неделю, а после уволился из органов и уехал в деревню, где, по слухам, забросил всякую живопись и запретил в доме зеркала.
Полотно изъяли как улику. В протоколе оно значится под номером 44. Открыть коробку, в которой оно хранится, с тех пор не пытался никто — с тех пор как эксперт, проводивший опись, застрелился в архиве, оставив записку из одного слова, повторённого сорок раз.
Дело художника официально закрыли как убийство неустановленным лицом. Неофициально — среди тех немногих, кто видел квартиру своими глазами, — ходит другое объяснение: художник не был убит. Он закончил картину.
И она посмотрела в ответ.
Translation in the comments
❤2