ИТОГИ МАРТА
1. Toni Kan "The Carnivorous City"
2. Макико Тоёфуку «Тайна котика»
3. Anjet Daanje "The Remembered Soldier"
4. Максим Сумин, Катя Бровкина «Вакканай»
5. Vigdis Hjorth "Repetition"
6. T Kira Madden "Whidbey"
7. Rémy Ngamije "Only Stars Know the Meaning of Space. A Literary Mixtape"
Ну и весь месяц параллельно читаю/перечитываю «Иосиф и его братья» Томаса Манна. Скажу честно, с большим трудом. Но об этом будет в отзыве.
1. Toni Kan "The Carnivorous City"
2. Макико Тоёфуку «Тайна котика»
3. Anjet Daanje "The Remembered Soldier"
4. Максим Сумин, Катя Бровкина «Вакканай»
5. Vigdis Hjorth "Repetition"
6. T Kira Madden "Whidbey"
7. Rémy Ngamije "Only Stars Know the Meaning of Space. A Literary Mixtape"
Ну и весь месяц параллельно читаю/перечитываю «Иосиф и его братья» Томаса Манна. Скажу честно, с большим трудом. Но об этом будет в отзыве.
1
1255. Kira T Madden "Whidbey" 🇺🇸
➿ ➿ ➿ ➿ ➿
Все началось с того, что Бёрди Чен на пароме до острова Уидби заводит беседу с незнакомцем, который предлагает ей убить Кельвина, мужчину, изнасиловавшего Бёрди, когда она была ребенком. Больше мы этого загадочного незнакомца не встретим.
Бёрди сбегает от собственной жизни на остров, гонимая мучительным отношениями со своей девушкой и разрушительными воспоминаниями из прошлого, которые она, казалось, сумела где-то далеко в себе спрятать. Но вдруг выясняется, что Кельвин жив, здоров и до него добралась полиция.
Линзи Кинг, другая жертва Кельвина, пишет мемуары, в которых в подробностях рассказывает обо всем, что произошло. Собственно именно они – мемуары – выводят полицию на Кельвина. Линзи и Бёрди никогда не встретятся лично, но на Уидби последняя прочтет ту самую книгу. Это – книга и эпизоды насилия – будет их единственным соприкосновением.
С другой стороны находится Мэри-Бет, мать Кельвина. Ее голос добавляет дополнительной трагичности происходящему: мать, которая отказывалась верить, что ее сын был таким человеком, которая любила его несмотря ни на что. Был, потому что в самом начале книги выясняется, что Кельвин погиб в автокатастрофе. Да, сначала был жив-здоров, а потом умер. Почти сразу после прибытия Бёрди на Уидби.
Удивительно, но история, изначально читающаяся как детектив в духе Патриции Хайсмит (не зря нас к ней отсылает эпиграф из «Незнакомцев в поезде»), оказывается историей без эксплицитного злодея. Кельвин появляется в воспоминаниях трёх женщин, но живым читатель его не застанет. Всем троим нужно пережить его смерть. И если для матери это удар и потеря всего смысла ее жизни, то для жертв Кельвина его смерть тоже оказывается испытанием, которое нужно пережить.
Кира Мэдден не играет в тонкого специалиста по психологической прозе: она режет читателя без анестезии – без эвфемизмов и недосказанностей. Это касается всего, особенно телесности. Измученная своей инаковостью во всем от национальной принадлежности до сексуальных предпочтений, Бёрди пытается выживать. Выбор ее образа жизни, кажется, полностью сформирован детской травмой: она не просто предпочитает преимущественно женщин (хотя и мужчин тоже), но пытается занять место мужчины (она сама себя называет буч), чтобы ненароком снова не стать чьей-то жертвой.
Но самые мучительные главы – от лица матери Кельвина. Они помогают и понять природу насилия у ее сына, и в очередной раз доказать: такие люди как он не появляются просто так. Наносящий травму травмирован сам. Все это очевидно и немного банально, но Кира Мэдден справилась, как мне кажется. Сегодня. Возможно, в будущем что-то изменится.
Все началось с того, что Бёрди Чен на пароме до острова Уидби заводит беседу с незнакомцем, который предлагает ей убить Кельвина, мужчину, изнасиловавшего Бёрди, когда она была ребенком. Больше мы этого загадочного незнакомца не встретим.
Бёрди сбегает от собственной жизни на остров, гонимая мучительным отношениями со своей девушкой и разрушительными воспоминаниями из прошлого, которые она, казалось, сумела где-то далеко в себе спрятать. Но вдруг выясняется, что Кельвин жив, здоров и до него добралась полиция.
Линзи Кинг, другая жертва Кельвина, пишет мемуары, в которых в подробностях рассказывает обо всем, что произошло. Собственно именно они – мемуары – выводят полицию на Кельвина. Линзи и Бёрди никогда не встретятся лично, но на Уидби последняя прочтет ту самую книгу. Это – книга и эпизоды насилия – будет их единственным соприкосновением.
С другой стороны находится Мэри-Бет, мать Кельвина. Ее голос добавляет дополнительной трагичности происходящему: мать, которая отказывалась верить, что ее сын был таким человеком, которая любила его несмотря ни на что. Был, потому что в самом начале книги выясняется, что Кельвин погиб в автокатастрофе. Да, сначала был жив-здоров, а потом умер. Почти сразу после прибытия Бёрди на Уидби.
Удивительно, но история, изначально читающаяся как детектив в духе Патриции Хайсмит (не зря нас к ней отсылает эпиграф из «Незнакомцев в поезде»), оказывается историей без эксплицитного злодея. Кельвин появляется в воспоминаниях трёх женщин, но живым читатель его не застанет. Всем троим нужно пережить его смерть. И если для матери это удар и потеря всего смысла ее жизни, то для жертв Кельвина его смерть тоже оказывается испытанием, которое нужно пережить.
Кира Мэдден не играет в тонкого специалиста по психологической прозе: она режет читателя без анестезии – без эвфемизмов и недосказанностей. Это касается всего, особенно телесности. Измученная своей инаковостью во всем от национальной принадлежности до сексуальных предпочтений, Бёрди пытается выживать. Выбор ее образа жизни, кажется, полностью сформирован детской травмой: она не просто предпочитает преимущественно женщин (хотя и мужчин тоже), но пытается занять место мужчины (она сама себя называет буч), чтобы ненароком снова не стать чьей-то жертвой.
Но самые мучительные главы – от лица матери Кельвина. Они помогают и понять природу насилия у ее сына, и в очередной раз доказать: такие люди как он не появляются просто так. Наносящий травму травмирован сам. Все это очевидно и немного банально, но Кира Мэдден справилась, как мне кажется. Сегодня. Возможно, в будущем что-то изменится.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Провела вчера замечательный день в ИМЛИ на Восточных чтениях. Пришла в этот раз без доклада, исключительно создавать толпу и водить жалом.
Как всегда впечатлений масса, но самое обидное – не смогла задать вопрос (хотя бы один из множества) Нине Дмитриевне Ляховской, которая долго и увлекательно рассказывала про мигритюд (надо такой пост тоже сделать в рамках познавательной странички, кстати, как я могла забыть).
Не задала вопрос про «Речные заводи», который сама же сочла слишком дурацким. Сижу и жалею теперь.
Сохранила несколько книг на будущее. Африки было мало, хотелось бы побольше:)
Как всегда впечатлений масса, но самое обидное – не смогла задать вопрос (хотя бы один из множества) Нине Дмитриевне Ляховской, которая долго и увлекательно рассказывала про мигритюд (надо такой пост тоже сделать в рамках познавательной странички, кстати, как я могла забыть).
Не задала вопрос про «Речные заводи», который сама же сочла слишком дурацким. Сижу и жалею теперь.
Сохранила несколько книг на будущее. Африки было мало, хотелось бы побольше:)
1256. Rémy Ngamije "Only Stars Know the Meaning of Space. A Literary Mixtape" 🇳🇦
➿ ➿ ➿ ➿ ➿
Любовь моя, намибиец Реми Нгамидже́, написал новую книгу. Тут я должна сказать, что, если вы не прочитали его дебют The Eternal Audience of One, то вы уже много… ну, ладно, не потеряли, но книга очень хорошая! Поэтому, когда я увидела Only Stars…, то мне потребовалось 0,01 секунды на принятие решения бросить все и срочно читать.
В этом замысловатом произведении, которое сложно – но возможно – назвать романом в привычном смысле, Нгамидже продолжает мотив, к которому обращался в The Eternal Audience… – мотив кассеты с музыкой. Сторона А здесь – это история жизни молодого писателя Рамбо на пороге тридцати лет, а сторона В – это как будто разрозненные рассказы со смежными темами и проблемами. На первый взгляд эти две стороны кажутся никак не связанными, но это иллюзия.
Реми Нгамидже продолжает ещё одну линию, которая тревожит его творческое «я»: он пытается как можно точнее разобрать мужское чувствование и мужскую чувствительность, выдавая своим героям индульгенцию не только чувствовать разное, но и выражать эмоции в самых трогательных формах. Однако это новое чувствование вступает в очевидное противоречие с нормами приемлемого для мужчины поведения, которое подразумевает, что любить можно – условно – только футбол.
В юности Рамбо переживает не просто потерю матери, но и иррационально чувствует свою вину за случившееся. Образ матери постоянно находится рядом, делая героя и сильнее, и уязвимее одновременно. Но при этом Реми Нгамидже не превращает свой текст в слезоточивое исследование травмы, а находит смешное во всем, вынуждая читателя обращаться к некомфортным и забытым воспоминаниям из детства, не чувствуя при этом ожидаемого и предсказуемого неудобства. Автор – добрый насмешник и старый друг.
Нгамидже помещает читателя в условия, в которых последний неизбежно вынужден не только сочувствовать, но и обращаться к самому себе: свойство, которым так хорошо пользуется музыка, когда мы получаем удовольствие от нее, но при этом так или иначе слушаем не только мелодию, голос, ритм, но и слушаем себя.
В общем, я в очередной раз получила невероятное удовольствие от голоса одного из самых моих любимых авторов, с которым посчастливилось познакомиться во время моего #вокругсвета@drinkread.
➿ ➿ ➿ ➿ ➿
#ngamije@drinkread
#неходитедетивафрикугулять@drinkread
Любовь моя, намибиец Реми Нгамидже́, написал новую книгу. Тут я должна сказать, что, если вы не прочитали его дебют The Eternal Audience of One, то вы уже много… ну, ладно, не потеряли, но книга очень хорошая! Поэтому, когда я увидела Only Stars…, то мне потребовалось 0,01 секунды на принятие решения бросить все и срочно читать.
В этом замысловатом произведении, которое сложно – но возможно – назвать романом в привычном смысле, Нгамидже продолжает мотив, к которому обращался в The Eternal Audience… – мотив кассеты с музыкой. Сторона А здесь – это история жизни молодого писателя Рамбо на пороге тридцати лет, а сторона В – это как будто разрозненные рассказы со смежными темами и проблемами. На первый взгляд эти две стороны кажутся никак не связанными, но это иллюзия.
Реми Нгамидже продолжает ещё одну линию, которая тревожит его творческое «я»: он пытается как можно точнее разобрать мужское чувствование и мужскую чувствительность, выдавая своим героям индульгенцию не только чувствовать разное, но и выражать эмоции в самых трогательных формах. Однако это новое чувствование вступает в очевидное противоречие с нормами приемлемого для мужчины поведения, которое подразумевает, что любить можно – условно – только футбол.
В юности Рамбо переживает не просто потерю матери, но и иррационально чувствует свою вину за случившееся. Образ матери постоянно находится рядом, делая героя и сильнее, и уязвимее одновременно. Но при этом Реми Нгамидже не превращает свой текст в слезоточивое исследование травмы, а находит смешное во всем, вынуждая читателя обращаться к некомфортным и забытым воспоминаниям из детства, не чувствуя при этом ожидаемого и предсказуемого неудобства. Автор – добрый насмешник и старый друг.
Нгамидже помещает читателя в условия, в которых последний неизбежно вынужден не только сочувствовать, но и обращаться к самому себе: свойство, которым так хорошо пользуется музыка, когда мы получаем удовольствие от нее, но при этом так или иначе слушаем не только мелодию, голос, ритм, но и слушаем себя.
В общем, я в очередной раз получила невероятное удовольствие от голоса одного из самых моих любимых авторов, с которым посчастливилось познакомиться во время моего #вокругсвета@drinkread.
#ngamije@drinkread
#неходитедетивафрикугулять@drinkread
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
4. Африканский реализм
В одном из своих интервью живой классик нигерийской литературы Бен Окри, обладатель несметного количества премий от Букера до Bad Sex in Fiction Award, сказал, что ему не совсем по душе причисление его творчества к магическому реализму, хотя формально это, конечно, он. Почему Окри не нравится? (В целом я сторонник подхода «автора никто не спрашивал» и «неважно как он сам себя и свое творчество идентифицирует», но тут случилось интересное.)
Африканской литературе свойственно постоянное обращение к магической традиции, доколониальным религиям и верованиям. Причем это никак не связано с постколониальными тенденциями отмежевания от коллективного Запада. Так было всегда, ✨исторически сложилось✨ Это часть культуры. И важно понимать, что для многих африканцев это не какие-то магические ритуалы, походы всяких малообразованных граждан к дибиям (например), а вполне себе нормальная часть быта, которая в самом худшем случае воспринимается как «чем бы дитя не тешилось», вроде куличей с дубайским шоколадом. Для простого африканца их традиция сравнима с тем, что рождество на Западе отмечают даже неверующие. Это реальность, это настоящее. Духи предков рядом.
Так вот Бен Окри говорит, что его романы – это реализм, вот такой вот реализм, потому что ничего магического или необычного, драматично выходящего за пределы понимания, для африканца в его книгах нет. Не только внутри мира книги, но и в мире за ее – книги – пределами.
А потом на Brittle Paper я увидела статью, где этот феномен назвали африканским реализмом, а я пошла традиционно искать академические источники, которые способны бы были как-то прояснить терминологию. И вот, что я узнала.
Традиционный европейский реализм не даёт инструменты для реалистического описания африканской действительности. То, что европейцу магический реализм, то африканцу – часть жизненного опыта.
Африканские писатели не принимают постулата о том, что «реализм» (в европейском понимании) – единственный способ передачи полноты жизни и ее аспектов в литературе.
Африканские писатели включают элементы ежедневной чудесности во все, не отводя им место только в произведениях с откровенно магическими сюжетами (вроде «Озомены»).
Жанровая гетерогенность африканской прозы, усвоенная и как попытка вместить «пропущенное», и как в целом особенность, свойственная многозадачной африканской литературе, работает на то, что элементы чудесного/магического могут оказаться в произведениях, выходящих за рамки, скажем, фантастики или того, что мы подразумеваем под магическим реализмом.
Это все, конечно, не значит, что в африканской литературе нет реалистических произведений в привычном нам формате. Есть, конечно. Другой вопрос в том, какую всё-таки цель преследует каждый отдельный автор, обращающийся к волшебному. Но это уже отдельная тема, в которой я тоже хотела бы обратить ваше внимание в сторону Бена Окри (его статья-манифест из The Guardian), с которого мы и начинали. В частности посмотреть на то, что происходит с восприятием колониального прошлого сегодня, которое потихоньку последние годы пользуется уже не таким большим интересом. Но это чуть позже. В следующий раз обсудим мигритюд.
#неходитедетивафрикугулять@drinkread
#познавательнаястраничка@drinkread
В одном из своих интервью живой классик нигерийской литературы Бен Окри, обладатель несметного количества премий от Букера до Bad Sex in Fiction Award, сказал, что ему не совсем по душе причисление его творчества к магическому реализму, хотя формально это, конечно, он. Почему Окри не нравится? (В целом я сторонник подхода «автора никто не спрашивал» и «неважно как он сам себя и свое творчество идентифицирует», но тут случилось интересное.)
Африканской литературе свойственно постоянное обращение к магической традиции, доколониальным религиям и верованиям. Причем это никак не связано с постколониальными тенденциями отмежевания от коллективного Запада. Так было всегда, ✨исторически сложилось✨ Это часть культуры. И важно понимать, что для многих африканцев это не какие-то магические ритуалы, походы всяких малообразованных граждан к дибиям (например), а вполне себе нормальная часть быта, которая в самом худшем случае воспринимается как «чем бы дитя не тешилось», вроде куличей с дубайским шоколадом. Для простого африканца их традиция сравнима с тем, что рождество на Западе отмечают даже неверующие. Это реальность, это настоящее. Духи предков рядом.
Так вот Бен Окри говорит, что его романы – это реализм, вот такой вот реализм, потому что ничего магического или необычного, драматично выходящего за пределы понимания, для африканца в его книгах нет. Не только внутри мира книги, но и в мире за ее – книги – пределами.
А потом на Brittle Paper я увидела статью, где этот феномен назвали африканским реализмом, а я пошла традиционно искать академические источники, которые способны бы были как-то прояснить терминологию. И вот, что я узнала.
Традиционный европейский реализм не даёт инструменты для реалистического описания африканской действительности. То, что европейцу магический реализм, то африканцу – часть жизненного опыта.
Африканские писатели не принимают постулата о том, что «реализм» (в европейском понимании) – единственный способ передачи полноты жизни и ее аспектов в литературе.
Африканские писатели включают элементы ежедневной чудесности во все, не отводя им место только в произведениях с откровенно магическими сюжетами (вроде «Озомены»).
Жанровая гетерогенность африканской прозы, усвоенная и как попытка вместить «пропущенное», и как в целом особенность, свойственная многозадачной африканской литературе, работает на то, что элементы чудесного/магического могут оказаться в произведениях, выходящих за рамки, скажем, фантастики или того, что мы подразумеваем под магическим реализмом.
Это все, конечно, не значит, что в африканской литературе нет реалистических произведений в привычном нам формате. Есть, конечно. Другой вопрос в том, какую всё-таки цель преследует каждый отдельный автор, обращающийся к волшебному. Но это уже отдельная тема, в которой я тоже хотела бы обратить ваше внимание в сторону Бена Окри (его статья-манифест из The Guardian), с которого мы и начинали. В частности посмотреть на то, что происходит с восприятием колониального прошлого сегодня, которое потихоньку последние годы пользуется уже не таким большим интересом. Но это чуть позже. В следующий раз обсудим мигритюд.
#неходитедетивафрикугулять@drinkread
#познавательнаястраничка@drinkread
По-настоящему важные новости из жизни книжного блогера.
За 9 лет, 5 месяцев, 3 недели и 6 дней существования Drinkcoffee.Readbooks я впервые оказалась в ситуации, когда в очереди на отзывы нет ни одной книги:) сейчас дочитываю Асако Юзуки "Hooked" (она же написала «Масло») и буду писать отзыв.
Удивительное ощущение 😄
За 9 лет, 5 месяцев, 3 недели и 6 дней существования Drinkcoffee.Readbooks я впервые оказалась в ситуации, когда в очереди на отзывы нет ни одной книги:) сейчас дочитываю Асако Юзуки "Hooked" (она же написала «Масло») и буду писать отзыв.
Удивительное ощущение 😄
Telegram
Drinkcoffee.Readbooks | Книги и некниги
1043. Асако Юзуки «Масло» 🇯🇵
@ripol_classic
Удивительная история будоражит всю Японию: Манако Кадзия, любительница вкусно поесть, знойная женщина и мечта поэта (правда, не японского), методично отправляет на тот свет своих пожилых ухажеров. Она сидит в…
@ripol_classic
Удивительная история будоражит всю Японию: Манако Кадзия, любительница вкусно поесть, знойная женщина и мечта поэта (правда, не японского), методично отправляет на тот свет своих пожилых ухажеров. Она сидит в…
1257. Asako Yuzuki "Hooked"🇯🇵
➿ ➿ ➿ ➿ ➿
Если вам тоже успело полюбиться «Масло» Асако Юзуки,то я убеждена, что и новый Hooked непременно придется по сердцу, потому что писательница вновь берется за те же темы, но что-то неуловимо создаёт впечатление нового уровня погруженности.
Карьеристка Эрико мечтает о настоящей подруге. В ее жизни вообще-то все хорошо: она успешная, красивая, у нее добрые родители, вот только у нее не ладится в сферах, которые требуют если не успешного, то хотя бы просто нормального интимного взаимодействия: ни любимого мужчины, ни лучшей подруги. Без мужчины она кое-как справляется, но без подруги совсем невмоготу.
У Шоко дела не лучше. На поверхности она популярный лайфстайл блогер, которая с юмором и самоиронией рассказывает о том, какая она плохая жена. У нее хороший, понимающий муж, о котором вроде бы можно только мечтать, но есть нюанс.
Непонятно почему Эрико решает, что именно Шоко подходит на роль ее лучшей подруги, хотя вряд ли можно найти более непохожего на нее человека. Без труда Эрико вычисляет, где она может встретиться с Шоко, и организует «неожиданную» встречу. Со всем напором, свойственным человеку, который привык всегда брать свое, Эрико пытается убедить Шоко, что они должны держаться друг друга, стать самыми классными подружками (как те, о которых она мечтала в школе). Ожидаемо, дружба между женщинами не складывается, однако Эрико этого не видит.
В Hooked каким-то невообразимым способом собрались все социальные/коммуникативные проблемы Японии: трудности в установлении контактов, четкая иерархия, взаимоотношения родителей и детей, супругов, одноклассников, кастовость, которая проследует людей со школы, восприятие физической красоты, женская дружба и секс. Эрико, не способная воспринимать чужие эмоции (привет, Кейко!), боящаяся оставить родителей, потому что они оказываются в ее жизни единственными людьми, которые любят ее. Эрико, готовая на все, чтобы ее приняли хоть в какой-то круг интимного общения.
Шоко, кажется, живет лучшую жизнь, но мрачным напоминанием, не дающим ей жить спокойно, остается ее семья с отцом-алкоголиком в главной роли.
И Эрико, и Шоко пройдут похожий путь, который уже прошла главная героиня «Масла». Обе изменятся, обе поймут, что до этого жили, нет, не чужие жизни, но точно не так, как стоило это делать. Трансформация будет и физической и психологической. Для Эрико таким переломным моментом станет осознание, что она набрала лишний вес. Для Шоко – сеанс педикюра, который она делала своему отцу в клинике. В этом его беспомощном положении она впервые смогла поговорить с ним, составить план и вернуть в свою жизнь семью. Да, для этого нужно было кое-что потерять, от чего-то отказаться, но Асако Юзуки говорит, что шанс есть.
Помните, как благостно заканчивается «Масло»? Hooked заканчивается чуть менее идиллически, но за 400 страниц читатель доскоебется до выхода из тоннеля, а не просто будет видеть свет вдалеке.
Асако Юзуки владеет тем же талантом, что и Саяка Мурата или Миеко Каваками, – писать максимально неудобно, ставить читателя в самые неловкие ситуации, – но в ее прозе чуточку больше надежды. Не намного, но она есть.
➿ ➿ ➿ ➿ ➿
#yuzuki@drinkread
Если вам тоже успело полюбиться «Масло» Асако Юзуки,то я убеждена, что и новый Hooked непременно придется по сердцу, потому что писательница вновь берется за те же темы, но что-то неуловимо создаёт впечатление нового уровня погруженности.
Карьеристка Эрико мечтает о настоящей подруге. В ее жизни вообще-то все хорошо: она успешная, красивая, у нее добрые родители, вот только у нее не ладится в сферах, которые требуют если не успешного, то хотя бы просто нормального интимного взаимодействия: ни любимого мужчины, ни лучшей подруги. Без мужчины она кое-как справляется, но без подруги совсем невмоготу.
У Шоко дела не лучше. На поверхности она популярный лайфстайл блогер, которая с юмором и самоиронией рассказывает о том, какая она плохая жена. У нее хороший, понимающий муж, о котором вроде бы можно только мечтать, но есть нюанс.
Непонятно почему Эрико решает, что именно Шоко подходит на роль ее лучшей подруги, хотя вряд ли можно найти более непохожего на нее человека. Без труда Эрико вычисляет, где она может встретиться с Шоко, и организует «неожиданную» встречу. Со всем напором, свойственным человеку, который привык всегда брать свое, Эрико пытается убедить Шоко, что они должны держаться друг друга, стать самыми классными подружками (как те, о которых она мечтала в школе). Ожидаемо, дружба между женщинами не складывается, однако Эрико этого не видит.
В Hooked каким-то невообразимым способом собрались все социальные/коммуникативные проблемы Японии: трудности в установлении контактов, четкая иерархия, взаимоотношения родителей и детей, супругов, одноклассников, кастовость, которая проследует людей со школы, восприятие физической красоты, женская дружба и секс. Эрико, не способная воспринимать чужие эмоции (привет, Кейко!), боящаяся оставить родителей, потому что они оказываются в ее жизни единственными людьми, которые любят ее. Эрико, готовая на все, чтобы ее приняли хоть в какой-то круг интимного общения.
Шоко, кажется, живет лучшую жизнь, но мрачным напоминанием, не дающим ей жить спокойно, остается ее семья с отцом-алкоголиком в главной роли.
И Эрико, и Шоко пройдут похожий путь, который уже прошла главная героиня «Масла». Обе изменятся, обе поймут, что до этого жили, нет, не чужие жизни, но точно не так, как стоило это делать. Трансформация будет и физической и психологической. Для Эрико таким переломным моментом станет осознание, что она набрала лишний вес. Для Шоко – сеанс педикюра, который она делала своему отцу в клинике. В этом его беспомощном положении она впервые смогла поговорить с ним, составить план и вернуть в свою жизнь семью. Да, для этого нужно было кое-что потерять, от чего-то отказаться, но Асако Юзуки говорит, что шанс есть.
Помните, как благостно заканчивается «Масло»? Hooked заканчивается чуть менее идиллически, но за 400 страниц читатель доскоебется до выхода из тоннеля, а не просто будет видеть свет вдалеке.
Асако Юзуки владеет тем же талантом, что и Саяка Мурата или Миеко Каваками, – писать максимально неудобно, ставить читателя в самые неловкие ситуации, – но в ее прозе чуточку больше надежды. Не намного, но она есть.
#yuzuki@drinkread
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Не все книжные магазины славны своей локацией, выбором книг, интерьером или особенными мероприятиями. Некоторые магазины славятся котами.
Так, в Сиэтле есть книжный Ophelia's Books, которому уже почти 30 лет, что по капиталистическим меркам очень солидный возраст для такого непредсказуемого бизнеса как книжный. Здесь регулярно собираются любители почитать и пообщаться: магазин организует дискуссии, вечера художественного письма, разноплановый книжный клуб от эзотерики до премиальной художки.
Расположенный на оживлённом перекрестке, окружённый со всех сторон кафе, ресторанами, магазинами, салонами красоты, он умудряется выглядеть так, словно этому месту вообще не принадлежит.
Но вернёмся к котам. В магазине их два: два символа и талисмана, два кота с логотипа магазина. И зовут их... Борис и Аркадий (известный ещё как Сэр)! Да, в честь тех самых. Коты свободно ходят по магазину, и, если вам повезет, то с ним можно познакомиться. Борис ест все, что не прибито, Аркадий предпочитает рыбку, но оба всегда готовы подставить пузо или бок для чёса.
📍Ophelia's Books
3504 Fremont Ave N
Seattle, WA
USA 98103
#книжный@drinkread
Так, в Сиэтле есть книжный Ophelia's Books, которому уже почти 30 лет, что по капиталистическим меркам очень солидный возраст для такого непредсказуемого бизнеса как книжный. Здесь регулярно собираются любители почитать и пообщаться: магазин организует дискуссии, вечера художественного письма, разноплановый книжный клуб от эзотерики до премиальной художки.
Расположенный на оживлённом перекрестке, окружённый со всех сторон кафе, ресторанами, магазинами, салонами красоты, он умудряется выглядеть так, словно этому месту вообще не принадлежит.
Но вернёмся к котам. В магазине их два: два символа и талисмана, два кота с логотипа магазина. И зовут их... Борис и Аркадий (известный ещё как Сэр)! Да, в честь тех самых. Коты свободно ходят по магазину, и, если вам повезет, то с ним можно познакомиться. Борис ест все, что не прибито, Аркадий предпочитает рыбку, но оба всегда готовы подставить пузо или бок для чёса.
📍Ophelia's Books
3504 Fremont Ave N
Seattle, WA
USA 98103
#книжный@drinkread