Ощущала это весь последний год, но в эти «январские» особенно сильно — что жизнь невыносимо скоротечна. Лена Демидова, о которой и подумать было нельзя, что она уйдет так рано. Сегодня Лев Рубинштейн — я не могу сказать, что я его знала, один раз я выпила с ним водки в баре на Чистых прудах, когда училась на журфаке и, кажется, пришла на какую-то встречу Ольги Романовой. Но мне нравились его стихи и нравилось его лицо, оно было очень добрым (пока пишу это, сообщают, что он все-таки жив, дай бог).

Ощущение, что смерть стала вообще сильно ближе к нам, протянешь руку и дотронешься. От этого одновременно страшно, грустно и очень хочется жить, жить как-то по-настоящему, по душе и по мечте. Я это не раз уже говорила себе за прошедший год, но всегда случались какие-то «но»: но нужно заработать денег, но нужно продумать, но нужно то-се, в общем такие но, которые раньше меня не останавливали.
Мне кажется, я стала какой-то сильно другой, но еще не понимаю какой. Многое про себя больше не могу сформулировать с той уверенностью, что раньше.

Я мысленно объявила для себя этот год новым годом для путешествий. Начну с того, чтобы навестить родителей и друзей в Москве. А потом у меня много планов. Постараюсь обойтись в этот раз меньшим количеством разных «но» — потому что никогда не знаешь, что будет завтра и о чем будешь жалеть, что так и не сделал.

Лев Рубинштейн «Девять тезисов против уныния»

«Во-первых, уныние — это вообще один из смертных грехов. Причем это правило распространяется как на очень верующих, так и на не очень.

Во-вторых, мы обо всем помним и ничего не забываем. А память дана нам в том числе и в качестве парашюта. С ней мы не падаем, а лишь приземляемся.

В-третьих, не знаю, кто как, но я лично уверен в том, что история работает на нас. И ее хрен остановишь. Помешать, притормозить — да, можно. И ОНИ этим и занимаются. Причем из последних сил. Но остановить — нет, нельзя. Поможем истории. Кто чем может.

В-четвертых, надо почаще смотреть друг на друга. Вы только посмотрите, насколько мы все прекрасные. То есть я имею в виду «вы все прекрасные». Посмотрели? Хорошо. Дальше идти легче и веселее.

В-пятых, кто они вообще все такие? Кто они и кто мы. У них, конечно, есть дубины. И это, прямо скажем, аргумент. Но дубины в условиях полного отсутствия любви и разума имеют устойчивую тенденцию терять потенцию. А у нас есть мозги и сердца. Это товар долговечный.

В-шестых, мы не смирились. И не позволили проделать с собою то, что в психиатрии называется «вовлечением в бред». И это главное. А поэтому наше сопротивление обязательно будет искать и находить новые формы и жанры.

В-седьмых, я прочитал когда-то у Виктора Шкловского замечательное место: «И нужно не лезть в большую литературу, потому что большая литература окажется там, где мы будем спокойно стоять и настаивать, что это место самое важное». Это, понятное дело, касается не только литературы. Спокойно стоять и настаивать. Место ли здесь для уныния?

В-восьмых, жизнь, вообще-то говоря, прекрасна. Попробуйте-ка не согласиться!

В-девятых, вот прямо передо мной лежит открытая книжка. А в ней написано: «Самое главное — это найти наиболее адекватную форму сочувствия друг другу». Это моя, между прочим, книжка.

А я привык себе доверять».

2012 год

Сижу и пытаюсь выстрадать из себя новый игровой сериал — приоткрою завесу, про цирк. Да, тут у меня, конечно, без сюрпризов.

Вместо написания краткого содержания пытаюсь понять, почему это так сложно. Продюсерам кажется, что это должно быть для меня просто, и это неудивительно: я четыре года провела, работая с разными цирками практически без перерыва. Казалось бы, историй у меня накопилось столько, что только подставляй бумагу. В реальности же одна из самых больших проблем для меня при работе с игровым кино в том, что мне надо на довольно большой дистанции в самом начале (сценарий, препродакшен) вытаскивать энергию из себя, а это не всегда легко. Особенно в наше время, чувствую себя иногда так, будто дементоры все уже высосали. Истории есть, но я как будто вдруг теряю способность хорошо писать — очень странный эффект, нужно прямо ждать какое-то особое ощущенческое окно, чтобы текст получился (и уверенности в этом все равно не будет).

Любой реальный цирк вызывал у меня такое восхищение, еще когда я только видела его в первый раз, что я на этом ощущении могла проснимать весь фильм. Реально, это же удивительная штука — цирк, удивительные люди там живут, по всему миру они удивительны. Я раз за разом поэтому решаю, что док подходит мне больше — просто по формату, скажем так, обмена энергией с людьми. Но при этом раз за разом я все равно лезу в игровое, чтобы что-нибудь попробовать, что тоже, конечно, забавно.

А вообще я уже полторы недели в Москве и скоро вернусь в Алматы. Надо сказать, в этот раз мне тут настолько хорошо, что даже плохо (в смысле, хочется остаться, чувствую себя дома несмотря на то, что у меня тут дома фактически больше нет). Несмотря на свалившиеся одновременно несколько работ, пребываю в каком-то очень уравновешенном состоянии: не психую, не схожу с ума, не паникую. Успеваю гулять, оформлять какие-то документы, работать и по вечерам под семечки смотреть какие-то шоу с друзьями. Чувствую себя спокойной и счастливой — такого давно не было. Надеюсь, это такая перезагрузка, которую я смогу увезти с собой в Алматы и продолжить жить в таком формате.

Еще надеюсь, что краткое содержание я все-таки допишу, иначе, конечно, будет обидно. Удивительно, что переносишь документальных героев на бумагу — клоун Валера-тощий и клоун Валера-толстый, например — и кажется, что так не бывает. А я то видела, бывает еще и как.

В этом абсолютно сумасшедшем и нестабильном мире очень успокаивает наблюдать за тем, что такое любовь. В декабре мы забрали кошку, которую знакомые нашли в подъезде дома в нашем же районе. Кошка была маленькая и совершенно черная, как уголек. Мы не знали, правильное это решение или нет, потому что боль от потери Хомы не прошла (я для себя поняла, что, наверно, никогда не пройдет, просто притупится под грузом жизни), но я очень хотела кого-то любить, чувствовала, что это может помочь. Кошке оказалось 7 месяцев, мы назвали ее Кнопа за смешное вечно удивленное лицо, которое подразумевало смешное имя.

Кнопа первые несколько дней просто спала и пряталась под диваном, особо не давала себя гладить или брать на руки — не царапалась, но ерзала, всем видом давала понять, что это ей не подходит. Мы решили, что она не очень тактильная, бывает, все равно она очень хорошая. Но вот прошло уже где-то полтора месяца, и Кнопа постепенно освоилась и, видимо, поверила нам — не выгоняют, игрушек море, еда есть, уютно, хорошо. Она стала мурчать и позволять себя гладить, а сейчас, когда я вернулась из Москвы, даже стала сама залезать на коленки при первом удобном случае.

Не знаю, к чему я это, но эта простая вещь делает мою повседневную непонятную жизнь, где все время надо что-то решать и преодолевать, сильно лучше. Мы просто любим кошку, кошка любит нас. Очень хорошо.

Ничего не хочется говорить уже кроме того, что хотелось бы, чтобы хотя бы смерть (ведь умер прежде всего человек) научила нас быть более чуткими друг к другу. Больно от того, что люди на одной стороне, переживающие одно горе, учат друг друга, как правильно горевать и учат зачастую криками и оскорблениями. Каждый переживает как может и как умеет. Хорошо бы только не с помощью гнева, уничтожающего все вокруг себя.

Ничего для меня не было сегодня ценнее, чем посмотреть в глаза другим людям, которые в Алматы пришли к консульству и принесли цветы. Молча посмотреть друг на друга — это уже значит, ты не один, это уже много.

Я все равно верю и все равно надеюсь, что после мрака будет свет, хотя делать это с каждым днем тяжелее. Уверена, что мы должны жить и должны пытаться радоваться этой жизни, и это заявление тоже у многих, наверно, вызвало бы отторжение, но я верю, что именно через умение любить жизнь мы можем делать хоть что-то, даже посреди мрака.

Вчера я ничего не понимала, сегодня хочу плакать, так же было, когда началась война. Но завтра я хочу жить, и верить, и продолжать надеяться. Этого у меня никто отнять не может.

И помнить — и не сдаваться.

В нынешней жизни у меня случаются странные «провалы», я их стала воспринимать, как провалы в параллельную реальность. Вчера мы сидели с друзьями, с которыми познакомились здесь, обсуждали, кто из нас куда поедет дальше, и я думала — все они из Москвы и из Питера, в Москве я жила, в Петербурге работала иногда по месяцу и даже больше. И мы все ходили по одним улицам. Может быть, вообще мы когда-то видели друг друга, просто не знали. Стояли напротив на дорожном переходе. Сидели в одном кафе. Ждали на одной станции метро. Но встретились в итоге именно в Алматы и именно при таких обстоятельствах. Наверно, так можно думать о любом человеке в своей жизни до вашей встречи, но почему-то я думаю так только о людях, встреченных после эмиграции. Наверно, потому что мы все встретились уже после точки невозврата, я никогда не узнаю их, например, до войны. А я точно вижу, что все кого я знала до, так или иначе стали другими — внешне и внутренне никого это не оставило прежним.

Еще я думаю о себе. Иногда мне снится, что я иду по Москве, сейчас, в 2024м, а войны никогда не случилось. Я пишу сценарии, собираюсь в экспедицию снимать очередной свой док про цыган, мы с лучшей подругой вечером идем на спектакль, а потом танцевать. И раньше бывало так, что сон кажется жизнью, но сейчас такое ощущение, что это настоящая такая параллельная реальность, осколок которой я могу ощущать, на которую могу прямо посмотреть. Если верить во множество вселенных, такая ведь где-то есть, а я не знаю, во что я верю. Хотела что-то про это написать, что я живу одну жизнь, а во сне живу другую, ту, которая никогда не случилась. Может, напишу, а может, нет, последнее время не даю себе таких обещаний.

Закончила наконец свой маленький игровой фильм, остались цвет и звук. Удивительно, конечно, как много сил мне потребовалось на 10-минутную штуку. Мне кажется, все пять серий сериала про цирк были легче, хотя тоже было непросто. Но в общем и целом док мне точно ближе — или док с элементами игрового. Или нужно в игровом уйти от реальности (это я надеюсь попробовать).

Кто-то мне сказал на днях, что время летит очень быстро. Вроде бы да, я уже год в Казахстане, уже два года идет война, но мне кажется, что время наоборот стало тягучим, медленным, как трясина. Наверно, потому что собственная жизнь кажется мне резко и вынужденно поставленной на паузу. Я все еще думаю, что выбраться можно только, если жизнь продолжать любить, но еще требуется немало сил, чтобы верить, что все-таки впереди — что-то получится, что будет дом и будет возможность снимать и передвигаться по миру как свободный человек. Что будут мелочи, например, что мы с Юрой будем еще выбирать полочки и кружки в икее (или в чем-то типа нее), будем просто ездить куда-то и просто жить. Вообще я поняла, что я скучаю в жизни по какой-то ерунде — полочки вот. Проговоришь это вслух, кажется, что ты дурачок, но мало ли, что кому из нас важно, что для каждого из нас составляет дом. Мой вот такой, раньше я это, наверно, даже не сформулировала бы, а теперь помню и вижу где-то в параллельной реальности.
Но наверно, все еще будет.

Как прекрасен русский мат я осознаю, в основном, когда пишу сценарии для России (в смысле для страны, а не для канала, слава богу). Материться в них нельзя, сейчас уже вообще совсем, то есть можно, конечно, что-то запикать, но тебе заранее говорят, обойдись-ка давай как-нибудь без мата. Дальше все зависит от того, о чем вы пишете. Например, с подростками сразу становится сложно. Или со строителями. Или с продавцами. Или с цирковыми. Словом, с увесистой такой частью русского народа. На помощь приходит универсальное русское слово «жопа», его пока можно. Но беда, когда редактор говорит, слушай, все классно, но жопы слишком много. Почисти.
И оказывается, что переписать и исправить сцены быстрее и проще, чем найти слову «жопа» достойный синоним, избегая мата. Я часами общаюсь сама с собой, пытаясь подобрать: «со мной сегодня произошел полный… пиздец», не подходит. «Кошмар» — это как-то очень… не говоримо. «У меня сейчас в жизни … полная жопа», нет, опять. Можно было бы употребить так же что угодно, если бы рядом можно было добавить «блять», но это тоже нельзя.

При этом все мы знаем, что в жизни русский мат в каждой отдельной общности людей абсолютно особенный, прекрасный, неповторимый, иногда почти музыка, я не шучу. В других языках такого после русского даже не хватает. И люди в твоих сценариях должны говорить как люди. Не хуйню же пишем в конце концов.

В общем, я чувствую себя не сценаристом, но каким-то канатоходцем, который пытается и писать хорошо, и чтоб все-таки когда-то это было снято. Иногда это полная жопа.

Моя первая игровая короткометражка, которую я так и не выпустила до сих пор (хотя сейчас думаю, что пора), называлась "Это лето никогда не пройдет" и была о пацане, который только закончил школу и проводит свое последнее дворовое лето с друзьями и девушкой, а параллельно, никому не рассказывая, идет в военкомат и собирается воевать.
Я ее снимала, опираясь на две вещи: первая — поселок Русиново, в котором я когда-то провела вместе с подростками и камерой чудесный месяц. Мы лазали по заброшкам, бегали от алкашей, играли в карты и футбол. Мы приехали снимать именно в этом месте, а реальные пацаны сыграли массовку в сцене с футболом.
Вторая — это пацан из Белгорода, Никита, который стал героем российской серии сериала про цирк. Никите тогда было 15, мне очень нравилась его внешность, я даже хотела притащить его сыграть в своем фильме в Подмосковье, но в итоге я нашла другого крутого парня, который, тем не менее, на Никиту был очень похож.
С реальным Никитой мы какое-то время после съемок еще переписывались, но постепенно перестали. Когда Белгород начали бомбить, я стала постоянно проверять его в соцсетях, а потом он добавил меня в свой канал в тг.
Недавно он написал там, что подал заявление на службу по контракту. Я дернулась написать — дурак? Не надо. Увидела, что то же ему пишут его знакомые, а он отвечает — уже все решил. Не написала.
Потом он выставил подписанный контракт.
Сегодня — фото, где на диване разложены вещи, на полу стоит сумка, он собирается. У меня в фильме была точно такая же сцена тайных сборов. Мама ничего не знает — ни у реального Никиты, ни у героя фильма.
Не знаю, что ему написать, что сказать, как остановить. Смотрю на это, и это не кино, ощущаю полную беспомощность и необратимость. Он уже подписал, он уже решил. Ему сейчас, кажется, только-только 18 лет.

Во всех фильмах женщины на грани нервного срыва, как правило, худые и красиво истощенные с каким-нибудь легким незаметным мейкапом в стиле притягательного страдания. Я, конечно, надеялась на такое, но если ты склонен к полноте, от стресса начинаешь полнеть, в одном и том же месте на лбу начинает выскакивать нервный прыщ, а со здоровьем в целом начинаются разные приколы, которые делают тебя ну абсолютно не притягательно страдающим. Так прошел и все еще идет мой последний месяц, в который влезло получение долгосрочной визы, большой, важный и сложный для меня проект, еще одна абсолютно невыносимая по итогу подработка, застрявшая на одном месте и не приносящая денег, какие-то проекты из прошлого, внезапно всплывшие вместе со своими начальниками со срочными просьбами «доделать прямо сейчас и бесплатно».

С горем пополам, просто потому, что вокруг теперь всегда какое-то горе, мы доделали цвет и звук нашего короткого метра — осталось показать его на общем показе в школе, а что с ним дальше делать, надо тоже как-то подумать отдельно. Но сам факт доведения этого фильма до конца — наверно, самая большая радость этого темного месяца. Сцена, которую мы с горящими жопами доснимали в конце декабря, была в итоге вырезана целиком, и я тем не менее не считаю, что все это было зря. Странным образом, досняв этот отрывок и пошурудив вместе с ним на монтаже, я в итоге пересобрала другие части фильма, и он сложился — но уже без досъема. Такой витиеватый (и недешевый) получился путь к финалу.

Неделю назад сдала свой сценарный проект и не сразу получила к нему правки — таким образом, у меня было пару дней, в которые я находила свободное время, чтобы погулять по местному ботсаду. Долго долго просто холила без всякой музыки, ни с кем не разговаривая, не помню даже, о чем думая, потом сидела и смотрела на небо — вспомнили тут недавно с таким же задолбавшимся другом, что есть у человека вообще такая опция: просто смотреть на небо. Было так хорошо и спокойно, что хотелось заплакать от того, как давно это чувство покоя забыто. Потом Алматы накрыли грозы и дожди, снова похолодало, а нам снова пришлось работать и разбираться с визой.

Жизнь слегка зависла в переходном периоде, который сам по себе становится невыносимым. Хотела сорваться и просто посмотреть Бухару, взяв работу с собой — но паспорт надолго застрял в посольстве. Хочется сменить какие-то краски в жизни хотя бы на время, вынырнуть, вдохнуть. Хотелось бы верить, что за поворотом и за визой какая-то новая классная жизнь — но мы реалисты, знаем, что будет сложно, может даже, сложнее. И все-таки это будет какой-то новый этап. Хочется дожить до него, не совсем растеряв нервные клетки.

Кажется, что у меня теперь несколько лиц, и я не знаю, какое настоящее. Вот появились люди, которые знают меня только такую, какой я была здесь, в Казахстане. А я здесь успела как-то только начать вдыхать жизнь, новых людей, друзей, пока снимала прошлым летом фильм, а потом все это оборвалось с убийством моего кота. И все это время я не даю этому горю просуществовать во мне нормально. Даже если говорю что-то людям об этом, я всегда пытаюсь преуменьшить: "понимаю, что это смешно сейчас звучит", "такая вот как бы странная ситуация" и т.д. Потому что кто в 2024 году как будто бы всерьез может страдать по самому крутому, родному и любимому рыжему коту, с которым планировал прожить долго и счастливо и который был как будто последним, что связывало с прошлой жизнью? Когда существуют войны, когда каждый день умирают люди, когда знакомые сидят в тюрьме ни за что. Нет, конечно, мне нельзя горевать.

Но когда так решаешь, есть последствия. Я почти совсем перестала общаться с людьми вживую — мне не хотелось и даже было невыносимо (иногда до сих пор) просто выйти с кем-то гулять, болтать, тем более тусить. У меня не было сил съездить загород и посмотреть красоты вокруг Алматы. Алматы прекрасный город. И здесь вокруг реально Швейцария, чего только не найдешь. Но я не могу его простить за боль, которую он мне принес. И это я тоже не могла говорить, ведь разве я могу сказать такое? Да, тут убили моего кота, но ведь мне дали тут жить, дали здесь остаться, пока я не знала, что вообще мне делать со своей жизнью. Я думала (и думаю сейчас, пока пишу), что за такое меня обязательно кто-то осудит.

Мы получили визу во Францию и готовимся уезжать. Для меня это важно, потому что из-за случившегося я чувствую, что мне необходима новая точка старта, такой перезапуск, и новая страна — каким бы это ни было стрессом, а он наверняка будет и немаленьким — это то, что мне нужно. Мне кажется, что я по крайней мере постараюсь позволить себе снова стать собой в мелочах, которые могут казаться неважными, но которые во многом делают из нас нас. Я снова смогу одеваться так, как мне нравится. Я снова смогу краситься, как мне нравится. Я найду друзей. Я буду с ними гулять и смеяться. Простые вещи.

Местные друзья, услышав это, говорят мне: да ты же просто такая по жизни, никогда из дома не выходишь, нигде это не поменяется. Меня это ужасно задевает, потому что я все еще тот человек, который в одиночку снял сериал про цирки, которого все называли "легким на подъем", потому что любой комфорт был не так важен, как возможность полететь куда-то и увидеть что-то, хоть прямо завтра. Я тот же человек, который и в прошлом году снимал в разных частях России фильмы, которые вышли без моего имени. И обо мне делают выводы на основании времени, в которое я пыталась просто засунуть свое горе поглубже и продолжить жить. И не могу ведь я каждому такому новому другу перечислять, какой я была до эмиграции? Это глупо. Люди придумали какой-то свой образ меня, а я хочу другой, но другого нет. И в целом — пожалуй, мне должно быть похуй, ведь я сама знаю, кто я. Но это непросто, когда ты внутренне чувствуешь себя уязвимым.

Последние пару недель, когда я наконец поняла, что закончилась борьба за визу, что у нас есть конкретный план и конкретные даты, я успокоилась и решила позволить себе быть просто человеком. У меня нет сил сейчас ничего доказывать ни кому-либо, ни главное, самой себе. Вещи, которые помогают мне чувствовать себя хорошо в этой турбулентности — это продолжать учить немецкий (при переезде во Францию, да), бегать, тренироваться, поправлять свое пострадавшее от стресса здоровье, правильно питаться и писать сценарии. Я всегда воспринимала свою работу сценариста не до конца всерьез по сравнению с режиссурой. Как будто если я не снимаю как режиссер — ничего и не происходит. На самом деле я ужасно люблю писать и я рада, что у меня до сих пор есть эта возможность, и мне за нее даже платят.

В моем новом сценарии есть все лучшее из "Джоя" и "Шелкового пути", что мне всегда хотелось как-то дорассказать. И там я могу сделать это еще чуть более волшебным, красивым и смешным. Наверно, этот мир, который сейчас получается постепенно создавать — то, что по-настоящему приносит мне радость и какое-то спокойствие. Очень рада, что он у меня появился.

Вспоминала сегодня, как год, кажется, назад читала у Оли Маркес о ее пути в ЗОЖ — что она когда-то стабильно закуривала сигаретку перед йогой и даже представить не могла, что получится по-другому. Я тогда была ровно таким же человеком — сигаретку я закуривала и перед йогой, и перед тренировкой, и перед бассейном. Мне кажется, я любила сигареты и спорт одинаковое время — начала и то и другое лет в 16 и очень долго мне казалось, что это канает вместе.
Я бы даже сказала так, что я не могла себе представить жизнь ни без одного, ни без другого. Мне повезло, я не люблю алкоголь и не пью от слова совсем, но сигарета — это одновременно кайф, спокойствие, идеальное дополнение как к хорошему дню, так и к плохому, помощь в том, чтобы думать, помощь в том, чтобы справиться со стрессом, а еще — это идеальный способ сходиться с людьми и чтобы с ними дружить, и чтобы их снимать.
При этом без спорта мне тоже всегда было тяжело. Во-первых, я со школы уже знала от всех вокруг, что со мной что-то не так, а именно — я полновата. В школе я справилась с этим просто перестав есть и похудев в супер короткие сроки на 20 кг, но мне повезло, и я из этого пике как-то спокойно вышла, уйдя в разные тренировки. Не скажу, что у меня здоровые отношения со своим телом — я реально страдаю, если, например, болею и не могу какое-то время заниматься спортом — потому что до ужаса боюсь поправиться. Объективно — у меня нормальное тело. Но я состою из множества дурацких образов, нахватанных по жизни там и сям — один из них, например, в том, что художник — это существо хрупкое, но сильное, что-то такое вот болезненно даже худое, но с мышцами — очень смешно, на самом деле.
И в тренировках, к сожалению, сколько бы я ни занималась, я всегда ощущала предел возможностей. Я не могу долго прыгать. Ненавижу бегать. У меня одышка и всегда мало сил. Я, конечно, думала, что курение тут виновато. Но думала не слишком активно.
В феврале врач сказала мне, что вообще-то хорошо бы бросить, потому что с таблетками, которые я принимаю, не совместимо курение. Я это давно знала, но тоже как-то не очень активно об этом думала. А тут подумала. И мне как-то очень остро захотелось перестать рисковать своим здоровьем, а заодно расширить предел своих возможностей, пока я молодая. Мне реально в один день просто надоело курить — я пыталась бросить до этого раз пять, и ничего не получалось. Но в тот раз я вышла от врача, выкинула пачку и реально бросила спустя 12 лет курения. Конечно, иногда я вспоминаю, как это приятно, сидя где-нибудь на уютной скамеечке, глядя на проходящих людей, покурить. Но мне не хочется сорваться. Это похоже просто на приятный сон посреди дня.
Спустя пару месяцев я начала бегать. И это оказалось для меня огромным открытием — лучшим лично для меня спортом в плане приведения своих мыслей в порядок. Ощущение, что я нашла классного помощника в том, чтобы вывозить свою психику в это время. Я начала бегать, потому что скоро переезд, я не знаю, что будет в новой стране, а хочется "взять с собой" спорт, которым я могу заниматься где угодно. Это получилось, и это успокоило, и даже больше. Это подарило новые силы.
Расскажи мне кто-нибудь несколько лет назад, что я брошу курить и буду бегать — я бы, наверно, смеялась. Но оказалось, такое вполне возможно — теперь я понимаю Олю Маркес. Ощущение, что я могу очень много всего в плане тела и спорта, чего не могла раньше. Все это хочется попробовать, и все это тоже путешествие (и возможность реальных путешествий в том числе) — а от этого очень хочется жить, и это абсолютно бесценный ресурс.

Когда ты эмигрант, не определившийся до конца с местом жительства, ты должен быть, скажем так, компактным — то есть в идеале не иметь много вещей. С каждым переездом ты отсекаешь от себя еще что-нибудь, постепенно двигаешь свои границы — да, и без этого вроде можно, а это платье я надевала всего раза три, лучше кому-нибудь отдам.

Но с некоторыми вещами связана память, и я не понимаю, что делать с ними. Например, из одежды: у меня есть индийский костюм, и я ни разу не надевала его вне Индии, но я его очень люблю. Есть вышиванка из Киева, которую подарила подруга из Украины, которую я не могу надеть, потому что мне стыдно, но и никогда не отдам. Есть корсет, который подарила мама лучшей подруги, и который я тоже до сих пор не смогла надеть — но я же надену, а еще он просто мне дорог! Есть свадебное платье и фата к нему, которую сделал любимый друг. Шляпа, которую подарили крутые люди в Бразилии и которую я чуть не потеряла, таская через все автобусы и самолеты в пути домой.

А еще есть памятные фигурки, портрет Вуди Аллена, который везде со мной уже, кажется, лет восемь. А книги, которым сложно найти замену — фотокниги, редкие издания, то, что кто-то дарил?
Я смотрю на это и думаю, что наверно, можно построить наш дом еще раз полностью заново. Наверно, можно от всего этого — или от многого — отказаться. Можно что-то отправить домой, в Россию, на странное бессрочное хранение нашим родителям. Но все-таки не могу решиться — мне хочется, чтобы в моем доме оставалась память вещей. Но я не знаю, когда у нас появится этот реальный Дом. Тот, в котором можно накопить фигурки и вещи. До этого еще точно придется поездить.
Так что я все свободное время смотрю теперь на вещи — и мысленно сортирую их по важности, отказываюсь от них, прощаюсь с чем-то. Завидую тем, кому это прощание дается легко! До эмиграции я никогда не думала, что у меня так много всего, и мне все то как будто реально зачем-то надо.

Интересное явление — агрессия от русскоязычных людей в соцсетях на абсолютно невинные вещи вроде поста о поиске квартиры в Париже. За всего пару дней я получила и залайканные другими пользователями советы вообще не ехать, пока не найдете квартиру, и сто сорок сообщений о том, что найти ее нам не удастся вообще никак, и вообще, что ничего хорошего нас не ждет во Франции, закончим бомжами под мостом, в Европе дорого и сложно, а у вас ни языка, ни гаранта, ни работы.

Примечательно, что все это делается с маленькими скобочками и полуулыбками, то есть в форме нежной пассивной агрессии. Друг написал мне поддерживающее сообщение, чтобы я не обращала на все это внимание, потому что ему при переезде знакомый тоже обещал жизнь под мостом и был просто послан нахуй. Удивительным образом новые эмигранты и в Париже, и в Берлине, и в других городах умудряются найти себе жилье, и что-то я ни одного под мостом не знаю — всем даже на кофе с круассаном раз в неделю минимум как-то хватает.

Ощущение, как в армии, какой-то дедовщины, что "старые" эмигранты пытаются ткнуть меня носом во что-то и "научить жизни". Смешно и грустно, честное слово — помоги или пройди мимо молча, никогда не пойму это странное человеческое поведение.

Не могу вспомнить, как я писала сценарии, когда жила в Москве. Я пишу уже лет 7 или 8, но это всегда было довольно естественным моим режимом, параллельно с которым всегда было что-то еще — игровое, док, театр. Я писала довольно легко, как мне кажется, мало страдала об этом по сравнению со всем другим своим творчеством. Мне это казалось моей неотъемлемой чертой, тем, что будет у меня всегда, и если в своей режиссуре я не уверена, то в том, что я хороший сценарист — ну более-менее да.

Как и многое, это постепенно изменилось в эмиграции, и я долго не могла понять почему. Почему мне стало так сложно и мучительно писать?
Ответов я нашла для себя два. Во-первых, сложнее, на самом деле, стало все. Вставать по утрам, готовить, мыть посуду, встречаться с людьми (часто — особенно), планировать будущее (невыносимо). Оказалось, что история о том, что дома и стены помогают, вполне себе реальна для меня. Я никогда об этом не думала, но мой дом в России давал мне огромное количество сил сам по себе — улицы, дома, друзья, незнакомые люди, с которыми я чувствую связь просто потому, что все мы отсюда. Да, думаю, со временем можно обнаружить эту связь и с людьми за рубежом. Но пока я не знаю как. В общем, все стало сложно — и писать тоже.

Во-вторых, я поняла, что самым тяжелым в вынужденной эмиграции для меня стало отсутствие впечатлений. Я думаю, это опасность, о которой, если бы мы знали заранее, мы бы что-то предприняли, но мы, к сожалению, пережили утрату и замкнулись в себе в итак чужом для нас пространстве. В итоге мне, опытному вору, стало неоткуда воровать. Раньше мои сцены состояли из фразочек и историй, которые я подслушала или которые подарили мне друзья, родители, родители друзей, бабушка в автобусе или мужик на рынке. Теперь я чувствую, что запас иссяк, а ничего нового я не собрала — неоткуда, не было внутренних сил на то, чтобы найти откуда. Какое-то время я ходила здесь в бассейн и воровала диалоги женщин в сауне — без шуток, это был мой единственный источник. К счастью для меня, там даже развернулась настоящая война между мужчинами, которые хотели захватить нашу сауну, и женщинами, которые кричали, что у них на мужчин аллергия. Но это другая история.

Все это — и моя вина и не моя вина. К сожалению, никто не учил меня правильной спонтанной эмиграции, поэтому я предпочитаю думать, что лажать допустимо. Ругать себя сейчас за замкнутость было бы последним делом.

Многие знакомые говорят, что вторая страна, в которую едешь уже более осознанно — помогает. Что там понемногу возвращается способность получать эти впечатления, что там вспоминаешь потихоньку себя и начинаешь наконец осознанно строить новую жизнь — да, тоже сложно. Но это другая сложность. Я очень надеюсь на это, и эмоции мои сейчас довольно детские: от эйфории и предвкушения нового до полнейшей паники: как, на какие деньги мы будем жить, какую найдем работу, вернемся ли в кино?
Но эйфория пока, к счастью, чаще. Лучше ехать, наверно, в этом состоянии.

Не могу подобрать красивых слов — я сегодня реально охуела от уровня какой-то личной шизы. Я приехала в Москву вчера вечером, а утром пошла работать в центр, параллельно делая всякие дела, за которыми приехала. Я сидела несколько часов на Курской, потом пошла пройтись через Покровку на Китай-город, на Маросейку, на Лубянку, на Чистые пруды. Как всегда летом Москва сияла, и я думала, какой же это красивый город, как я мгновенно ощущаю себя здесь на своем месте, как мне хочется идти-идти-идти по нему, не останавливаясь. Как будто я никогда не уезжала, как будто ничего не было.

Я зашла в новости и узнала о бомбежке больницы. Я охуела первый раз, причем кто-то рядом уже говорил в этот момент при мне, что сегодня день семьи, любви и верности. Блять, как спит этот человек, нажавший на кнопку? Он тоже гуляет, как я где-то, смеется с кем-то, ест, пьет, живет, он — человек?

Время шло к 18:30 — я поехала к суду. Знала, что встречу знакомых, мы поддержим друг друга. Абсолютно наивно — до сих пор! — я была уверена, что срок не дадут. Я думала так: год держали в СИЗО, ну сколько еще надо, чтобы запугать театралов? Все, показательное дело, все испугались, хватит, сейчас наконец отпустят. В зал пустили не всех — меня не пустили. Мы просто долго-долго стояли, а потом те, кого пустили, вышли, рыдая, и мы все поняли. Я спросила женщину рядом — вы знаете точный приговор? 6 и 6, сказала она. И я охуела, мне казалось, я ничего больше не слышу. В этом оцепенении все мы хлопали уезжающему автозаку. Я как-то дошла до дома. Я до сих пор не могу поверить. Я встретила там знакомую, и она сказала — нет-нет, иллюзий не было. Там не осталось ничего человеческого.
А я еще умудрялась думать, что осталось. Надеяться. Все равно хотелось надеяться, так сильно, что я прямо поверила, прямо была уверена — нет, нет, их точно отпустят.

Какая абсолютная всепоглощающая беспомощность, я не знаю, как с ней справиться, как с ней жить.

Живу пока в Москве у родителей в своей детской комнате. Как это всегда бывает, по вечерам роюсь в куче своих вещей из детства и юности. Нашла малюсенький блокнот, а там я в 17 или 18, видимо, решила записать свои мечты или цели, что-то такое. Такие вот:

Я хочу понять себя
Я хочу простить себя
Я хочу снова съездить в Орленок
Я хочу снять свой фильм
Я хочу чаще просто смотреть кино
Я хочу в поход
Я хочу в горы
Я хочу много и свободно путешествовать
Я хочу не бояться говорить людям, что люблю их
Я хочу хорошо фотографировать
Я хочу стать военкором
Я хочу поверить в себя
Я хочу шляпу
Я хочу кота, мопса, рыбку
Я хочу погладить лемура
Я хочу быть хорошим другом
Я хочу снимать доккино
Я хочу не бояться брать интервью
Я хочу тратить время с большей пользой, чем делаю это сейчас
Я хочу полюбить свою душу
Я хочу полюбить свое тело
Я хочу больше времени проводить с родителями
Я хочу жить одна
Я хочу знать наизусть много стихов
Я хочу научиться видеть созвездия
Я хочу не стесняться того, что я чего-то не знаю
Я хочу открыть свой кинотеатр
Я хочу познакомиться с Вуди Алленом
Я хочу целоваться под дождем
Я хочу причинять людям меньше боли
Я хочу меньше думать о себе, но лучше себя понимать

Почти уверена, что я записала тогда первое, что пришло в голову и собиралась вести этот список дальше, но тут же забила (делала так много раз с любыми дневниками и похожими вещами кроме этого тг). Но этот странный список меня все равно тронул — наверно, потому что многое так и осталось актуальным. Не помню, правда, зачем мне было открыть целый кинотеатр и шляпа — но пожалуй, не отказалась бы.

Вернулась из своего наполовину отпуска. В Москве меня немного штормило, зато на Алтае было абсолютно прекрасно. Мне даже показалось, что я всего перестала бояться и обо всем перестала переживать. Все нестрашно, все по плечу, главное вообще — не драматизировать.

До отъезда остался ровно месяц, а мы так и не придумали, где будем жить, не начали собирать вещи и вообще, кажется, не до конца сообразили, что нам скоро надо будет выйти из своего казахстанского дома насовсем, сесть в самолет и чего-то выстраивать заново. Но мы, видимо, как обычные творческие люди, активизируемся строго к дедлайну.

За пару недель до отъезда мне еще между делом исполнится 29 лет. Я как-то с удивлением подумала, что в сериале сейчас пишу 18-летнюю героиню, которую полностью ассоциирую с собой, а я то отскакала уже на 11 лет вперед. Гоняю в голове банальную мысль о том, что где-то после 22-25 с возрастом происходит странная вещь — цифры растут, а внутри ты все такой же, только очень удивленный, когда про этот возраст вспоминаешь. Но в общем, ладно, это мне еще даже не 30, оставлю эти рассуждения на следующий год.

Вообще не понимаю, честно говоря, больше, кто я и чего хочу делать — но как-то тоже без драмы, скорее даже с интересом. Меня полтора года адски пугала мысль, что себя надо как-то переизобрести заново, хотелось зацепиться за старое, а сейчас кажется — ну ладно, надо себя заново искать. Какие-то новые страны, новые города, новые люди. Посмотрим, что будет. Хочется, например, очень выучить все языки на свете — ужасно жалею, что не делала этого раньше, такое интересное занятие. Репетитор по немецкому показывала мне график самых счастливых профессий, среди них были германисты, например, и я как-то понимаю, почему — одержимо занимаешься какой-то культурой, языком, литературой страны, это, конечно, супер интересно. И каждый язык тебе открывает какой-то просто огромный мир по ощущениям.

Хорошо, что еще есть время успеть выучить хотя бы парочку языков точно. Подумала даже, может быть, и французский.. Но это, конечно, вряд ли.

Для меня это первая Олимпиада, которую можно смотреть в тиктоке через аккаунты спортсменов, которые просто тусят в олимпийской деревне. Это все выглядит очень по-домашнему, а у меня лично вызывает кучу приятных воспоминаний о работе в Сочи. Работа на Олимпиаде была, кажется, по сути, вообще моей первой работой в жизни.

Я тогда училась в Высшей школе экономики на факультете медиакоммуникаций, и к нам приехали OBS (Olympic broadcasting services). Они отобрали желающих работать на Олимпиаде на разных должностях — я написала, что хочу быть помощником оператора. Потом в течение недели надо было каждый день к семи утра приезжать на какой-то стадион в Химках — мне ехать было через всю Москву и дальше, но очень повезло иметь свойство никогда никуда не опаздывать — как потом выяснилось, это была часть отбора, всех опоздавших сразу же вычеркивали. Потом мы целыми днями «снимали» какие-то соревнования, уже не помню какие, и каждого учили делать то, что он должен. Я должна была мотать кабель за оператором (и эта простая задача, надо сказать, давалась мне нелегко). Потом уже в столовой в Сочи наш отборщик из Канады сказал, что я была мега плоха, но с таким большим энтузиазмом везде лезла, что он не смог меня не взять.

Неудача с кабелем мне не помешала, потому что когда я приехала на Олимпиаду, оказалось, что камеры все без проводов, так что я просто, не особо парясь, таскала за оператором батарейки. У каждого был свой оператор, у меня — добрый и очень смешной мужик Раян. Я работала на фигурном катании, и это, конечно, было невероятно круто. Я искренне болела за наших спортсменов, очень за всех переживала и забывала давать батарейки оператору. Стояла я обычно прямо у бортика в черном свитере, как все бродкастеры, теперь до сих пор всегда разглядываю этих незаметных людей.

Но самое крутое в Олимпиаде, конечно, было вне стадионов. Это был целый месяц праздника. Наши гостиницы были хреново построены, у моего друга затопило номер, а у меня была дыра в стене, но это нас абсолютно не волновало. Мы вообще не спали, с утра до ночи болтали с иностранцами со всего мира, пролезали на все мероприятия, даже на какие нельзя, собирали значки (каждый, кто был на Олимпиаде знает, что это очень важно. На ремешок своей аккредитации нужно собрать как можно больше разных классных значков, ими обмениваются, их продают, их разыскивают. Мой ремешок до сих пор висит у меня в комнате в Москве). Особенно помню, что была невероятно вкусная еда, просто мишлен. Еще я закрутила роман с индийцем из Америки, который оказался помолвлен и потом умолял меня не выставлять в фб совместные фотки. До сих пор друзья в фейсбуке, у него уже двое детей. Короче, это была очень яркая, очень насыщенная жизнь. И казалось, что мир невероятно фантастически открыт.

Потом я вернулась и еще и получила за это зарплату, что-то около 70 тысяч рублей, на которые поехала с подружками в Черногорию.
В общем, смотрю на олимпийскую деревню в Париже с ностальгией и легкой завистью и думаю, вдруг еще когда-нибудь удастся там поработать. Это все-таки ни с чем не сравнимая штука.

Мне показалось на днях, что только вплотную к отъезду в Париж я наконец до конца поняла, что происходит. Я имею в виду не переезд, а вообще все: что началась война, потом мобилизация, потом наш отъезд и все, что после. Весь период жизни в Казахстане в конечном итоге кажется мне моим личным затянувшимся шоком. Я только сейчас понимаю и принимаю, что мы уехали из России. Мне кажется, мой творческий тупик, мое молчание, мое отчаяние были во многом связаны с этим. Я жила в бесконечном сослагательном наклонении для всего на свете, как будто можно было бы еще как-то все вернуть назад и сделать так, чтобы всей цепи событий никогда не случилось.

Честно говоря, просто принять настоящее оказалось огромным облегчением. Дышать стало проще и кажется, что я могу справиться с разными трудностями, которые ждут, потому что я, как минимум, обеими ногами стою на земле, а не трачу большую часть времени на сожаление о том, что уже не вернется. Это оказалось для меня невозможно без психотерапии, поэтому всеми руками рекламирую этот способ, если вы ощущаете себя на полном дне. Мне кажется, что я прямо вылезла из какого-то колодца и с удивлением увидела, что снаружи все еще светит солнце.