Разговоры об искусственном интеллекте часто становятся разговорами совсем не о технологиях, а о нас самих. Вчера на одной группе мы обсуждали влияние ИИ на клиент-терапевтические отношения, и мне очень понравилась мысль, к которой мы пришли.

Использование искусственного интеллекта не в функциональном контексте, а как собеседника, можно рассматривать как симптом.

Обсуждение своих отношений, переживаний, событий, душевной жизни с машиной – это попытка переложить нагрузку, с которой человек сам не справляется.
И по какой-то причине он не делит эту нагрузку с живыми людьми.

Может не быть такого навыка и знания, что так вообще бывает, что другие готовы разделить эту нагрузку и выдержать.
Может, окружение таково, что человеку действительно отказывают во внимании.
Может, эта нагрузка так велика, что люди рядом ее не выдерживают, и подтверждают, что она чрезмерна даже для нескольких человек.
Но не для машины.

Порой в пиковые моменты переживаний, когда тревога вот-вот готова выйти из берегов, я ловлю себя на желании вывалить все в чат гпт.
Но мне важно себя останавливать и находить силы обрабатывать эту тревогу (я знаю, что они у меня есть) и при необходимости размещать ее в контакте с людьми (такие люди тоже есть).

То, что вынесено в скобки, на самом деле играет главную роль. Если нет своих сил и поддержки от людей, то сложно себе отказать в доступной дозе бесконечного, совершенно не фрустрирующего сочувствия от искусственного интеллекта.

И сейчас это ключевой момент: мы живём в мире, где рядом с человеческим вниманием появилось внимание, которое не устает. Где машинный отклик кажется безопаснее человеческого взгляда.
ИИ может быть чем-то вроде мягкой подушки, в которую можно уткнуться на минуту, чтобы перевести дыхание. Но подушка не заменяет отношения – она лишь напоминает, что нам всё ещё нужны руки, которые могут удержать, и люди, которые могут встретиться с нами в нашей тревоге.
Если ИИ становится единственным адресатом чувств, это скорее свидетельство дефицита, чем ресурса.

Возможно, в этом и есть главная задача нашего времени: учиться различать, где можно положиться на алгоритм, а где важно рискнуть живым контактом – даже если он фрустрирует, даже если он требует усилия, но только в нём мы можем развиваться и расти.

Когда близкий в страдании, так и тянет поделиться с ним своими силами, ресурсами, чтобы вместо него эту боль обработать, пережевать и выплюнуть, или подавиться — тут как повезет, но главное, что ощущать застрявшую у себя в горле кость будет легче, чем наблюдать за переживаниями другого.

И если вы сейчас киваете, читая этот абзац, то услышьте и следующий: все это вы готовы выносить ради маленькой, беззащитной вашей части, чье страдание о другом сильнее и ярче, чем страдание о самой себе.
И вы спешите найти способы, как бы отдать огромную часть себя, своей души, своего времени и сил другому, перехватить его страдания себе, ради иллюзорного спокойствия маленькой тревожной части, состоящей из невербальных воспоминаний и страхов.

Привычно сливаясь с этой тревогой, перерастаюшей в страх и ужас, никто не думает о том, чего это впитывание чужих страданий будет стоить.
Не думает, что успокоить плачущего малыша внутри удается ненадолго и лишь ценой расщепления, сдачи своей психики в аренду, без оплаты, без благодарности, без иной цели и смысла. Только чтобы не слышать свой собственный рев.

И если у вас есть столько сил, чтобы принимать на себя страдания близких, пока они сидят, завернутые вами в теплый плед и пьют горячий чай, если у вас есть столько готовности перерабатывать их боль вместо них, может, найдутся и силы укутать в плед плачущее дитя внутри себя, не отворачиваться от него и не искать избавление от боли извне, а смотреть, прямо на красное морщинистое личико и убаюкивать его так долго, как вам обоим это нужно.

В ночь с 28 февраля на 1 марта мне приснился сон:

Я иду по сугробам в огромном пуховике, неуклюже перелезаю через заборы и замечаю, как что-то алеет вдали. Я направляюсь туда, подхожу все ближе — это куст, поначалу мне кажется, что он усыпан малиновыми ягодами, но чем ближе я похожу, тем яснее вижу, что это птички с малиновыми грудками, они сидят, запрокинув головы вверх, словно готовятся петь. Я хочу успеть их сфотографировать, но в перчатках не могу нажать на сенсор на телефоне.
И просыпаюсь.

Утром я решила поискать, что символизируют эти птички. Неудивительно — весну!
Пробуждение, начало нового, зарю.

Помните свой первый весенний сон в этом году?

Жопа есть, а слова нет.

Не могу придумать название для поста лучше, чем это. Потому что поговорить хочу про запрет слов, которые означают всякие нехорошие вещи.

Секс, смерть, насилие, наркотики существовали всегда. И всегда были люди разной степени талантливости, которые пытались осмыслять контекст вокруг этих понятий через философию, искусство, литературу, разговоры на кухне и тексты в интернете. Потому что человек справляется с реальностью не столько через действие, сколько через символизацию. Мы называем, обсуждаем, рассказываем истории – и таким образом психика переваривает опыт.

Именно язык превращает сырой опыт в мысль, образ, смысл. Слова не создают нежелательные явления, они лишь дают возможность о них говорить.

Сейчас же предполагается, что если убрать слово, то исчезнет и явление.
Но исчезнет только форма для описания опыта. И тогда этот опыт останется немым.

Без возможности назвать происходящее мы лишаемся возможности это осмыслить и пережить без внутреннего конфликта. Психическая устойчивость опирается на способность символизировать и когда это невозможно, переживания прорываются иначе: через телесные симптомы, тревогу, навязчивости, через разрушительные действия.
То, что нельзя выразить словами, часто начинает выражаться поступками.
Молчание о насилии не уменьшает насилие.
Молчание о наркотиках не уменьшает зависимости.
Молчание о смерти не отменяет смерть.

Запрет языка – это регресс культуры.
Культура существует именно потому, что у нас есть слова для сложного, которые позволяют удержать в своем внутреннем постранстве амбивалентные смыслы, жизнь и смерть, желание и запрет, страх и любопытство.
Убирая слова, мы не очищаем мир – мы лишаем себя инструментов осознавания.
Попытка построить безопасный язык делает психику более хрупкой.
Потому что устойчивость рождается не из отсутствия тёмных тем, а из способности о них думать и говорить.

Как вы думаете, какая сейчас самая частая тема в терапии?

Если вы ответили «потеря смыслов», то я вас поздравляю и сочувствую вам.

Искать и обретать новые смыслы — нормальное стремление человека, но даже когда это происходит как следствие развития личности, эти поиски могут переживаться как страдание.
Что тогда говорить о том, когда потеря смыслов происходит не из личностного кризиса, а как следствие внешних обстоятельств.
Это страдание ощущается намного больше, чем ты сам. Появляется страх вообще наделять что-либо смыслом, ведь тебя могут этого лишить.
Приходится проживать не только внутреннюю боль от потери, но и свое бессилие и ужас от неизвестности и абсурдности. И вместе с этим находить силы на ежедневную жизнь.

«Сомнения в смысле жизни ни в коем случае не могут быть признаком заболевания, это безусловный признак человеческого в человеке и даже — самого в нем человеческого»
Виктор Франкл

Как и четыре года назад, сейчас я снова нахожу поддержку в книгах главного исследователя смыслов. И вслед за Франклом напоминаю вам, что каждый наделяет свою жизнь смыслом сам. Это большая и сложная внутренняя работа, ее нельзя сделать один раз и на всю жизнь, но она естественна и необходима.
Особенно в периоды, когда внешние кризисы обостряют внутренние.