Есть одно качество, или даже навык, который я очень ценю в людях и особенно — в психотерапевтах.

Я обращаю на это внимание с детства, его отсутствие раздражает меня, что-то внутри сразу напрягается, я начинаю отстраняться, сокращать контакт.
А если речь идет о людях в профессиональном сообществе, то моему возмущению нет предела.

Этот навык — способность принимать реальность другого человека.

И если в личных отношениях есть место для столкновения двух реальностей, вопрос только в форме, то в клиент-терапевтических его нет.

Конечно, восприятие реальности клиентом субъективно, оно соткано из семейных историй, интроектов, случайных фраз, культурного контекста. Оно может быть причудливым, парадоксальным, порой — вывернутым наизнанку.

Но представления психотерапевта о реальности также субъективны.

В лучшем случае, специалист с хорошо развитым критическим мышлением, может за время учебы, личной терапии и практики отбраковать самые кривые интроекты, что вовсе не сделает его видение реальности объективным.

И точно не даст ему права «доращивать» клиентов до своих представлений о мире.

Каждый из нас движется внутри собственной логики и собственного опыта. И, может быть, единственное пространство, где терапия действительно работает, — это место, где две субъективности могут встретиться без борьбы за истину.
Где реальность другого не исправляют, а принимают и интересуются его устройством.

Потому что истина рождается не в споре, а из любопытства.

В прошлом году я впервые посетила Главный штаб Эрмитажа. Я очень хотела посмотреть на импрессионистов — догадывалась, что это будет мой любимый жанр.
И вдруг среди множества залов я наткнулась на картину художника, о котором раньше даже не слышала. И провела у нее минут десять.

Этот драматичный холодный свет, четкие грубоватые линии, тяжелое небо, контрастные цвета. И сюжет — маленькие человеческие фигуры на фоне возделываемой природы. Почему-то всё в этом образе отзывалось во мне как что-то давно знакомое, почти родное. Уже по дороге домой я заказала на Авито книгу о Рокуэлле Кенте с репродукциями его работ.

А через пару дней я приехала на сессию к своему аналитику, вошла в кабинет и первое, что я увидела, была репродукция той самой картины.
Она висела там всегда.
Два года несколько раз в месяц я сидела буквально в метре от неё, не останавливая на ней взгляд, не придавая ей значения.

И вот я стояла в Эрмитаже, уверенная, что вижу её впервые. Хотя, по-видимому, наше знакомство было долгим — просто я не была готова заметить это раньше.

Думаю, многие наши «впервые» на самом деле имеют длинную историю. Какие-то образы годами живут где-то на периферии восприятия, оставляют следы, которые мы не замечаем. А потом вдруг всплывают — как неожиданная любовь к жанру, книге, человеку.

Бессознательное ведёт свою медленную, тщательную работу, складывая наш опыт, наши предпочтения и тайные симпатии. А мы лишь в какой-то момент догоняем то, что внутри нас зрело уже давно.

Интересная мысль встретилась мне в лекции по психоаналитической концепции культуры:
потребитель магического — это тот, кто нуждается в подтверждении своего символического запроса.
По сути, это человек, которому нужно, чтобы кто-то снаружи обозначил его внутреннюю боль, придал ей форму и смысл.
Французский социолог Марсель Мосс пишет, что там, где не хватает символического измерения, где нет доступа к собственному бессознательному, всегда есть глубокое безмолвное страдание.
Страдание, которое трудно переживается именно потому, что остаётся немым.

Из этой точки велик соблазн обратиться к эзотерикам:
человек чувствует, что внутри что-то болит, но не может перевести это на язык собственных символов.
Не понимая, как подступиться к этим слоям, он ищет знающего, кто будто бы обладает прямым доступом к смыслу, того, кто скажет: «Вот что с тобой происходит».
Пусть даже в форме прогноза, обряда, раклада на картах.

Но за этим движением к магическому, мне кажется, стоит не глупость и наивность. Следуя идее Мосса, потребитель эзотерических ритуалов особенно требователен (что выражается в тревоге), он ожидает, что маг сможет превзойти любой скепсис.
Он одновременно подозрителен – действительно ли другой обладает тем, что ему недоступно, и легковерен, следуя за желанием избавиться от страдания.

В чем заказчики магических услуг оказываются правы, так это в необходимости символизации своей боли.
И в то время как маги предлагают универсальные (или, что хуже, авторские) обряды и символы, психотерапия предлагает изучать и достраивать свою собственную символическую систему.
Не получать готовый ответ, а постепенно научаться слышать собственное бессознательное через фантазии, сны, метафоры и образы.

И тогда символизация не присваивается извне, а рождается внутри: в словах, образах, ассоциациях, которые неожиданно появляются в диалоге и дают этому страданию форму и смысл.

Магия предлагает поковыряться в вас универсальной отмычкой, которая подходит еще к тысяче душ.
Психотерапия позволяет увидеть, что ваш собственный уникальный ключ все это время просто был зажат у вас в кулаке.

Разговоры об искусственном интеллекте часто становятся разговорами совсем не о технологиях, а о нас самих. Вчера на одной группе мы обсуждали влияние ИИ на клиент-терапевтические отношения, и мне очень понравилась мысль, к которой мы пришли.

Использование искусственного интеллекта не в функциональном контексте, а как собеседника, можно рассматривать как симптом.

Обсуждение своих отношений, переживаний, событий, душевной жизни с машиной – это попытка переложить нагрузку, с которой человек сам не справляется.
И по какой-то причине он не делит эту нагрузку с живыми людьми.

Может не быть такого навыка и знания, что так вообще бывает, что другие готовы разделить эту нагрузку и выдержать.
Может, окружение таково, что человеку действительно отказывают во внимании.
Может, эта нагрузка так велика, что люди рядом ее не выдерживают, и подтверждают, что она чрезмерна даже для нескольких человек.
Но не для машины.

Порой в пиковые моменты переживаний, когда тревога вот-вот готова выйти из берегов, я ловлю себя на желании вывалить все в чат гпт.
Но мне важно себя останавливать и находить силы обрабатывать эту тревогу (я знаю, что они у меня есть) и при необходимости размещать ее в контакте с людьми (такие люди тоже есть).

То, что вынесено в скобки, на самом деле играет главную роль. Если нет своих сил и поддержки от людей, то сложно себе отказать в доступной дозе бесконечного, совершенно не фрустрирующего сочувствия от искусственного интеллекта.

И сейчас это ключевой момент: мы живём в мире, где рядом с человеческим вниманием появилось внимание, которое не устает. Где машинный отклик кажется безопаснее человеческого взгляда.
ИИ может быть чем-то вроде мягкой подушки, в которую можно уткнуться на минуту, чтобы перевести дыхание. Но подушка не заменяет отношения – она лишь напоминает, что нам всё ещё нужны руки, которые могут удержать, и люди, которые могут встретиться с нами в нашей тревоге.
Если ИИ становится единственным адресатом чувств, это скорее свидетельство дефицита, чем ресурса.

Возможно, в этом и есть главная задача нашего времени: учиться различать, где можно положиться на алгоритм, а где важно рискнуть живым контактом – даже если он фрустрирует, даже если он требует усилия, но только в нём мы можем развиваться и расти.