Делюсь анонсом с теми, кто в Тбилиси. Большое везение, когда режиссер так упорно хочет что-то сделать с текстом, как Никита с «Большой водой» — случился какой-то удивительный и очень счастливый для меня, текста и, надеюсь, Никиты тоже, мэтч. Вообще эта пьеса меня магическим образом поддерживает всю дорогу — как только я впадаю в какое-то болото отчаяния и любимое состояние любого автора «ничего не могу сказать, написать, я кончился», кто-то что-то говорит мне об этом тексте, в который я сама когда-то несильно верила. И это дает сил на разное, новое, в чем не уверен и, наверно, никогда и не будешь уверен до конца, такая уж работа. Приходите!

💚✨ 14-го февраля в Тбилиси пройдет премьера спектакля Никиты Щетинина по пьесе Дарьи Слюсаренко «Большая вода».

Специально к премьере Любимовка поговорила с Никитой о пьесе, готовящейся постановке и о том, куда плыть, если ты в лодке, а берега вокруг отменили.

Интервью целиком на нашем сайте.
Текст подготовила Ника Ерофеева.

Читайте и расскажите друзьям в Тбилиси! И подписывайтесь на инстаграм проекта.

Пьеса «Большая вода» вошла в шорт-лист фестиваля Любимовка-2023 и была представлена Никитой в формате читки сначала на «Эхе Любимовки» в Тбилиси, а затем в проекте Любимовка.Подкаст.

Дизайн: Карина Мазитова

С любовью и миром,
Независимый фестиваль Любимовка 💚

Что творит с человеком небольшая и, может даже, случайная похвала. На днях проходила свой первый в жизни тест по французскому языку. Шла туда без каких-либо ожиданий, потому что в моей голове французский мне категорически не давался, в душе я все еще любила преданной любовью совершенно противоположный немецкий. Но что делать, раз уж решила жить во Франции — тут без вариантов.

Тест мне показался супер легким, я подумала, что он адаптирован для таких, как я, которые в анкете изначально написали, что уровень свой оценивают примерно на А1. Проверялась грамматика, потом надо было написать три небольших текста. Все это я довольно быстро сделала и принесла преподавателю. Я вам клянусь, мне кажется, сценарии мои не читали никогда так восхищенно, как она эти французские тексты. Я до сих пор не понимаю, что ее там так поразило, довольно базово, разумеется, все было мной написано, но она окрестила меня уровнем В1, а так как в этой группе мест нет, отправила сразу в В2 со словами — ну ты, скорее всего, там быстро подтянешься. И еще раз пять повторила — ну тексты, тексты прямо на уровне!

Что случилось со мной, едва я вышла за порог — я начала понимать французский. Нет, я не шучу, было ощущение, что с меня сняли покрывало, я начала понимать, что написано там и сям на табличках на улице, подслушивать и разбирать какие-то разговоры, бодро болтать сама с собой. Придя домой я с восторгом набросилась на упражнения, видео и подкасты и от полного погружения с головой во французский — главное, с любовью! — меня останавливает теперь только работа. Что случилось на самом деле, думаю, понятно — я сама в себя тотально не верила, а тут кто-то мне сказал, что я УЖЕ хороша. И оказалось, что вообще-то за это время я действительно прошла огромный путь в языке и сама себе отказывала в том, чтобы признать это. Конечно, не до Б2 — я той же ночью не смогла уснуть от паники, что я буду тем самым тормознутым учеником, которого ненавидит за медлительность весь остальной класс — но и упертости с трудолюбием мне не занимать, так что, может, и правда дотянусь.

Есть аспекты, в которых я как будто уже обрела свою собственную, хотя бы относительную уверенность — например, сценарии. Я не боюсь белого листа, мне уже не надо, чтобы мне 24/7 кто-то говорил, что мои идеи заслуживают воплощения, я сама себе хороший подсказчик. Но вот с языками такого не было, я сама себе придумала, что французский не мое, сама в это поверила — и как классно, что мне встретился человек, который меня так быстро на этом пути разубедил.

В общем, не жалейте похвалы для других людей, мне кажется, этого часто ужасно не хватает, а может иногда для другого человека все перевернуть, оказаться тем самым остро необходимым словом, которое заставит его в себя поверить и идти дальше уже самостоятельно.

В лаборатории, о которой я писала выше, отобрали 17 проектов для дальнейшей работы, и я вошла в их число. Это было довольно неожиданно - моя идея казалась мне мутной (на самом деле, пока такой и осталась), поэтому я с трудом могла представить, что претендую куда-то с ней пройти на таком этапе. Рассказываю об этом не чтобы похвастаться (но немного и для этого, конечно), а потому, что это совсем новый для меня опыт. Я всегда писала истории именно из историй, то есть я сначала знала сюжет или хотя бы опорные точки, а потом расписывала мир и героев вокруг. Это первый раз, когда я придумала одну сцену, почти даже можно сказать, кадр, и полгода ходила вокруг этой сцены, не зная, что вокруг нее нарисовать.

Чем хороши любые лаборатории — это пинок под зад в виде дедлайна. Хотя я всегда себя считаю итак волевым человеком, который сам соберется и напишет, до лаборатории я как-то не собралась и не написала. Тут хочешь-не хочешь пришлось выдавить из себя страницу текста с каким-то сюжетом. Опять же впервые было так, что у меня было несколько синопсисов, в которых действие разворачивалось в разных локациях, и я примеряла истории и локации на свой кадр. А еще я впервые почти никому об этой идее не рассказала за полгода, я почему-то чувствовала, что мне надо в ней разобраться сугубо самостоятельно и любое чужое влияние меня собьет. Моя подруга как раз расписала мне на днях натальную карту, между прочим, и там так и написано — вот когда ты сама думаешь, ты супер, а как начинают подсказывать, тут же попадаешь под чужое влияние и все, жопа. А звезды херни не скажут.

Еще один плюс — это, конечно, некоторая доля уверенности, которую сложно добыть самому, когда делаешь что-то новое. Я долго хожу вокруг своей новой, видимо, темы — памяти — и придумываю разное, но не довожу до конца. Спустя года полтора, наверно, разных мыслей, это наконец обретает форму. Попадание в какой-то шорт в этом смысле, конечно, помогает для самого себя обозначить, что да, тут что-то работает. Давай остановимся наконец и будем работать именно над этим.

У меня при заходе на эту лабораторию было две истории — одна вот этот кадр и вторая как раз более понятная, сюжетная, и я долго сомневалась и даже изначально в итоге подалась со второй, но потом в середине сменила трек. Рада, что позволила себе в итоге написать что-то, что могло показаться странным, кринжовым и абсолютно непонятным. В этом смысле мне кажется, я впервые пробую зайти в какую-то историю (не документальную) как режиссер, а не как сценарист. Путь для меня непонятный, но интересный, и все на нем устроено как-то по-другому.
Посмотрим, куда все это приведет.

Я тут услышала на днях фразу о том, что писать хорошо можно максимум час в день и сначала посмеялась, потому что объемы моей сценарной работы сейчас, конечно, никак в моих мыслях не укладывались в час. Но если говорить серьезно, я так за все эти годы и не поняла до конца, как именно это работает — писать сценарии. Да, я думаю, что чем больше придумываешь и пишешь, тем больше качаются твои сценарные мышцы. Да, я рисую себе в тетради трехактовки, арки героев и иногда расписываю паспорт. Но сам процесс написания сцен все равно остается для меня немного мистической историей. Раньше эта мистика меня пугала, сейчас, мне кажется, я стала профи по отношению к своей интуиции. Я просто знаю и верю своей голове и телу — да, это странно, но сейчас нам надо потренироваться, и тогда получится написать сцену, а сейчас выйти погулять на полчаса, тогда напишем вторую. Обязательно пора встать и протереть стол или загрузить посудомойку, посмотреть в окно, поиграть с кошкой, поучить французский. Переодеться из пижамы в нормальную одежду и накраситься, хотя никуда не собираешься выходить. Иногда все это приходится сделать, не написав ничего, а потом в 6 вечера вдруг пишется несколько сцен разом. Да, со стороны можно подумать, что это какая-то дичь и прокрастинация, но я никогда в рабочие дни не пойду, например, тусоваться с друзьями или не буду весь день смотреть рилсики в инстаграме, весь мой внутренний мир, на самом деле, сосредоточен на том, чтобы у меня появилось понимание сцены. Когда сцена уже наконец написана, я могу еще сорок раз ее додумать и докрутить уже очень рационально. Но ее появление — в общем, странный процесс (даже если у меня есть поэпизодник!)
Звучит непрофессионально и наверняка не для каждого, но я со своей системой еще ни разу за все годы работы не пропустила ни одного дедлайна. Я думаю, это тоже такой вид медитации — Линч вот прямо садился и медитировал — я много раз пыталась, и пока что до сих пор так и не научилась, но протирая стол и загружая посудомойку, выполняя какой-то набор понятных действий без лишних мыслей я, мне кажется, занимаюсь чем-то похожим.

Последнее время чувствую, что пытаюсь подобную схему перенести на другие сферы жизни, и это ощущается как что-то правильное по отношению к себе. Например, будучи абсолютно вымотанной после переезда во Францию из Казахстана я всю осень заставляла себя, как человек упорный, непременно бегать и непременно по 10 км, несмотря на бессонницу, стресс и прочие сложности. Привело скорее к нервному срыву, чем к хорошим результатам для тела. Сейчас — иногда занимаюсь силовыми, иногда бегаю, а иногда нихрена не делаю, зато больше работаю или учу язык, и тело мое и голова чувствуют себя сильно лучше.

Пишу я, конечно, все равно сильно больше часа, но к фразе отнеслась уже с большим пониманием, подумав об этом своем процессе. На самом деле создание, особенно чего-то своего, супер личного, это довольно выматывающий процесс, и физически, и эмоционально. Вчера я весь день писала, казалось бы, страницу текста, переписывала свой синопсис и делала к нему мудборд — просто подбирала картинки, которые как-то визуально отражали бы мое виденье кино (на самом деле, это не так уж просто — заняло полдня), но ничего больше я сделать уже не смогла.

Вспомнила, как вздыхал мой дедушка из Приморско-Ахтарска, который всю жизнь зарабатывал разным физическим трудом, и не понимал всю мою семью (мои родители — пишущие журналисты): "клацают там себе по кнопочкам — ну что это за работа!". И в общем, можно его понять — че-то там ходишь, немного клацаешь, снова ходишь весь такой задумчивый — ну чисто лентяй. А что поделать?

Когда пытаешься сделать что-то свое, неизбежно приходится выслушать вал разнообразного качества критики в адрес своего творчества. Я раньше, во-первых, была к этому довольно нетерпима, меня просто раздражало, что людям обязательно надо как-то тебе подставить подножку, причем желательно на этапе, когда твой проект недостаточно окреп — чтоб ты упал и разбился сразу. Со временем стало понятно, что в 80 процентах случаев я эти злые намерения людям дорисовывала, а сама просто была слишком сильно не уверена в том, что делаю и искала только одобрения. Тогда я стала меньше болтать, потому что пока сам не разобрался со своей идеей до того уровня, где сможешь выдерживать любое мнение других людей — лучше оставить ее при себе и вести поиск самостоятельно.

Но всегда есть еще 20 процентов людей, которые встретятся на пути даже, когда ты уже более-менее уверен в себе. Люди эти, как правило, чем-то несчастны: может быть, не могут довести до ума собственный сценарий, находятся в личном кризисе, а иногда просто ревнуют Вселенную ко всем, кто тоже рискует в ней творчески шевелиться.

Любой творческий человек, мне кажется, априори очень эмпатичен. Поэтому обсуждая чужую идею такие люди, если не дурачки, стараются взвешивать слова. Даже самого крутого режиссера с пятью Каннскими ветками на раннем этапе легко больно ранить — ну, мне по крайней мере, кажется, что это не меняется с годами и опытом. Боль не исчезает, но меняется то, как ты сам способен противостоять дуракам, вытаскивать себя из болота и вообще препятствовать тому, чтобы в это болото погрузиться.

Все это я к чему — пережила недавно как раз такую штуку, когда мне грубо и безапелляционно заявили, что я — дура, идея моя — глупая, а смотреть такое кино никто не будет. В моменте щеки мои горели, и к глазам подступили слезы, но я попсиховала 15 минут, подумала, кто именно мне это сказал, и поняла — да иди ты нахер.

Дышать стало легче, идея — все еще не говно, а я не дура. У человека что-то болит, иначе он бы выражал свои мысли иначе, а я тут вообще не при чем. То, что я могу так относительно легко переживать подобные эпизоды мной лично воспринимается как какая-то авторская зрелость. Критика — ценнейший инструмент, который всегда сильно двигает историю и помогает развиваться, я точно не самая умная и точно не гений, чтобы ей пренебрегать. Но ее также очень важно отличать от простого хамства и не тратить силы и время на идиотов.

Последние 2 недели были сущим кошмаром — я напрочь вылетела из собственного баланса, а это всегда очень хреново. Так случилось, потому что я недооценила, насколько сложно мне будет писать финал собственного сериала — точнее, я это подозревала, но мне надо было обязательно все равно в это же время вписаться в подачу на грант полного метра и участие в лаборатории, где надо было сдать за неделю то тритмент, то 5 страниц из сценария (который я придумала и осознала только месяц назад, то есть очень плохо успела пропустить через себя).

Первый драфт восьмой серии я написала очень плохо. Почему так? Предыдущие семь серий, хоть и отклонялись от уже придуманного мной посерийника сезона, но не слишком сильно, а вот финальная серия из-за всех мелких изменений в предыдущих уже не могла быть такой, какой я ее придумала год назад. Поэтому пришлось придумывать все заново, при этом не укатиться ни в слащавость, ни в глупость, не потерять общую структуру — короче, я немного запаниковала. Больше даже от самого слова "финал". Это же ФИНАЛ. Большая ответственность. Зритель вот так досмотрит мой сериал, вот с таким ощущением уйдет. У меня вообще получится это ощущение — какой-то светлой тоски, что ли? Получилось показать взросление? А диалоги достаточно смешные, не слишком пафосные? Дедлайн поджимал, пришлось сдавать, редактор впервые написала мне "Дашечка!", и я поняла, что все очень плохо.

Что грустно — времени на второй драфт много никто не дает, у меня была неделя, и за неделю я переписала почти полностью заново все 42 страницы. Честно говоря, это буквально ощущается так, как будто я тягала штангу без перерыва все это время, хотя я практически не вставала со стула — ну только на курсы по французскому по три часа дважды в неделю, где своя штанга тоже. В воскресенье я уже успела поплакать и отчаяться, а потом все равно дописала и — это сработало. Конечно, там далеко не совершенные диалоги, которые я буду править еще сто раз, как и какие-то конкретные сцены, но сложилась структура, и сложилась интонация — я на этом месте всегда выдыхаю, серия есть.

В этот раз выдыхаю с мыслью, что мне предстоит еще, конечно, переписывание после креативного продюсера, который придет читать последние 4 серии, но энивей — я пробежала этот марафон. Весь год я почему-то во всех разговорах занижала значимость этого проекта — ну что там, пишу свой какой-то сериальчик. Почему-то это прошло ровно с написанием последнего предложения в это воскресенье — я написала свой сериал! Первый раз, одна, от начала до конца. И это было жутко интересно и жутко сложно. При этом интонация у проекта такая легкая (надеюсь), это такой сериал, который надо как будто быстро посмотреть и уйти дальше жить с хорошим впечатлением. Как будто бы ничего такого сложного — но год очень непростой работы.

Но все равно, конечно, такая скорость письма — ужас, для меня лично это было слишком много. Я знаю, что такое выгорание, и всегда стараюсь не доводить до того, чтобы писать по 42 страницы за неделю — а то потом всегда есть риск, что еще месяц вообще слова будет не выдавить. Читала интервью с Маловичко о том, что он выдает по 10 страниц в день — это, конечно, сильно, я такую мышцу пока, наверно, не накачала, а может, просто вообще не все на такое способны. Но ощущения сейчас, конечно, непередаваемые — очень приятно смотреть на солнышко и просто править диалоги. Надеюсь, это не последний мой собственный сериал, а только первый — но небольшой перерыв бы не помешал.

В этом канале я довольно честна, и у этого есть обратная сторона — когда я не рассказываю о чем-то важном, возникает странный блок. Наверно, это не единственная причина, по которой я не могу почти ничего постить в соцсети последнее время — я вообще немного в ступоре. Странно смотреть, что тогда 18 марта я начала последний пост тут словами, что какие-то там 2 недели написания сериала были для меня сущим кошмаром — я не знала, сколько всего изменится на следующий день. Я буду сидеть на курсах по французскому, радоваться, что сдала сериал и нервничать только о том, что я ничего не понимаю и надо переходить в группу пониже. Обычно я ставлю режим "не беспокоить" на занятиях, но тут забыла, и за пять минут до конца мне придет сообщение от мамы, что папа умер. "За минуту".
Как описать это чувство до сих пор не знаю. Похоже, наверно, на свободное падение — именно в Париже я в Диснейленде в свои 14 затащила папу на такой аттракцион, когда просто поднимаетесь высоко вверх, а потом резко падаете. Как-то все просто обрывается куда-то вниз.
Потом — очень быстрые сборы, нервы из-за документов, пересадка в Ереване целый день, где я все еще ничего не понимаю, и вот — я дома, в Москве.

Потом похороны. Было страшно и тяжело. Я странный написала потом текст вечером, вот он ниже.

“У ритуального агента Дмитрия милый пенал, как у школьника, в нем всякие ручки и карандашики, наверняка есть стерка, но самое главное, степлер — маленький степлер в виде милого розового котенка. Им Дмитрий аккуратно скреплял документы, которые мама подписывала, о том, что все про папу оплачено — прощание, кремация, гроб, урна, к каждому листочку котенок прикрепил чек. Дмитрий аккуратно убирает котенка обратно в пенал, все готово. Идем курить, мама спрашивает Дмитрия — сложная у вас работа? Вижу, вы эмпатичный человек, сопереживаете. У Дмитрия голубые глаза, реально добрые, я начиталась про ритуальных агентов и думала, обязательно будет какой-то мудак-разводила. Он кивает, говорит, бывает нелегко, особенно, конечно, детей, но и взрослых тоже. Легче всего стариков, тут как бы что — это жизнь. А вот даже в 60 — ну что такое в наше время 60 лет? Папе было 58. Я все думаю, что он даже не успел состариться. Он даже ни разу не попал в больницу на моей памяти. Он был таким живым, таким молодым для меня, всегда я приезжала, папа как-то шел на кухню с каким-нибудь прискоком обязательно. Пошутит, прискочит, посмеется, что-то скажет мне, маме и телевизору на всякий случай. Вот он лежит в гробу, в своем любимом сером кардигане, у него мягкое лицо такое, я все читала это где-то, но правда, он как живой, как будто сейчас встанет опять и пошутит, расскажет мне какую-то историю, обсудим с ним последний сезон “Ходячих мертвецов”, я сошла с дистанции рано, а он то досмотрел до конца. Как же так, папа, почему так рано.

Такой сегодня день красивый, какой-то прозрачный. Папа-папа.”

И много еще впереди, что страшно врезалось мне в память из этих дней в России, наверно, навсегда. Вообще, честно говоря, мне все еще просто очень страшно, когда я все это вспоминаю. С одной стороны, мне страшно, с другой, я так до конца и не смогла ничего понять, хотя прошел вот уже почти месяц с того дня.

Не знаю, почему мне так важно где-то про это написать — одновременно и важно и тяжело. Моя жизнь быстро стала продолжаться — тот же самый сериал надо дальше править, переписывать, заканчивать, нужно собирать документы на паспорт таланта, нужно писать свое, нужно шевелиться, и я даже искусственно шевелюсь, возможно, многовато. На самом деле нихрена не пишется, например — точнее, приходится писать, но делать это пока очень сложно.
Короче, все быстро понеслось вперед, как будто разные картинки мелькают перед глазами, а я за ними все еще вижу только папу. А иногда еще слышу, просто вдруг вспоминаю, как он что-то говорил — и слышу очень ясно, как будто прямо сейчас. Обычно это что-то смешное.
Поэтому я хотя бы напишу пока об этом, чтобы как-то остановиться.
Так случилось, и это ужасно больно.

На последнем своем образовательном интенсиве часто слышала фразу о том, что надо хорошо подумать, прежде чем стартовать в путешествие с какой-то историей, потому что в Европе это гарантированно путь длиной в несколько лет. Как я это умозрительно понимаю сейчас, находясь на этапе, где я собрала пакет с тритментом — это сначала поиск продюсера, поиск финансирования на написание сценария в разных фондах (или у тех же продюсеров), путешествия по разным лабораториям и резиденциям и с целью прокачать и дописать свой сценарий, и с целью познакомиться с массой нужных в команде и по жизни людей, и только через годик, а скорее два — подготовка к съемкам, съемки, пост... и еще путешествие с этим фильмом по фестивалям (а это на самом деле тоже своего рода работа, которая отнимает силы на новые проекты).

То есть вы сразу должны понимать, что любая история, за которую вы сейчас беретесь в случае полного метра — это типа лет пять вашей жизни, вероятно. А это, конечно, сильно. Но я как-то обернулась на свои прошлые проекты, которые делала из России и где совсем еще об этом не думала, и оказалось, что кроме "Джоя", который был сделан стремительно просто в силу специфики диплома киношколы, я все свои проекты делала долго. Но ни минуты я не думала, подавая заявку в 123 продакшен на док сериал о цирке, что буду делать его несколько лет. Ни минуты я не думала, начиная писать игровой сериал о цирке, что история перевалит за год еще на этапе написания сценария. Плохо ли это? Не уверена. Мне кажется, если бы я каждую историю прогоняла через жернова "мне жить с этим пять лет", я бы вообще никогда ничего не сделала. Это сразу предполагает, что вложиться надо во что-то великое, а тянут ли на это мои истории? Неа, одна проще другой и, мягко говоря, не Тарковский.

На том же интенсиве звучала фраза о том, что в проекте обязательно должно быть новое слово в искусстве, что-то максимально невероятно необычное — а иначе, опять же, нахрена тратить на это пять лет? Я на эту фразу тоже почувствовала жуткий протест. Мне кажется, делать что-то — писать, снимать, неважно — нужно исключительно из личного исходного события. У вас возник какой-то отклик на что-то: заголовок в новостях, историю знакомого, личное переживание, человека на другой стороне дороги, который вас чем-то зацепил — и для вас началась какая-то история (наш мастер в МШНК Маша Зелинская называла это "датчик на сердце", который должен быть у каждого автора). С этого момента одна из самых сложных задач, на мой взгляд, как раз не задушить эту хрупкую родившуюся штуку мыслями о том, насколько эта история велика, глубока и достойна вашего размышления о ней. Дать ей просто расти внутри вас и на бумаге — пусть даже в виде каких-то несвязных предложений поначалу.

Сегодня у меня была читка "Большой воды" в Москве с очень крутым обсуждением — абсолютно не только положительным для меня как для автора, были разные мнения, но ничего нет круче того, как люди абсолютно по-разному трактуют текст. Кому-то он метафора, кому-то не метафора, для одних об эмиграции, для других о депрессии, для третьих о кризисе среднего возраста, одни мужчины говорят, что он написан как стереотип о мужиках глазами женщины, другие — что узнали в героях себя и друзей. А я однажды просто увидела, как отец моей подруги строит лодку, и это меня почему-то задело, появился мужик с лодкой, а у него — друг, и они поплыли и плыли в моей голове аж до 2023 года без всяких мыслей о великом следе в искусстве — а просто так, чтобы я через них о чем-то могла сама с собой подумать.

И что-то прикольное из этого, кажется, вышло. Наверно, бывает и иначе — когда люди начинают с какой-то очень глубокой мысли. Но мне кажется, что это слишком тяжелый старт для того, чтобы удержаться в этом состоянии те же самые пять лет — из легкости (и с возможностью поиска) все же как-то приятнее.

У меня в воскресенье питчинг полного метра, и я страшно волнуюсь.

В последнее время я как-то особенно отчетливо поняла, что большая часть лично моих проблем со здоровьем — от головы, я все время страшно стрессую, и это запускает во мне абсолютно разрушительные процессы. Это чревато бедами как лично для меня, так и для всех, кто попадается мне под руку в неудачное время.

Я несколько раз пробовала медитацию, и так у меня и не вышло. Сама формула, что надо находиться в настоящем, кажется мне настолько же верной, насколько недостижимой. Психотерапия как-то помогает мне не быть в прошлом, но вот не быть в будущем получается пока с трудом. Всю неделю я прокручиваю в голове во-первых, конечно, то как я облажаюсь с самой презентацией идеи — идея то, конечно, полная херня, как я сейчас уверена. Во-вторых, как все плохо пройдет технически (питчинг будет онлайн, я запутаюсь в кнопках, не смогу поделиться экраном, ненавижу гугл мит, помогите). В-третьих, как все увидят или узнают, как я облажалась (все мои друзья и знакомые, и всем им в моей голове, конечно, очень не насрать). В общем, сегодня еще только пятница, а у меня горят щеки и крутит живот еще со вчерашнего вечера. Казалось бы, сколько лет уже презентаций своих идей, доказываний, что я не пень, а право имею — все равно опять все то же.

На фоне этого всего встречалась на днях с подругой, и мы разговорились о спорте. Я поделилась тем, как важен для меня бег, и что где-то на задворках сознания я лелею мечту однажды пробежать марафон. Подруга сказала, что у нее тоже была раньше такая мечта, но сейчас она уже кажется ей дурацкой. И я задумалась, а почему у меня сейчас такая мечта? И поняла, что мне кажется, что если я смогу в итоге пробежать марафон, это будет означать, что мне как-то удалось все-таки снова взять свою жизнь под контроль, обуздать сумасшедшую стихию. Потому что это требует постоянства, графика тренировок, это требует времени. Это значит, что я смогла распределить свою жизнь так, что в ней появился какой-то баланс между работой, творчеством вообще, семьей, бюрократическими головоломками и моим личным временем, которое собственно про то, чтобы просто быть и быть здесь и сейчас. Это не только про бег, а про то, чтобы пойти в парк почитать книжку или просто поехать шататься по городу без особой цели. Раньше я все это делала, и это было для меня важно, но со временем становилось больше и больше работы, проблем, сложностей, страхов. И вот теперь я пытаюсь поставить в приоритет хотя бы одну пока штуку — бег. В конце концов ничего больше не приближало меня к медитации. Но все равно пока не могу до конца не чувствовать странную вину за то, что не работаю 24/7 без отпусков — вчера же я отчаянно не могла спланировать поездку с друзьями всего на три дня, потому что у меня просто начиналась паническая атака о том, что меня уже в поезде догонит зум со злобным креативным продюсером во главе, который, узнав, что я умотала на пару дней отдохнуть в Бордо, тут же меня уволит.

Страшно хочется как-то поменять и одновременно резко устаканить как свою жизнь, так и свое к ней отношение. Возможно, это связано с тем, что в августе мне исполнится 30 лет, и кроет как-то заранее. В целом, если немного подышать и подумать спокойно — если я облажаюсь на питчинге, то что? Это всего лишь очередной шаг из миллиона других. В моей жизни уже было немало отказов и немало одобрений, и я отлично знаю, как это работает, поражения — важная часть пути. Просто мне заново страшно в новой стране и с новыми условиями, немного как будто я вернулась обратно в школу или детский лагерь. Хотя мне вот уже скоро 30.

Интересно, конечно, смогу ли я все-таки пробежать когда-нибудь марафон?

Выхожу из зоны комфорта и второй раз за этот год рассказываю все, что знаю на этом этапе об игровой и документальной драматургии — а это бесконечное поле для исследования, которым интересно заниматься вместе с разными людьми, начинающими и продолжающими. У "от и док" классное название и классная команда менторов и организаторов да и вообще, дело вроде хорошее. Поделитесь с теми, кому это могло бы быть интересно.

Какой-то странный эффект опять ощутила на очередном витке эмиграции. Я съездила в Испанию, о чем, во-первых, заранее почему-то очень волновалась. Сама с собой я по этому поводу много разговаривала: Даша, ты одна летала в Бразилию, без связи и почти без денег искала там какие-то автобусы среди людей, не говорящих по-английски, и таки добралась куда надо. Ты справилась во многих городах России, в Узбекистане, в Индии. Почему вдруг Испания, простая и понятная вроде как Европа — это так страшно?

Я поняла, что потому, что я не дома. Когда я ехала во все свои приключения из Москвы, у меня от наличия дома за спиной, оказывается, была какая-то суперсила, которой больше нет. Мне кажется, что я обретаю чувство дома во Франции, но это пока очень эфемерная вещь, до настоящей, скорее всего, годы. И в этом подвешенном состоянии я вдруг стала страшно нервничать обо всем — деньги, автобусы, хостелы, а найду ли я там, а успею ли здесь. В общем, я даже умудрилась ненадолго вернуть свою любимую бессонницу. Я поняла, что я сейчас очень сильно держусь за свою рутину — пока у меня есть какая-никакая личная стабильность, я умудряюсь как-то расти, качать какие-то эмигрантские мышцы, учить язык, писать сценарии, встраиваться в новый контекст. Происходит что-то новое — даже очень хорошее — и я пугаюсь. Неприятное осознание, на самом деле, но когда я это поняла, с этим стало легче работать.

Надо сказать, страх покинул меня уже как только я села в самолет, потому что я поняла, что впереди вообще-то наконец снова какие-то мои личные приключения. И конечно, все прошло очень круто. Я влюбилась в Испанию, а еще больше в огромное количество людей, которых там встретила — я искренне думала, что буду там одна, но в итоге я, кажется, провела одна только первый день, а потом не знала, как составить расписание, чтобы встретиться со всеми. Ощущение даже, что я нашла там новых друзей — чудо, которое, как мне казалось, вообще маловероятно в этой странной новой жизни.

Вторая неожиданная история случилась, когда я вернулась во Францию — весь первый день мне было жутко грустно, хотелось только лежать и плакать, я злилась на себя, не понимая, что это такое — вообще-то надо быстрее вставать и работать, потому что ни в каком графике не было такого недельного отпуска (я в Испании планировала что-то делать, но конечно, на все в итоге забила). Я подумала сначала, что, видимо, это какое-то такое отпускное похмелье, вот и все, полежу немного и пройдет. А потом поняла, что вот я выехала в другую страну — и получилось немного как будто я залезла в старую версию себя до эмиграции. Я там была туристом, режиссером, путешественником, у меня не было проблем с документами, мне не надо было учить французский, а мои небольшие в нем успехи помогали мне с испанским и делали меня уже достаточно крутой. Это странно звучит, но я как будто на неделю надела свою старую оболочку, где я ничего еще не потеряла, что потеряла в эмиграции. И эта старая я пока, конечно, намного сильнее, круче и увереннее в себе, чем та, что учится жить во Франции. Вернуться в себя здешнюю было грустно, хотя вообще-то у меня все неплохо. Просто мне все равно далеко до той прежней меня. У нее больше сил, энергии, харизмы. Ею больше хочется быть.

Но банальная истина в том, конечно, что я в другой стране — все равно я, и самое успокаивающее, что я поняла — это что та версия меня все еще где-то там существует, и я могу ее вернуть. Я, конечно, на этом пути, как ни крути, поменялась, но меня больше всего волновала какая-то энергия — не знаю, как еще это назвать — какая-то яркость и любовь к жизни, которую я в себе ценила раньше. Ее я там, в Испании, как будто снова неожиданно разблокировала, и надеюсь, постепенно смогу вернуть теперь себе вне зависимости от места.

С разных сторон снова часто думаю о простой вещи — о том, как вообще писать.

Сначала пришлось об этом подумать, потому что опять позвали преподавать, а я преподавать не люблю, как раз потому, что как будто надо дать людям какую-то систему, какие-то опоры, но это же все не то на самом деле, за счет чего получается писать. А как начинаешь пытаться говорить, что главное — звучишь как-то то ли глупо, то ли наоборот напыщенно. Звучит так, как будто говоришь про талант, но на самом деле дело, мне кажется, все-таки не в таланте, а в том, чтобы научить себя отпускать голову, когда начинаешь писать. В этом смысле мне иногда кажется, что это даже вредно, сразу брать схему, рисовать трехактовку, арки героев, заполнять таблички. Это все прикольно, полезно, иногда успокаивает, иногда реально помогает, но это не старт. На старте я вижу обычно такие проблемы (исхожу из того, что слышу от знакомых и немногочисленных студентов): моя идея херня, зачем ее писать? Или: в этом нет ничего глубокого. Или: у меня тупой герой, не могу придумать классного.

Обычно люди ищут какой-то трюк, и я могу дать, например, инструмент "паспорт героя", где надо заполнить графы: любит, не любит, хочет, боится, скрывает, а потом все вывернуть: забрать у героя все, что он любит, дать чего не любит, не дать, что хочет, столкнуть с тем, чего боится и раскрыть то, что скрывает. Но я никогда не делаю это на первом этапе. Зато что я реально делаю, так это позволяю себе писать полную хрень.

На моем первом листе герой всегда хер пойми кто, делает не пойми что, вокруг происходит что-то странное. Образы все не оформлены, четкой цели иногда нет, есть какой-то прикол, который мне интересен (сцена, мысль, иногда одна черта героя или одна из его жизненных ролей, вот он сын того то или с ним случилось то то). И вот я выдаю 2-3 страницы отборного кринжа. Многие сценаристы и драматурги, которых я знаю, делают то же самое, потому что впереди должно идти сердце, как бы романтично это ни звучало. В нескольких страницах кринжа ваша голова потом находит рациональным уже способом полезные зерна, структуру, героя... и пишет полную кринжу еще раз пять (иногда десять, тут как повезет). Дальше можно подключать инструменты или драматургическую интуицию, ставить себе дедлайны и находить человека, у которого можно будет спросить, где вас жестко занесло, а где классно. Человека, с которым вы на одной драматургической волне желательно, потому что тут тоже бывают разные серферы.

Это не значит, что думать не надо вообще, когда пишешь, это значит, что нужно отключать голову на самом первом этапе. Потому что она всегда, абсолютно всегда, требует от вас слишком много для того, чтобы вы преодолели страх чистого листа. Герой всегда будет плосковат, а история скучновата. Суперсила сценаристов — не бояться писать кринжу много раз подряд, позволять себе быть идиотом и недостаточным, позволять себе быть странным, и тогда в тексте случаются иногда волшебные вещи (в буквальном смысле может удачно заговорить крокодил) — но если пустить вперед голову, вы просто, возможно, никогда с ними не встретитесь. Но это полбеды, главная — что вам будет невероятно сложно начать писать сценарий.

Вообще если часто позволять себе писать какую-то ерунду, окажется, что у вас очень много идей. Это простой секрет, когда я рассказываю который, мне обычно никто не верит.

Странный период, мне нечего ответить людям на вопрос, как у меня дела, потому что я снова только работаю. Но работа — радость и спасение от разных мыслей и внутренних кризисов, которые наполняют меня на пороге тридцатилетия (думаю об этом больше, чем хотелось бы — времени осталось до пятницы).

Так вышло, что я в этом месяце окружена исключительно женщинами, с которыми, собственно, работаю. Одна в Берлине, одна в Барселоне, одна в Москве и одна тут, в Париже. Такой киношный систерхуд.

С двумя из них мы созваниваемся 2-4 раза в неделю, зависит от успехов в сценарии и просто показываем друг другу, что у нас происходит в наших полных метрах. Работает очень бодряще, хочешь-не хочешь, что-то надо написать. Обычно минут сорок мы обсуждаем работу друг друга и еще час просто болтаем обо всем на свете. Для меня это совершенная радость, потому что в эмиграции именно отсутствие подруг стало для меня неожиданно тяжелой штукой. Ужасно не хватает этих простых вещей, которые в Москве были доступны всегда, в любое время суток — просто встретиться с подружкой, поболтать, потанцевать, нарядиться, много-много смеяться. Зум — это конечно, не равная замена. Но я непростой человек, и в начале года мне вообще казалось, что я никогда не смогу найти новых друзей здесь — а как? Как сформировать такую же близость? Мне казалось, это невозможно. И пока, честно говоря, я все еще не уверена в том, что смогу.

Но я рада, что в этом августе у меня просто появились вокруг, на любом расстоянии, новые (и старые тоже) подруги, с которыми я могу разделить свою жизнь и работу. Мне этого страшно не хватало. Мой мир от этого точно расширяется и становится лучше.

Иногда я проваливаюсь в какую-то яму и думаю, ну вот, и что в итоге к тридцати? Похоже ли это на то, что я себе представляла, когда амбициозно планировала свою жизнь в 16 лет? Сложно было предсказать, как все обернется, и где я в итоге окажусь. Иногда я зачем-то обнуляю все свои достижения до эмиграции — ведь они не до конца работают в этом новом мире. Иногда наоборот думаю, что мне нравится то, каким человеком я становлюсь, даже если это не похоже на образ из 16ти, даже если я не разобралась со всеми своими внутренними проблемами и вообще — прохожу не самый радостный жизненный этап. Да и годик был сложный, скажем прямо. В общем, мотает конкретно.

Но говорят, на следующий день после тридцатилетия тебя отпускает. Ты уже все равно что-нибудь не успел, теперь можно расслабиться и начать жить. Как французы. Как же они умеют жить — тут даже бары закрыты в августе, все уехали отдыхать и созерцать. Мне очень нравится, продолжу двигаться в этом направлении. Но до пятницы мне все равно еще 29. Постараюсь, наверно, не накидывать себе раньше времени.

Нам привезли из Москвы книжку "Постановка взгляда", в которой собраны семинары, интервью и лекции Угарова, в частности лекции в школе доккино. И это, конечно, клад, который я искренне каждому рекомендую — я лично не могу оторваться от этой книги и очень тоскую, что она заканчивается, но я точно буду обращаться к ней, как до этого к Херцогу — часто, каждый раз, оказываясь в тупике, чтобы просто встряхнуться, задать себе какой-нибудь странный вопрос и неожиданным образом найти новую дорогу, когда совсем заблудился. Очень жаль, что наш курс Разбежкиной Угарова уже не застал — даже по небольшой части записей лекций в книге видно, какое это богатство, и как знакомство с ним могло изменить изнутри. Меня и Разбежкина то, конечно, абсолютно перелопатила как человека. Но очень жаль.

Там много интересного, но меня почему-то вчера остановило задание подумать о дне, когда ты стал другим человеком. Что-то случилось, и ты изменился навсегда. Я сразу вернулась мысленно в день, когда мы впервые проговорили друг другу вслух, что мы уезжаем из России и пыталась понять, что вообще со мной происходило. Честно говоря, этот момент жизни покрыт для меня абсолютным туманом. Я понимаю, что мы все осознали, что мы точно поняли, что это бесповоротно — потому что уже через неделю я отдала ключи от квартиры хозяевам, с которыми у нас был короткий диалог: "а вы куда? а, а мы вот туда, удачи". Я вымыла всю квартиру, увезла все наши вещи, как будто нас там и не было. Сама поселилась в однушку к Юре и жила несколько следующих месяцев среди кучи вещей всех из нашей компании, кто уже уехал. И мы их сортировали, собирали, отправляли. Я отправляла и наши вещи и чужие. Я помню, что мы как-то веселились, таская все эти неподъемные коробки — с кучей книжек (часть потом поехала обратно, потому что мы поняли, что кочевая жизнь так много вещей не предполагает).

Но я не помню, что я думала все это время, что я чувствовала? У меня есть ощущение, что я с одной стороны четко понимала, что я тоже уеду, как только вот поставлю все прививки нашему котенку и отправлю все вещи — скоро. С другой стороны, я умудрялась думать, что это как будто ничего не изменит. У нас все равно каким-то образом будут те же друзья, та же компания, та же работа, та же жизнь. Мне кажется, я инфантильно совершенно не понимала, как будет на самом деле. Поэтому я не изменилась тогда. Это был долгий и болезненный процесс после, когда пришлось постепенно понимать, что на самом деле иначе будет все. И что эмиграция, особенно, уже во Францию — это как будто тебя разбили молотком на тысячу кусочков, и ты сидишь и год, два, три (не знаю, сколько займет окончательно) пытаешься собрать себя заново, как сложный паззл. Какие-то куски вообще больше к тебе не подходят. И это для меня также и одна из причин, по которой возвращение обратно для меня лично невозможно. Я другой человек и собрана теперь по-другому.

А в один день я изменилась, конечно, когда умер папа. Мне кажется, я изменилась в одну секунду, когда мама прислала сообщение — у меня все оборвалось внутри и сразу стало ясно, что ничего не будет как прежде. Мне сложно при этом сформулировать, как именно, но навсегда.

Я давно не писала, потому что прошла, я надеюсь, какой-то самый штормящий свой период — лето было тяжелым. Мне казалось, что все как-то почти беспросветно, а потом вдруг стало снова светло. Появились новые друзья, новая жизнь, мы съездили с подругой в приключение в Сан-Себастьян, потом с друзьями в Марсель — и впереди в ближайшие месяцы у меня будет еще два путешествия. Я написала первый драфт своего полного метра (и чуть не окочурилась от темпа). Мы наконец реально заканчиваем сериал, вычесываем последних блох (да, в прошлый раз, когда я написала, что все дописано — был фальстарт, пришлось переписать последние три серии заново). Я не уверена, что дальше у меня будет работа, но я надеюсь, что я как всегда как-то да разберусь и что-то да придумаю. Я впервые говорила с французами на французском больше минуты (очень плохо, но я считаю это за достижение)! Хотелось бы про все это как-то постепенно рассказать и, может быть, я соберусь. Европейская система кино, которая казалась мне сложной и непонятной, постепенно кажется постижимой — особенно когда есть подруга, которая вместе с тобой заполняет все эти заявки и изо всех сил хватается за любые возможности. Вместе веселее — и выигрывать, и проигрывать, а тут понятно, что нас ждет и то и другое.

Угаров много говорит про базу, про которую нам говорила и Разбежкина, и Зелинская, самое важное для драматурга — подслушивать, подглядывать, быть любопытным. Переехав, мы все думали, боже, на другом языке? Мы больше ничего не слышим и не знаем. И вот постепенно, спустя год, мы что-то уже можем подслушать, а уж тем более подглядеть, а значит — придумывать, писать и снимать. Возможно, это связано не только с языком, но и с тем, что способность вообще видеть что-то вокруг себя наконец тоже постепенно возвращается обратно.

Последние месяцы я проводила между радостью от того, что жизнь как будто наконец немного успокоилась — точнее, что-то успокоилось внутри меня — что появились какие-то события, люди, знакомства, поездки, и между некоторым отчаянием от столкновения с французской бюрократией и завершением большой работы. В этот раз не фальстарт — мы дописали сериал про цирк, и он отправляется куда-то дальше, и я тоже. Впервые с начала эмиграции я осталась без стабильной работы и вернулась к своему полному метру, начатому летом. А он вернул меня к поиску ответов на вопросы, которые мне никто не задает.

История, которую я сейчас пишу, связана с воспоминаниями, причем воспоминаниями людей из разных стран. И мне нужны голоса тех, кто не из России — это единственное, что я могу написать сама, а для всего остального нужны те, кто прожил совсем другой опыт. И вот я начинаю искать и почти сразу натыкаюсь на людей, которые думают о том же самом — о том как война стирает и искажает нашу память о стране. О детстве, о друзьях, о простых деталях.

Для меня это — аллея в Купчино, ведущая к нашему серому панельному дому, в которой я играла, как будто это настоящий лес. Как папа вез меня там на санках после того, как мы все уже мокрые от снега, катались с горки. Как мы всей семьей лепили пельмени и резали салаты на Новый год. Видик, кассеты с мультиками и терминатором, которые брали в прокате. Как мне впервые читали Гарри Поттера. Как мы искали малину в кустах на даче. А потом — старше — это чувство замерзших рук и ног зимой, когда увлекся гулять с друзьями, и не хочется уходить. Вкус дешевого вина из пакета (и ягуара). Первый поцелуй на скамейке за школой возле зеленой стенки, где все курили. Высокие каблуки в 8м классе, от которых болели ноги. Москва вся в дыму, когда я возвращаюсь из детского лагеря — жара, все в масках, но мне почему-то очень все любопытно. Кажется, мы с кем-то купались в фонтанах, и мне казалось, что очень красиво.

Кажется, что это мои личные воспоминания, не страны, но почему-то так случается, что они тонут под бесконечным обсуждением войны, эмиграции, боли. Это я прочитала у девушки Рози из Сирии, и это меня задело:

I cannot keep talking about my country solely in the language of political analysis. My country is a part of me, and I do not want something so integral to me to be characterized by violence, conflict and death. I cannot keep talking only about that Syria because I am beginning to forget my Syria.

Ужасно хочется иногда, чтобы тебя спросили про твою страну — как про что-то личное, наверное, как про Родину, хотя это слово уже тоже нельзя употреблять без оглядки. Хочется как-то описать свою Россию. И вот я читаю людей, которым хочется рассказать про свою Сирию. Про то, как они спали на балконе, когда отключали электричество, и было слишком жарко. Про то, как кого-то кормили мороженым до ланча из каких-то суеверий. Про запах жасмина, когда просыпаешься. Я хочу спросить про эту Сирию — и хочу уметь ответить про свою Россию. И кажется, что чтобы мочь это сделать, нужно постоянно проделывать какую-то внутреннюю работу — нужно вспоминать. Иначе потом вдруг оказывается, что сделать это все сложнее и сложнее.

Рози заканчивает свою статью так:

One of my favorite poems starts with the line, “People are made of places.” I accept that the conflict is a part of me. Ask me about that Syria, but do not deny me the rest. Ask me about my Syria. Often, too often, our stories of the Middle East are reduced to nothing but conflict and violence, but there is so much more to our homes than that, even if these are just memories. Ask me about my Syria, and I will tell you about it over sahlab and pistachios.

Думаю, хорошо, что я все-таки придумала себе повод ответить на эти вопросы, которые мне никто не задает.

В Париже небывалый снегопад, тут к такому не привыкли, в сети гуляют фотографии аж из 60х, когда было так же. В прошлом году снег выпал тоже, но всего один раз в декабре и мгновенно растаял. В этот раз все сошли с ума: уже три дня катаются на лыжах на Монмартре, играют в снежки и строят везде снеговиков (я столько снеговиков никогда не видела в России). Из смешного: транспорт сразу стал ходить с перебоями, курьеры жалуются, что им скользко, и они не могут работать, в нашем городе почему-то закрыта библиотека (висит табличка — из-за экстремальных погодных условий), все парки (на замок, без объяснений — люди просовывают сквозь решетку телефоны и фоткают нетоптанный белый снег), в магазин не привезли продукты (шторм!). Снега при этом для русского человека, конечно, кот наплакал, и он уже тает, быстро превращаясь в слякоть. Такая яркая, короткая зима и тут же весна.

Я начала новый год в грустном настроении — все хотелось, как все, подвести итоги, но я на эти итоги смотрела и думала: не нравится. Было много хорошего, немало каких-то даже карьерных рывков я совершила, но было много и плохого, и как-то тяжело давалось думать обо всем этом вместе. Наверно, это вообще глупое занятие эти итоги года, но сложно себя остановить. В итоге я впала в какую-то фрустрацию, которая больше всего выразилась в двух вещах: во-первых, где результаты всех этих карьерных рывков? Я дописала сериал и теперь без работы впервые за довольно много лет, полный метр обрел какие-то формы, но я все еще не очень понимаю, что мне делать, и как себя продвигать. Второе — весь год я налегала на французский, но он все еще не стал таким, с которым я могла бы уверенно не просто строить карьеру, а хотя бы жить. Вообще год, даже полтора, вроде объективно маловато для всех этих целей, но я, конечно, решила не давать себе поблажку и сильно расстроилась. Еще больше я расстроилась от того, что опять свела все свое существование к успехам в карьере, а это как-то тупо, жизнь во Франции вроде постепенно учила меня обратному. Но так, конечно, привычнее.

Но этот странный внезапный снегопад меня почему-то очень обрадовал — я вышла из подъезда, и тут же чуть не упала, поскользнувшись. В этом было такое классное забытое чувство, мышцы какие-то напряглись знакомые, чтобы удержаться, и стало весело. Снег под ногами скрипел, дети обстреляли меня снежками с противоположной стороны улицы. Я написала Рикке, мы созвонились и стали разгонять наш новый сериал. Я попыталась составить какой-то личный план. В нем много сложных для меня вещей, на которые надо решиться, на которые нужны силы. Вообще хорошо бы их иметь, и в целом, жизнь наконец подарила мне какую-то паузу, а я вместо того, чтобы успокоиться и немного подумать, тут же разнервничалась.

Мы отпраздновали все, что могли, как настоящие эмигранты — католическое Рождество, Новый год, православное Рождество, отнесли сегодня елку в пункт сдачи елок, как приличные граждане. Как бы то ни было, этот год все равно начинается уже сильно спокойнее, чем предыдущий и уж совсем сильно лучше, чем еще за год до того. В современных условиях, думаю, это уже очень неплохо, а с остальным как-то тоже, надеюсь, постепенно получится разобраться.

Снова много думаю о новой дружбе в эмиграции, о том, возможно ли снова найти своих людей, с которыми было бы так же легко, как с друзьями, с которыми мы теперь в разных странах и, что еще важнее, в совершенно разном опыте. Дистанция — хитрая штука, все происходит очень медленно, но связи становятся с каждым днем тоньше, сохранять их сложнее, до важных настоящих вещей друг в друге становится не дотянуться. Не всегда, но часто.

Чтобы завести новых друзей, нужно выйти из раковины. Если тебя куда-то позвали, и тебе понравились люди, надо задушить в себе неловкого интроверта и позвать куда-то тоже. Не один раз и не два, звать снова и снова и пытаться удержаться за интуитивное ощущение, что вот этот человек почему-то свой, почему-то мне хотелось бы, чтобы он был рядом. Мучиться мыслью, разделяет ли он это ощущение? Стараться не думать об этом. Возможно, я усложняю, и так не у всех, но эмиграция во многих в сто раз усиливает то, что до этого казалось незначительным или даже побежденным недостатком. Для меня этим стала такая странная внутренняя замкнутость, интровертность, которая была всегда, но которую, мне казалось, я давно победила.

Я часто формулирую ощущение от эмиграции, как смерть какой-то части или даже версии себя, и я больше всего тоскую по версии себя с друзьями. Я пересматриваю видео, где мы дурачимся и танцуем и думаю, что этот уровень внутренней свободы рядом с кем-то теперь как будто недостижим. Но недостижим, на самом деле, потому что я не позволяю себе снова побыть этой версией — дурацкой, смешной, нелепо танцующей и живой. Вдруг новые люди подумают, что я совсем куку и больше не позовут? Хотя скорее не позовут, если весь вечер простоишь у стенки, боясь что-то не то сказать.

Как появились мои близкие люди в России? Мы учились вместе и разделили огромный опыт во время и после этой учебы. Сложно искусственно сконструировать заново связи такой глубины. Но хочется научиться впускать людей проще, закрываться на меньшее количество задвижек и замков. В конце концов, я смотрю по сторонам и вижу, что люди находят друг друга в этих новых очень странных обстоятельствах. Да и я нахожу, просто потом сразу пугаюсь и не верю, отталкиваю и прячусь. А надо наоборот, держаться и доверять. Танцевать и дурачиться. Отпускать себя. Отпускать себя вообще стало сложно, а иногда очень хотелось бы.

Вообще понимаю, что наравне с очень сложными вещами теперь все время приходится одновременно учиться, казалось бы, очень простым: любить, дружить, быть в каком-то мире с самим собой. Хотя, пожалуй, последнее всегда было сложно, и именно это доставляет много проблем.

Провела совершенно потрясающие пять дней на фестивале короткометражного кино в Ландсхуте в Баварии, которые неожиданно полностью перевернули меня относительно предыдущего поста. На второй день на завтраке в отеле со мной познакомились два немца, один из которых оказался русским, который переехал в Германию в 12 лет. Он с другом сделал фильм о маленькой немецкой девочке, которую буллят в школе, и она внезапно находит у себя в комнате телефон, который связывает ее напрямую… со Сталиным в лимбе. Мы зацепились на общих темах, и они познакомили меня со сценаристкой из Канады, а потом уже все вместе мы случайно познакомились еще и с итальянцем.

Немцы уехали, к сожалению, довольно скоро, а с этими двумя — итальянцем Лукой и канадкой Камий — мы как-то вдруг миновали этап заевшего фестивального small-talk и стали 24/7 просто говорить обо всем: семья, политика, отношения, языки, культура, мне даже сложно вспомнить о чем мы не говорили. Но самым классным было не это, а то сколько времени нам просто было весело, насколько свободно я могла шутить, танцевать, как я чувствовала себя абсолютно собой вместе с людьми из других стран, с другим опытом. Я понимаю, что это может звучать глупо, но со мной еще не случалось, наверно, настолько волшебной связи с не русскоговорящим человеком, и этот фестиваль как будто вернул мне меня в новых обстоятельствах. Я чувствую себя нереально счастливой от того, что в разных точках планеты у меня появляются по-настоящему близкие люди — вот так вот вдруг. Это реально похоже на любовь с первого взгляда, мы обсудили в том числе и это, как мы выцепили друг друга из толпы и просто не могли больше разойтись, потому что нам так интересно друг с другом.

И конечно, все это может затихнуть, ведь мы живем в разных странах и даже на разных континентах. Но я почему-то чувствую, что конкретно эта встреча — продлится, и мы найдем способ сохранить эту связь. И у каждого из нас появится больше поводов приехать в Италию, Канаду и Францию. А пока у меня просто появилось какое-то новое ощущение опоры и огромное желание встречать и впускать в свою жизнь новых разных людей. Оно того точно стоит.