Я увлеклась нейросетями. Это выросло из потребности выразить мое нынешнее состояние и мою память, то, что не поддается прямой работе с камерой. Я часто думаю, что возможно, совершаю ошибку, начиная рассказывать здесь почти обо всем, что я делаю, но с другой стороны, описывая процесс в дневнике, я лучше понимаю, что это не только фантазия, это путь, которым я решила сейчас пойти.

Моя память в эмиграции стала выкидывать странные штуки: мои сны и мои витания в облаках, когда, например, сидишь на балконе и просто куришь, вдруг стали выдавать мне, например, питерскую квартиру в Купчино, которая уже 17 лет стоит пустая, брошенная моей семьей в неизменном виде. Эта квартира давно меня завораживает, все эти годы ее никогда не сдавали, только очень редко там жила я, если работала в Петербурге, или родители, если приезжали отдохнуть на неделю. Однажды эту квартиру даже пытался грабить очень неудачливый вор — он залез со стороны окна, разбил стекло, пооткрывал ящики, но ничего не нашел, ведь ничего ценного там давно нет, только несколько моих детских фотографий, рисунков и собрание сочинений Ленина.

Почему-то я стала вспоминать, как холодными зимами я выходила оттуда с бабушкой в детский сад, а потом в школу, как шла по аллее из голых деревьев, что значили для меня все дома по пути, во что я мысленно играла сама с собой.

Следом за этим я могу вспомнить, как в марте 22го я с уверенностью говорила, что не уеду из своей страны — кому я это говорила, кому обещала, а потом — череда бесконечных коробок, странное время осени 22го и — отъезд.

Потом снова назад, мы спорим, работая 9 мая 22го вместе с другом-документалистом, стоит ли покидать страну, которая развязала войну, несмотря на то, что это твой дом, и я ужасно злюсь, мне кажется, что он не может меня понять, будучи сам гражданином другой страны (сейчас я ясно вижу, что он понимал это лучше меня).

И снова детство, в котором я никогда не могла представить все это. Пять трехчасовых кассет детской хроники, которую я никогда раньше не смотрела. И что сейчас, кто я сейчас — мне кажется, что я глубоко под водой, где темно и тихо. Про это ощущение я сделала свой маленький диплом на курсах по работе с migjourney, и оказалось, что это понятно очень многим. Удивительно, что наша группа состояла из уехавших украинцев и россиян, и мы как-то спокойно сошлись и смогли говорить обо всем, что чувствуем, это было для меня чудом.

Я ничего пока не монтирую, только брожу по своим собственным следам и думаю, как лучше к этому подступиться. Учусь работать с нейросетями, потому что сам процесс попытки вытащить из нее то, что я ищу, напоминает мне ощущение, когда я пытаюсь почетче что-то вспомнить. Память выдает разные сюрпризы, никогда не знаешь до конца, так ли все было на самом деле, нейросеть делает что-то похожее.

В Алматы в этом году до сих пор ни разу не было снега. От этого создается странное чувство как будто застывшего времени, в котором мне не слишком хорошо, но зато как-то более понятно — это совпадает с тем, что внутри.

Мне нравится, что внутри меня как будто зреет какая-то красивая идея по поводу этого всего. И всегда есть риск, что она так никогда и не родится до конца, но в моменте эти простые размышления о памяти и о памяти в кино дают мне силы.

С игровым короткометражным фильмом происходит, на самом деле, тоже довольно интересная вещь. Монтаж был для меня ужасно сложным путем, на котором я даже хотела слить всю работу и ответственность на кого-то другого. Мне казалось, что я где-то тотально пошла не туда, что кино получилось не похожим на меня, кроме того, там были какие-то глупые технические ошибки от неопытности. Рафкат я прислала всем четырем мастерам из киношколы и получила четыре абсолютно разных варианта перемонтажа от них. Настолько разных, чтоб вы понимали, что один говорил проходку сделать максимально короткой, другой — максимально длинной. Сверху мне еще прилетели комментарии оператора и под конец звукорежиссера. Я поняла, что сойду с ума, если буду слушать всех, и перемонтировала используя только отозвавшиеся у меня советы.

В итоге на совместном просмотре в школе мне сказали — ты молодец, фильм закончен, он произвел впечатление. Стоило бы радоваться, но я в это не поверила. Мне все еще казалось, что с фильмом что-то не так.

В какой-то момент я созванивалась с Разбежкиной, и она попросила его посмотреть. Я отнекивалась, но в итоге скинула, и МА вдруг увидела то и подсказала именно то, чего почему-то не смог подсказать никто раньше (и до чего я так и не дошла самостоятельно) — что в фильме пропущен шаг между жутким событием с героем и его реакцией. Где шаг, в котором мы понимаем, что с ним случилось это отчаяние, что он принял, на первый взгляд, детское, но на самом деле взрослое решение?

В итоге я придумала три небольшие новые сцены, которые делают этот шаг и кое-что задумала изменить еще в одной (переозвучить). Надо сказать, что запариться надо будет снова знатно — нужна вся команда, нужен снова художник по гриму, нужно заплатить туда и сюда, но если предыдущие какие-то советы по досъему вызывали у меня только раздражение, то этот наоборот вдохновляет. Я пытаюсь прописать сцены и уже горю их снимать, потому что я точно знаю, что они делают этот фильм больше и лучше. Пускай там останутся все сделанные мной ошибки, но сам факт того, что это понимание — чего не хватало — наконец спустя несколько месяцев случилось со мной, нереально важен и крут.

Короче, удивительная штука кино. Иногда мне кажется, все киношники живут абсолютно ебанутой жизнью, но зато это очень интересно.

Устроить себе в предновогоднюю неделю досъем фильма — это, я вам скажу, то еще удовольствие. Я сама посреди тысячи дедлайнов, все в команде тоже разрываются между проектами, а хочется только наконец повесить гирлянду, найти хоть какую хоть где елку, нарядить ее и смотреть что-то необременительное типа первого Гарри Поттера. Спасибо большое, конечно, всей группе фильма, которая не послала меня за такой прикол на три буквы, и вроде как тьфу-тьфу мы почти ко всему уже готовы.

Из великого, на этот раз мне понадобился травмпункт или любое довольно убитое (как обычно) клиникоподобное помещение. Найти его оказалось, конечно, непросто, но друзья-киношники скинули локацию, где они снимали летом. Локация была шикарная, что надо, еще и не загородом, а в центре, какой-то диспансер в подвале жилого дома. Контактов, правда, не оказалось, поэтому я и Юра в качестве моей моральной поддержки поехали сразу по адресу.

Подъездную дверь с надписью «Диспансер» никто не открывал, я наугад набрала на домофоне единицу, и она отворилась. Дальше все напоминало какой-то док Зайдля: внутри было пусто и тихо, окон нет, все зеленое и немного умирающее, мы пытались постучаться и войти в каждую дверь, но не слышали ни звука в ответ. Но кто-то же нам открыл?

Наконец одна из дверей открылась, и за ней мы увидели двух женщин в свитерах и брюках, одна из которых делала массаж другой (поверх свитера). Мы явно прервали таинство, но все же сказали, что нам бы с кем-то поговорить о съемках. Массажистка вяло махнула нам рукой и вяло сказала «уходите». Но навстречу нам из другой двери вышел очень активный и очень веселый мужик с чашечкой чай, которого приводило в восторг каждое наше слово: студенты! Кино! Ах студентики! Ах кино-кино! Он таки дал нам номер владельца. Надо сказать, я была уверена, что в этой пустой развалюхе нам дадут снимать, мы же даже заплатим.

Не тут то было. По телефону ответил очень пропитый тяжелый голос и сразу спросил: Алена, ты? На свою беду я сразу призналась, что я не Алена, а Даша. Дальше мужик довольно быстро меня послал, потому что какие-то прошлые киношники ему не понравились. Сказал, только если за очень большие деньги. Ну а это не для нас.

Дальше, конечно, была череда людей не отвечающих или отвечающих, но ничего не делающих или владелец пяти, по его словам клиник, у которого нет ни одной их фотографии (так и не прислал), пока я наконец не отрыла подходящую локацию в одной из местных групп. Завтра я еду договариваться туда и реально молю всех богов, чтобы нас не ждали новые препятствия.

Помимо этого пришлось провести дополнительный кастинг на пьяного мужика — среди писавших мне был мужик-мудрец, сказавший: пьяного сыграть несложно, сложно после ночной смены к детишкам на елку выйти. Но и с этим сегодня удалось справиться, из 15 потенциальных пьяных было выбрано пять, до кастинга дошли четыре, один оказался то, что надо.
Ну и конечно триста тысяч менее сложных, но энергозатратных забот, в том числе, конечно, нормально написанные и обдуманные сцены, которые еще предстоит раскадровать.

Все это с предновогодним упадком сил и уверенности в себе воспринимается, как абсолютно неподъемная ноша, которая в очередной раз, чудом, как будто потихоньку оказывается поднимаема.
По Границе все равно еще будет несколько доделок в январе, но зайти в новый год очень хочется со все-таки уже на 90 процентов готовым фильмом. Важно психологически да и по времени пора это кино заканчивать, в итоге я мучаюсь над ним, получается, уже где-то полгода.

Хочется загадать себе в новом году не доводить себя до износа, это реально тупо, нужно время на жизнь, друзей и веселье помимо кино — правда, я, кажется, и в прошлом году себе такого желала :)

Надя, которая делает подкаст Оки-Доки, сподвигла меня высказаться не текстом, а голосовым о 2023-м годе. Это, конечно, все равно текст, который я прочитала, потому что говорить сложнее, чем писать 🙃 но тем не менее, вот такие итоги и такое поздравление
Желаю всем в новом году не терять себя ❤️

Ощущала это весь последний год, но в эти «январские» особенно сильно — что жизнь невыносимо скоротечна. Лена Демидова, о которой и подумать было нельзя, что она уйдет так рано. Сегодня Лев Рубинштейн — я не могу сказать, что я его знала, один раз я выпила с ним водки в баре на Чистых прудах, когда училась на журфаке и, кажется, пришла на какую-то встречу Ольги Романовой. Но мне нравились его стихи и нравилось его лицо, оно было очень добрым (пока пишу это, сообщают, что он все-таки жив, дай бог).

Ощущение, что смерть стала вообще сильно ближе к нам, протянешь руку и дотронешься. От этого одновременно страшно, грустно и очень хочется жить, жить как-то по-настоящему, по душе и по мечте. Я это не раз уже говорила себе за прошедший год, но всегда случались какие-то «но»: но нужно заработать денег, но нужно продумать, но нужно то-се, в общем такие но, которые раньше меня не останавливали.
Мне кажется, я стала какой-то сильно другой, но еще не понимаю какой. Многое про себя больше не могу сформулировать с той уверенностью, что раньше.

Я мысленно объявила для себя этот год новым годом для путешествий. Начну с того, чтобы навестить родителей и друзей в Москве. А потом у меня много планов. Постараюсь обойтись в этот раз меньшим количеством разных «но» — потому что никогда не знаешь, что будет завтра и о чем будешь жалеть, что так и не сделал.

Лев Рубинштейн «Девять тезисов против уныния»

«Во-первых, уныние — это вообще один из смертных грехов. Причем это правило распространяется как на очень верующих, так и на не очень.

Во-вторых, мы обо всем помним и ничего не забываем. А память дана нам в том числе и в качестве парашюта. С ней мы не падаем, а лишь приземляемся.

В-третьих, не знаю, кто как, но я лично уверен в том, что история работает на нас. И ее хрен остановишь. Помешать, притормозить — да, можно. И ОНИ этим и занимаются. Причем из последних сил. Но остановить — нет, нельзя. Поможем истории. Кто чем может.

В-четвертых, надо почаще смотреть друг на друга. Вы только посмотрите, насколько мы все прекрасные. То есть я имею в виду «вы все прекрасные». Посмотрели? Хорошо. Дальше идти легче и веселее.

В-пятых, кто они вообще все такие? Кто они и кто мы. У них, конечно, есть дубины. И это, прямо скажем, аргумент. Но дубины в условиях полного отсутствия любви и разума имеют устойчивую тенденцию терять потенцию. А у нас есть мозги и сердца. Это товар долговечный.

В-шестых, мы не смирились. И не позволили проделать с собою то, что в психиатрии называется «вовлечением в бред». И это главное. А поэтому наше сопротивление обязательно будет искать и находить новые формы и жанры.

В-седьмых, я прочитал когда-то у Виктора Шкловского замечательное место: «И нужно не лезть в большую литературу, потому что большая литература окажется там, где мы будем спокойно стоять и настаивать, что это место самое важное». Это, понятное дело, касается не только литературы. Спокойно стоять и настаивать. Место ли здесь для уныния?

В-восьмых, жизнь, вообще-то говоря, прекрасна. Попробуйте-ка не согласиться!

В-девятых, вот прямо передо мной лежит открытая книжка. А в ней написано: «Самое главное — это найти наиболее адекватную форму сочувствия друг другу». Это моя, между прочим, книжка.

А я привык себе доверять».

2012 год

Сижу и пытаюсь выстрадать из себя новый игровой сериал — приоткрою завесу, про цирк. Да, тут у меня, конечно, без сюрпризов.

Вместо написания краткого содержания пытаюсь понять, почему это так сложно. Продюсерам кажется, что это должно быть для меня просто, и это неудивительно: я четыре года провела, работая с разными цирками практически без перерыва. Казалось бы, историй у меня накопилось столько, что только подставляй бумагу. В реальности же одна из самых больших проблем для меня при работе с игровым кино в том, что мне надо на довольно большой дистанции в самом начале (сценарий, препродакшен) вытаскивать энергию из себя, а это не всегда легко. Особенно в наше время, чувствую себя иногда так, будто дементоры все уже высосали. Истории есть, но я как будто вдруг теряю способность хорошо писать — очень странный эффект, нужно прямо ждать какое-то особое ощущенческое окно, чтобы текст получился (и уверенности в этом все равно не будет).

Любой реальный цирк вызывал у меня такое восхищение, еще когда я только видела его в первый раз, что я на этом ощущении могла проснимать весь фильм. Реально, это же удивительная штука — цирк, удивительные люди там живут, по всему миру они удивительны. Я раз за разом поэтому решаю, что док подходит мне больше — просто по формату, скажем так, обмена энергией с людьми. Но при этом раз за разом я все равно лезу в игровое, чтобы что-нибудь попробовать, что тоже, конечно, забавно.

А вообще я уже полторы недели в Москве и скоро вернусь в Алматы. Надо сказать, в этот раз мне тут настолько хорошо, что даже плохо (в смысле, хочется остаться, чувствую себя дома несмотря на то, что у меня тут дома фактически больше нет). Несмотря на свалившиеся одновременно несколько работ, пребываю в каком-то очень уравновешенном состоянии: не психую, не схожу с ума, не паникую. Успеваю гулять, оформлять какие-то документы, работать и по вечерам под семечки смотреть какие-то шоу с друзьями. Чувствую себя спокойной и счастливой — такого давно не было. Надеюсь, это такая перезагрузка, которую я смогу увезти с собой в Алматы и продолжить жить в таком формате.

Еще надеюсь, что краткое содержание я все-таки допишу, иначе, конечно, будет обидно. Удивительно, что переносишь документальных героев на бумагу — клоун Валера-тощий и клоун Валера-толстый, например — и кажется, что так не бывает. А я то видела, бывает еще и как.

В этом абсолютно сумасшедшем и нестабильном мире очень успокаивает наблюдать за тем, что такое любовь. В декабре мы забрали кошку, которую знакомые нашли в подъезде дома в нашем же районе. Кошка была маленькая и совершенно черная, как уголек. Мы не знали, правильное это решение или нет, потому что боль от потери Хомы не прошла (я для себя поняла, что, наверно, никогда не пройдет, просто притупится под грузом жизни), но я очень хотела кого-то любить, чувствовала, что это может помочь. Кошке оказалось 7 месяцев, мы назвали ее Кнопа за смешное вечно удивленное лицо, которое подразумевало смешное имя.

Кнопа первые несколько дней просто спала и пряталась под диваном, особо не давала себя гладить или брать на руки — не царапалась, но ерзала, всем видом давала понять, что это ей не подходит. Мы решили, что она не очень тактильная, бывает, все равно она очень хорошая. Но вот прошло уже где-то полтора месяца, и Кнопа постепенно освоилась и, видимо, поверила нам — не выгоняют, игрушек море, еда есть, уютно, хорошо. Она стала мурчать и позволять себя гладить, а сейчас, когда я вернулась из Москвы, даже стала сама залезать на коленки при первом удобном случае.

Не знаю, к чему я это, но эта простая вещь делает мою повседневную непонятную жизнь, где все время надо что-то решать и преодолевать, сильно лучше. Мы просто любим кошку, кошка любит нас. Очень хорошо.

Ничего не хочется говорить уже кроме того, что хотелось бы, чтобы хотя бы смерть (ведь умер прежде всего человек) научила нас быть более чуткими друг к другу. Больно от того, что люди на одной стороне, переживающие одно горе, учат друг друга, как правильно горевать и учат зачастую криками и оскорблениями. Каждый переживает как может и как умеет. Хорошо бы только не с помощью гнева, уничтожающего все вокруг себя.

Ничего для меня не было сегодня ценнее, чем посмотреть в глаза другим людям, которые в Алматы пришли к консульству и принесли цветы. Молча посмотреть друг на друга — это уже значит, ты не один, это уже много.

Я все равно верю и все равно надеюсь, что после мрака будет свет, хотя делать это с каждым днем тяжелее. Уверена, что мы должны жить и должны пытаться радоваться этой жизни, и это заявление тоже у многих, наверно, вызвало бы отторжение, но я верю, что именно через умение любить жизнь мы можем делать хоть что-то, даже посреди мрака.

Вчера я ничего не понимала, сегодня хочу плакать, так же было, когда началась война. Но завтра я хочу жить, и верить, и продолжать надеяться. Этого у меня никто отнять не может.

И помнить — и не сдаваться.

В нынешней жизни у меня случаются странные «провалы», я их стала воспринимать, как провалы в параллельную реальность. Вчера мы сидели с друзьями, с которыми познакомились здесь, обсуждали, кто из нас куда поедет дальше, и я думала — все они из Москвы и из Питера, в Москве я жила, в Петербурге работала иногда по месяцу и даже больше. И мы все ходили по одним улицам. Может быть, вообще мы когда-то видели друг друга, просто не знали. Стояли напротив на дорожном переходе. Сидели в одном кафе. Ждали на одной станции метро. Но встретились в итоге именно в Алматы и именно при таких обстоятельствах. Наверно, так можно думать о любом человеке в своей жизни до вашей встречи, но почему-то я думаю так только о людях, встреченных после эмиграции. Наверно, потому что мы все встретились уже после точки невозврата, я никогда не узнаю их, например, до войны. А я точно вижу, что все кого я знала до, так или иначе стали другими — внешне и внутренне никого это не оставило прежним.

Еще я думаю о себе. Иногда мне снится, что я иду по Москве, сейчас, в 2024м, а войны никогда не случилось. Я пишу сценарии, собираюсь в экспедицию снимать очередной свой док про цыган, мы с лучшей подругой вечером идем на спектакль, а потом танцевать. И раньше бывало так, что сон кажется жизнью, но сейчас такое ощущение, что это настоящая такая параллельная реальность, осколок которой я могу ощущать, на которую могу прямо посмотреть. Если верить во множество вселенных, такая ведь где-то есть, а я не знаю, во что я верю. Хотела что-то про это написать, что я живу одну жизнь, а во сне живу другую, ту, которая никогда не случилась. Может, напишу, а может, нет, последнее время не даю себе таких обещаний.

Закончила наконец свой маленький игровой фильм, остались цвет и звук. Удивительно, конечно, как много сил мне потребовалось на 10-минутную штуку. Мне кажется, все пять серий сериала про цирк были легче, хотя тоже было непросто. Но в общем и целом док мне точно ближе — или док с элементами игрового. Или нужно в игровом уйти от реальности (это я надеюсь попробовать).

Кто-то мне сказал на днях, что время летит очень быстро. Вроде бы да, я уже год в Казахстане, уже два года идет война, но мне кажется, что время наоборот стало тягучим, медленным, как трясина. Наверно, потому что собственная жизнь кажется мне резко и вынужденно поставленной на паузу. Я все еще думаю, что выбраться можно только, если жизнь продолжать любить, но еще требуется немало сил, чтобы верить, что все-таки впереди — что-то получится, что будет дом и будет возможность снимать и передвигаться по миру как свободный человек. Что будут мелочи, например, что мы с Юрой будем еще выбирать полочки и кружки в икее (или в чем-то типа нее), будем просто ездить куда-то и просто жить. Вообще я поняла, что я скучаю в жизни по какой-то ерунде — полочки вот. Проговоришь это вслух, кажется, что ты дурачок, но мало ли, что кому из нас важно, что для каждого из нас составляет дом. Мой вот такой, раньше я это, наверно, даже не сформулировала бы, а теперь помню и вижу где-то в параллельной реальности.
Но наверно, все еще будет.

Как прекрасен русский мат я осознаю, в основном, когда пишу сценарии для России (в смысле для страны, а не для канала, слава богу). Материться в них нельзя, сейчас уже вообще совсем, то есть можно, конечно, что-то запикать, но тебе заранее говорят, обойдись-ка давай как-нибудь без мата. Дальше все зависит от того, о чем вы пишете. Например, с подростками сразу становится сложно. Или со строителями. Или с продавцами. Или с цирковыми. Словом, с увесистой такой частью русского народа. На помощь приходит универсальное русское слово «жопа», его пока можно. Но беда, когда редактор говорит, слушай, все классно, но жопы слишком много. Почисти.
И оказывается, что переписать и исправить сцены быстрее и проще, чем найти слову «жопа» достойный синоним, избегая мата. Я часами общаюсь сама с собой, пытаясь подобрать: «со мной сегодня произошел полный… пиздец», не подходит. «Кошмар» — это как-то очень… не говоримо. «У меня сейчас в жизни … полная жопа», нет, опять. Можно было бы употребить так же что угодно, если бы рядом можно было добавить «блять», но это тоже нельзя.

При этом все мы знаем, что в жизни русский мат в каждой отдельной общности людей абсолютно особенный, прекрасный, неповторимый, иногда почти музыка, я не шучу. В других языках такого после русского даже не хватает. И люди в твоих сценариях должны говорить как люди. Не хуйню же пишем в конце концов.

В общем, я чувствую себя не сценаристом, но каким-то канатоходцем, который пытается и писать хорошо, и чтоб все-таки когда-то это было снято. Иногда это полная жопа.

Моя первая игровая короткометражка, которую я так и не выпустила до сих пор (хотя сейчас думаю, что пора), называлась "Это лето никогда не пройдет" и была о пацане, который только закончил школу и проводит свое последнее дворовое лето с друзьями и девушкой, а параллельно, никому не рассказывая, идет в военкомат и собирается воевать.
Я ее снимала, опираясь на две вещи: первая — поселок Русиново, в котором я когда-то провела вместе с подростками и камерой чудесный месяц. Мы лазали по заброшкам, бегали от алкашей, играли в карты и футбол. Мы приехали снимать именно в этом месте, а реальные пацаны сыграли массовку в сцене с футболом.
Вторая — это пацан из Белгорода, Никита, который стал героем российской серии сериала про цирк. Никите тогда было 15, мне очень нравилась его внешность, я даже хотела притащить его сыграть в своем фильме в Подмосковье, но в итоге я нашла другого крутого парня, который, тем не менее, на Никиту был очень похож.
С реальным Никитой мы какое-то время после съемок еще переписывались, но постепенно перестали. Когда Белгород начали бомбить, я стала постоянно проверять его в соцсетях, а потом он добавил меня в свой канал в тг.
Недавно он написал там, что подал заявление на службу по контракту. Я дернулась написать — дурак? Не надо. Увидела, что то же ему пишут его знакомые, а он отвечает — уже все решил. Не написала.
Потом он выставил подписанный контракт.
Сегодня — фото, где на диване разложены вещи, на полу стоит сумка, он собирается. У меня в фильме была точно такая же сцена тайных сборов. Мама ничего не знает — ни у реального Никиты, ни у героя фильма.
Не знаю, что ему написать, что сказать, как остановить. Смотрю на это, и это не кино, ощущаю полную беспомощность и необратимость. Он уже подписал, он уже решил. Ему сейчас, кажется, только-только 18 лет.

Во всех фильмах женщины на грани нервного срыва, как правило, худые и красиво истощенные с каким-нибудь легким незаметным мейкапом в стиле притягательного страдания. Я, конечно, надеялась на такое, но если ты склонен к полноте, от стресса начинаешь полнеть, в одном и том же месте на лбу начинает выскакивать нервный прыщ, а со здоровьем в целом начинаются разные приколы, которые делают тебя ну абсолютно не притягательно страдающим. Так прошел и все еще идет мой последний месяц, в который влезло получение долгосрочной визы, большой, важный и сложный для меня проект, еще одна абсолютно невыносимая по итогу подработка, застрявшая на одном месте и не приносящая денег, какие-то проекты из прошлого, внезапно всплывшие вместе со своими начальниками со срочными просьбами «доделать прямо сейчас и бесплатно».

С горем пополам, просто потому, что вокруг теперь всегда какое-то горе, мы доделали цвет и звук нашего короткого метра — осталось показать его на общем показе в школе, а что с ним дальше делать, надо тоже как-то подумать отдельно. Но сам факт доведения этого фильма до конца — наверно, самая большая радость этого темного месяца. Сцена, которую мы с горящими жопами доснимали в конце декабря, была в итоге вырезана целиком, и я тем не менее не считаю, что все это было зря. Странным образом, досняв этот отрывок и пошурудив вместе с ним на монтаже, я в итоге пересобрала другие части фильма, и он сложился — но уже без досъема. Такой витиеватый (и недешевый) получился путь к финалу.

Неделю назад сдала свой сценарный проект и не сразу получила к нему правки — таким образом, у меня было пару дней, в которые я находила свободное время, чтобы погулять по местному ботсаду. Долго долго просто холила без всякой музыки, ни с кем не разговаривая, не помню даже, о чем думая, потом сидела и смотрела на небо — вспомнили тут недавно с таким же задолбавшимся другом, что есть у человека вообще такая опция: просто смотреть на небо. Было так хорошо и спокойно, что хотелось заплакать от того, как давно это чувство покоя забыто. Потом Алматы накрыли грозы и дожди, снова похолодало, а нам снова пришлось работать и разбираться с визой.

Жизнь слегка зависла в переходном периоде, который сам по себе становится невыносимым. Хотела сорваться и просто посмотреть Бухару, взяв работу с собой — но паспорт надолго застрял в посольстве. Хочется сменить какие-то краски в жизни хотя бы на время, вынырнуть, вдохнуть. Хотелось бы верить, что за поворотом и за визой какая-то новая классная жизнь — но мы реалисты, знаем, что будет сложно, может даже, сложнее. И все-таки это будет какой-то новый этап. Хочется дожить до него, не совсем растеряв нервные клетки.

Кажется, что у меня теперь несколько лиц, и я не знаю, какое настоящее. Вот появились люди, которые знают меня только такую, какой я была здесь, в Казахстане. А я здесь успела как-то только начать вдыхать жизнь, новых людей, друзей, пока снимала прошлым летом фильм, а потом все это оборвалось с убийством моего кота. И все это время я не даю этому горю просуществовать во мне нормально. Даже если говорю что-то людям об этом, я всегда пытаюсь преуменьшить: "понимаю, что это смешно сейчас звучит", "такая вот как бы странная ситуация" и т.д. Потому что кто в 2024 году как будто бы всерьез может страдать по самому крутому, родному и любимому рыжему коту, с которым планировал прожить долго и счастливо и который был как будто последним, что связывало с прошлой жизнью? Когда существуют войны, когда каждый день умирают люди, когда знакомые сидят в тюрьме ни за что. Нет, конечно, мне нельзя горевать.

Но когда так решаешь, есть последствия. Я почти совсем перестала общаться с людьми вживую — мне не хотелось и даже было невыносимо (иногда до сих пор) просто выйти с кем-то гулять, болтать, тем более тусить. У меня не было сил съездить загород и посмотреть красоты вокруг Алматы. Алматы прекрасный город. И здесь вокруг реально Швейцария, чего только не найдешь. Но я не могу его простить за боль, которую он мне принес. И это я тоже не могла говорить, ведь разве я могу сказать такое? Да, тут убили моего кота, но ведь мне дали тут жить, дали здесь остаться, пока я не знала, что вообще мне делать со своей жизнью. Я думала (и думаю сейчас, пока пишу), что за такое меня обязательно кто-то осудит.

Мы получили визу во Францию и готовимся уезжать. Для меня это важно, потому что из-за случившегося я чувствую, что мне необходима новая точка старта, такой перезапуск, и новая страна — каким бы это ни было стрессом, а он наверняка будет и немаленьким — это то, что мне нужно. Мне кажется, что я по крайней мере постараюсь позволить себе снова стать собой в мелочах, которые могут казаться неважными, но которые во многом делают из нас нас. Я снова смогу одеваться так, как мне нравится. Я снова смогу краситься, как мне нравится. Я найду друзей. Я буду с ними гулять и смеяться. Простые вещи.

Местные друзья, услышав это, говорят мне: да ты же просто такая по жизни, никогда из дома не выходишь, нигде это не поменяется. Меня это ужасно задевает, потому что я все еще тот человек, который в одиночку снял сериал про цирки, которого все называли "легким на подъем", потому что любой комфорт был не так важен, как возможность полететь куда-то и увидеть что-то, хоть прямо завтра. Я тот же человек, который и в прошлом году снимал в разных частях России фильмы, которые вышли без моего имени. И обо мне делают выводы на основании времени, в которое я пыталась просто засунуть свое горе поглубже и продолжить жить. И не могу ведь я каждому такому новому другу перечислять, какой я была до эмиграции? Это глупо. Люди придумали какой-то свой образ меня, а я хочу другой, но другого нет. И в целом — пожалуй, мне должно быть похуй, ведь я сама знаю, кто я. Но это непросто, когда ты внутренне чувствуешь себя уязвимым.

Последние пару недель, когда я наконец поняла, что закончилась борьба за визу, что у нас есть конкретный план и конкретные даты, я успокоилась и решила позволить себе быть просто человеком. У меня нет сил сейчас ничего доказывать ни кому-либо, ни главное, самой себе. Вещи, которые помогают мне чувствовать себя хорошо в этой турбулентности — это продолжать учить немецкий (при переезде во Францию, да), бегать, тренироваться, поправлять свое пострадавшее от стресса здоровье, правильно питаться и писать сценарии. Я всегда воспринимала свою работу сценариста не до конца всерьез по сравнению с режиссурой. Как будто если я не снимаю как режиссер — ничего и не происходит. На самом деле я ужасно люблю писать и я рада, что у меня до сих пор есть эта возможность, и мне за нее даже платят.