На прогулке по рюмочным, мы рассказываем (и иногда показываем) про легендарную чебуречную "Дружба". Она находится на своём месте на Садовом с 1980, а до этого располагалась на Сретенском бульваре. В ней частенько бывал молодой Эдуард Лимонов, и именно там он встретил последнего футуриста Алексея Крученых. Вот как Лимонов описывает эту встречу в "Книге мертвых":

"Помню, что в 1966-м, приехав в Москву попробовать «как тут?», я ел с кем-то чебуреки в «Чебуречной» на углу улицы Сретенки и Сретенского бульвара. Было известно, что Крученых посещает эту довольно обычную и бедную, скорее, забегаловку. Крученых мы не дождались, но когда вышли, то наткнулись именно на него: такой себе грязненький, в несвежей одежде, с черной хозяйственной сумкой, лямки на локтевом суставе, старичок. «Алексей Елисеевич, вот молодой поэт, — представил меня забытый мною “кто-то”, — приехал из Харькова». Алексей Елисеевич поинтересовался, знал ли я Ермилова. И, к моей чести, я художника Василия Ермилова, харьковскую живую легенду футуризма, знал".

А на экскурсии "Пир духа или алкоголь в СССР" мы заходим в другую живую легенду - Блинную на Воронцовской, где снимали "Следствие ведут знатоки" и скорее всего бывали Высоцкий и Пугачева. Она в отличие от "Дружбы" никуда не переезжала и стоит на своём месте с 1962 г.

Присоединяйтесь к ближайшей прогулке 22 февраля чтобы узнать больше про советскую богему и общепит!

Вчера наша экскурсия "Пир духа или алкоголь в СССР" вновь выпала на день рождения - на этот раз Эдуарда Лимонова. И конечно мы вспоминали его, как бытописца Москвы конца 1960х. В частности, мы всегда зачитываем его цитату из "Москвы майской" об "обряде бутылки", распространенном среди богемы:

«Бутылка служит как бы очагом, вокруг которого может расположиться человеческий коллектив. Как бы является невидимый режиссер, ставит на стол (камень, траву, садовую скамейку, подоконник, бревно) бутылку портвейна, и все — декорации готовы, сверхмодернистская пьеса может начаться. Дело за актерами. И они послушно открывают рты… В Союзе Советских не существует некоторых институций, абсолютно необходимых простому человеку. И вот вокруг бутылки стихийно возникает возможность говорить. Бутылка как бы знак: нормальные правила нормальной жизни мгновенно отменяются, признаются ненормальными, и начинается пьеса — другая реальность. «За бутылкой» можно сказать что угодно. Сказанное за бутылкой очень редко вспоминается и цитируется в нормальной реальности, и только исключительный подлец может из нормальной реальности предъявлять претензии к сказанному за бутылкой. Так поздние венецианцы на несколько дней в году, во время карнавала, имели право на маску, на дебош, на смешение классов. Прославленный русский алкоголизм на деле не есть алкоголизм, но особая социальная церемония, спектакль, ОБРЯД.

Ля-богема, контркультура, концептуалисты, новые люди — они, однако, не убегают от народного обряда. Более того, в их среде, подкрепленной и интернациональными традициями, и легендами их класса («А Модильяни, а Скотт Фицджеральд с Зельдой как пили!» — взывал Алейников к справедливости, отстаивая право на алкоголь), а богема — вне сомнения — социальный класс, ОБРЯД БУТЫЛКИ и совершался чаще, и принимал могучие оперные размеры.»