Я в Москве.
Сейчас пытаюсь понять, как вышло так, что я не ожидала того, что будет — из каждого утюга люди по всему миру кричат теперь о том, что невозможно было все это не предвидеть. Сначала войну, потом — мобилизацию. Мы читали книги о тех, кто до последнего не уезжал из страны век назад и не могли понять, чего они ждут? Теперь мне это ясно на уровне души, хотя я до сих пор не могу это сформулировать в словах.
Вместо того, чтобы паковать коробки и пытаться устроить жизнь в другой стране, мы сначала завели улиток, потом я притащила домой с Алтая котенка. Мы пожили таким составом ровно три дня, и все рухнуло. Все последние дни моя жизнь состояла из помощи друзьям с отъездом и бессонных ночей, когда мы ждали пройдет ли каждый из них границу.
Когда все прошли, на секунду получилось выдохнуть, но только на секунду. Как они устроятся там? Что с жильем и работой? Куда поедем мы с Юрой в конечном итоге, когда я тоже смогу уехать через три месяца? Сойдемся ли мы с друзьями, которые, я знаю точно, были бы мне друзьями всю жизнь, снова в одной стране или всех нас навсегда раскидает по миру?
Если после начала войны, что-то еще спасало, какая-то работа помогала продолжать жить, рутина, попытки сохранять свое психическое и физическое здоровье, то теперь и это как будто не работает. Все застыло и заново потеряло смысл. Но вера в то, что все это как-то еще возможно исправить все еще не исчезает — хотя казалось бы, куда хуже. Боюсь только, что теперь эта вера только мешает — чтобы начать что-то новое в новой стране, нужно перестать с надеждой оглядываться назад. Да, может быть, когда-нибудь — но не сейчас. Сейчас нужно строить все заново.

Мама Леоники сказала, что коты — это утешители, когда я сомневалась, готова ли я тащить домой через полстраны полюбившегося мне рыжего котенка. Это оказалось правдой — кот одновременно и затормозил мой отъезд из страны и помог справиться с обрушившимся одиночеством, которое, наверно, испытывают сейчас все — и те, кто уехал и те, кто остался. Ценность каждой детали старой жизни выросла во сто крат — каждый хороший день, каждая встреча с друзьями, каждые сложности в работе. Мы, вероятно, переживаем травму, которая навсегда оставит на всех нас свой след — но мы живы, мои друзья живы, и я жива. Мало что другое имеет сейчас такое значение.

несмотря ни на что мы пытаемся работать

Собрались с Дашей писать наш сериал, открыли заметки посерийника, планы на вторую серию невероятны

Перечитываем и плачем

Все эти дни меня поражает, что, если я правильно все понимаю, русские люди сами задрали, стоя на границе, цены за то, чтобы сесть в машину, купить велосипед и, конечно, встроиться ночью без очереди поближе к кпп. Суммы, которые звучат с Верхнего Ларса, какие-то совершенно космические. Понятно, что многие там наверняка и так просто помогают друг другу чем могут — но все равно, как так? Я помню, когда в Москве были теракты в метро, таксисты тоже задирали цены по максимуму, и это казалось каким-то совершенно нечеловеческим актом.

Ощущение, что вся страна горит под ногами.

Совершенно великая Мельникова снова у Гордеевой. Я снимала ее весной, сидела у нее дома на подоконнике часами, как ее кот, и записывала звонки — и с одной стороны и с другой, страшные, панические, отчаянные. Потом мы ходили кормить бездомных кошек. Их там жило под домом целое семейство.
Тогда я не всегда понимала Валентину, когда она вдруг начинала кричать на жен и матерей в каком-то исступлении — ну что же вы не спрятали его в подвал, не увезли, не сделали хоть что-то? Чего вы боитесь больше, чем смерти сына/мужа/брата — да уж лучше тюрьма. Я думала, нельзя так говорить с ними, ведь люди в ужасе. Но сейчас мне хочется кричать, как она. Почему вы шлете своих детей в военкоматы, отправляете на верную смерть? Как это возможно? Как получается с улыбкой махать им в окно уезжающего автобуса, прижимая к себе вашего ребенка? Ведь они все погибнут, разве может еще хоть кто-то этого не понимать?
На столе у Валентины всегда лежали распечатанные переписки, которые я перебирала. В одной из них женщина спрашивала, как бы скорее получить компенсацию? Старший сын погиб, но еще троих надо поднимать, что поделать, нужны деньги.
Я тогда после этого письма звонила Разбежкиной со слезами прямо из двора Валентины, потому что я не могла понять, какие деньги вообще могут иметь значение. Я вообще не знаю ни свою страну, ни свой народ. Почему? Почему они молчат? Почему вся эта смерть продолжается так покорно?
В какой-то момент я перестала снимать. Нужно было заняться игровым, выгорела после цирка, была депрессия. На самом деле было тупо очень тяжело и непонятно, что я снимаю и зачем, нужно ли фиксировать все это отчаяние — всегда было сложно снимать что-то, что происходит вот прямо сейчас. Хотелось дать себе дистанцию, но дистанция так и не случилась.

https://www.youtube.com/watch?v=OWoChmyeWX0

Архангельский

Из-за нового диктатора Путина драю квартиру, с которой вынуждена срочно съехать, под лекции о становлении старого-доброго нациста Гитлера.
Все от маленького роста, обид и нереализованного большого эго, ну что ж такое.

Надежный способ

В карельском селе Шёлтозеро не смогли никого мобилизовать, потому что мужики просто ушли в леса за клюквой, пишет Baza.

По данным издания, местные чинуши связывают провал мобилизации с началом сезона сбора клюквы.

«Чиновники утверждают, что как раз в это время жители уходят за ягодами в заброшенные деревни и охотничьи домики где-то в лесах. При этом администрация не знает, где именно сейчас находятся мужчины» - отмечает издание.

Москва похожа на тяжелый неприятный сон, который никак не кончается, при этом реального спокойного сна нет — долго не могу заснуть, потом вижу дикие яркие сны, просыпаюсь в 7 утра и весь день продолжаю как сомнамбула.
Хочется помогать по мелочам — перевезти чьи-то вещи, собрать посылку, забрать и передать, все это дает какой-то смысл какому-то конкретному дню.
Котенок откуда-то прыгнул и повредил лапу, я испугалась, мы бегали к ветеринару. Не сломал, только вывихнул, но временно посажен под арест в переноске.

Созванивалась с продюсером, чтобы просто познакомиться на будущее. Он отвечает за комедии, поэтому мы весело шутили, что если доживем, то поработаем, дай бог не радиоактивным пеплом и что его не заберут по повестке. Кто-то, говорит, уже стучал на днях в дверь, он с ребенком спрятался под одеяло и сказал ему, что это монстр, и надо сделать вид, что их нет дома. Ребенок поверил, сидели тихо, монстр ушел.

Я живу в квартире, где мы всегда собирались нашей компанией, где встречали новый год и дни рождения, где обсуждали все на свете. Я живу среди кучи пакетов с вещами всех друзей, которые уже уехали, и которые некуда и незачем разбирать.

Я пишу пилот по старой идее, где над двумя женщинами вдруг нависает судьба, с которой они ничего не могут сделать. Их жизнь должна этой судьбе подчиниться, но есть ли у них выбор и могут ли они сражаться за другую жизнь, я не знаю. Пишу в каком-то ощущении, что эта история ждала этого времени. Как будто что-то в ней стало понятнее мне самой (раньше я никогда не могла расписать ее дальше заявки). Надеюсь, что это не самообман, и что-то из этого выйдет. Но в любом случае это очень не дает мне сойти с ума. Такое время, что хочется именно писать — об этом меня тоже сегодня спросил тот продюсер, почему сейчас не док, не игровая режиссура, а сценарии? Хер его знает, честно говоря. Прошлый год научил меня, что иногда бывает здорово тупо спросить себя — а что именно ты хочешь делать сейчас, и вот я хочу писать сценарии.

В конце месяца будет показ бразильской серии на Послании к Человеку. Наконец, удивительно, это будет, удивительно, как это стало не вовремя, но все равно хочется. Какие-то осколки прежней жизни.

Вокруг одни женщины, это смешно и странно, но хорошо, что мои женщины такие крутые. Без них было бы действительно тошно, а так — живем.
Не верится (и поверится ли когда-то), что я могу уехать навсегда.

Очень круто, на мой взгляд, сделанная работа — по-моему, ровно то, что неусыпно ищут российские продюсеры под загадочным словосочетанием «русский нетфликс». Причем не в формате видео, а в формате подкаста, который нередко для таких расследований-интервью подходит больше — нам не так уж обязательно видеть режиссерскую реконструкцию событий, даже интереснее достроить ее в своем воображении. Дополнительные материалы, фото и скриншоты переписок можно посмотреть при желании на сайте проекта.

Мы слышим записи телефонных разговоров с жертвами и с самими насильниками — и второе, как всегда, интереснее (простите, если кого оскорблю этим), в данном случае потому, что можно прямо прочувствовать, что такое для каждого отдельного персонажа врать — для кого-то это нервный смех с шутками, для кого-то бесконечное слово «значит…», для кого-то угрозы и судебный иск без лишних слов.

Мне бы, наверно, хотелось обойтись здесь без морализаторства автора ближе к концу по поводу ситуации (мы и сами можем сделать все выводы), но большой вопрос, существует ли на самом деле непредвзятая журналистика, если это не короткие строчки новостных лент — автор расследования вовлечен в него, как режиссер в документальное кино, поэтому априори имеет какую-то точку зрения на вопрос — другое дело, профессионально ли так явно транслировать ее, я не знаю.

Но после подкаста я зашла почитать комментарии к выпуску — это мое любимое занятие — и из них можно было бы сделать отдельный выпуск. Что важно, и мужчины и женщины — нет там такой уж четкой границы, мужчин чуть больше, но и женщин хватает — с невероятной яростью начали отбивать заслуженных преподавателей и ставить их слова выше слов достаточно многочисленных жертв. А еще очень долго дискутировали — а что если учитель встретил в школьнице любовь своей жизни? А с какого возраста все-таки можно? А ведь Джульете и Татьяне Лариной было, кажется, 15.

Может, иногда морализаторство и допустимо, если обществу так сложно работать с темой.

Я не исключаю в этих случаях возможность оговора, но она, мне кажется, резко снижается, когда мы имеем дело с большим количеством девушек, которые при этом даже готовы назвать свои имена.

Важная штука в плане разговора о границах с детьми — вот что вообще самое главное, наверно, в этом подкасте. Я только послушав его, вспомнила и пересмотрела свои очень мутные первые отношения, которые случились у меня, когда мне было 13 лет. Я встретилась с парнем из интернета, ему тогда было 18, он стал водить меня в кино, но не чтобы смотреть кино, а чтобы лапать меня за грудь и лезть в трусы — мне не очень это нравилось, но я думала, совершенно искренне, что так и должно быть, наверно, особо то мне никто не рассказывал. Потом он позвал меня к себе, но меня спасла природная трусость — подружка сказала, что если потерять девственность раньше срока, может быть гормональный сбой, и сильно растолстеешь. Я тогда уже боялась толстеть больше всего на свете, поэтому стала сливаться с приглашений домой.
Парень ожидаемо исчез, а я вырезала на руке циркулем слово LOVE, после чего мама, увидев это, не разговаривала со мной неделю.
И да, в момент всех этих липких поцелуев в подворотне мне казалось, конечно, что он самый самый чудесный. И никто ни к чему меня не принуждал. Никакой травмы со мной от этого не случилось, по крайней мере, я ее не ощущаю, но тем не менее, наверно, знай я чуть больше о том, что такое границы в отношениях и вообще — и что в целом, я могу говорить нет — наверно, это было бы здорово.

https://uchenitsy.libolibo.me/

Есть такой проект в инстаграме о снах людей после начала войны. Я прислала свой в августе. То что снилось мне, произошло теперь со многими людьми в Украине, и это каждый день теперь не дает мне спать.
Странно или нет, но когда мне снилось это, я толком не знала, что такое дроны на войне — я видела их как дроны с камерой, которыми мы снимаем фильмы.
Недавно думала, что я стала разбираться в стольких вещах, о которых знала мало и могла бы узнать нескоро если узнать вообще — какое бывает по разновидности ядерное оружие, есть ли в моем доме бомбоубежище, что такое альтернативная служба и как не сесть в тюрьму за повестку, какие города ближе всего к границе Казахстана и как называются пункты пересечения границ, Верхний Ларс, апостили, справка о несудимости, курс тенге к рублю, как репатриироваться в Израиль, сколько стоят коробки на почте и как быстро отправить их в другую страну, что такое когда боишься стука в дверь, что такое реальное зло.

Мужик на улице наорал на нас с Леоникой, когда мы просто шли мимо — че блять?
Ничего, хочется блять просто жить.

Отметила про себя банальную вещь, что больше всего спасает любой кипиш, хотя от него же одновременно бесишься и устаешь.

Сценарий пишется трудно — у Рикке тоже, она говорит, гороскопически полная жопа, так что оно и понятно. Вчера я давила две сцены второго драфта целый день, а по ощущениям разгружала вагоны. Правильно мой дед из Приморско-Ахтарска говорил, не пойму, что это за работа такая клац-клац на компьютере вся семья, нет бы стены шпаклевать.

Взялась за простую подработку, снять подкаст. Во-первых, поняла, что как оператор не брала камеру в руки с весны, что всегда сказывается. Такое же ощущение у меня было на большом теннисе, когда возвращаешься после лета — вроде вот она ракетка, как бить знаю, но как будто что-то не работает в теле, а работать начинает ко второму занятию. Во-вторых, вспомнила про то, что съемка на час — это никогда не час. Это сгонять за светом, это все поставить и настроить, это все собрать и снова отвезти свет в прокат, короче, это полдня и очень мало денег, но домой я вернулась довольная, что я «побегала», сказала бы, по-московски посуетилась, потому что возле сценария я уже стала походить на рыбу-каплю.

Ну и конечно после этого сценарий тоже показался не такой адской задачей. Смена деятельности на день — а иногда и тупо отдых, но для меня сейчас это не работает, потому что я как сумасшедшая начинаю читать все новости (кстати, в этом тоже плюс беготни — не доставать телефон не по делу) — удивительно действенное все-таки лекарство от тупика.

Атмосферы Москвы, октябрь 2022. Тащим с Леоникой коробки вещей друзей, пупырчатую бумагу для упаковки техники. На своем этаже впечатываемся при выходе из лифта в груду коробок, пакетов, велосипед и двух мужчин — ой, говорят, и мы — ой. Смеемся, обмениваемся фразами, что похоже мы в одинаковом настроении. Мы уходим собирать свои посылки, они — таскать свои коробки.

"Послание к человеку" оставило у меня смешанные чувства — спустя два дня могу сказать, что наверно все равно больше теплые, чем наоборот. Много чего в эти два дня произошло как-то просто со мной лично.

Почти все время провела с Разбежкиной, которую нежно люблю — много ели то в армянском ресторане, то в японском, изучили все на шведском столе в отеле. Не могу даже как-то вспомнить о чем мы в основном говорили — обо всем и ни о чем важном, вспоминали путь сериалов, злились, радовались, обсуждали, что впереди — хотя это, конечно, занятие сейчас довольно туманное.

"Шелковый путь" смотрели хорошо, было достаточно много людей, чего не ожидалось в 12 утра в дождливом Питере. Поняла, как я благодарна лично Ане Гудковой и Ване Голомовзюку, что эта премьера на фестивале состоялась — единственный шанс увидеть, как смотрят люди и узнать, что все-таки, кажется, получилось, что интересно, что захватывает, что весь этот путь все равно был не зря, несмотря на точку, в которой мы теперь оказались.

Печальнее всего был круглый стол о будущем дока на платформах — впервые видела представителей этих самых платформ, которые казались совершенно глухими к тому, что им пытались объяснить. Мне кажется, я не видела их в зале на просмотре — то есть им и не было особо интересно, что там за авторский док привезли посмотреть, а уж тем более рисковать, вкладывать в него деньги и запускать. Я еще с МШНК очень хотела быть среди крутой команды тех, кто будет создавать и развивать игровое и документальное кино в России — сколько хватит сил и таланта — и по сей день умудрялась верить, что это возможно, что с людьми из индустрии можно построить какой-то диалог. Оказалось, что этих людей можно пересчитать по пальцам, да и они скоро покинут Россию.

Вечером того же дня посмотрела свой единственный на фестивале фильм — "Поверни свое тело к солнцу" Алены ван дер Хорст — историю о советском солдате, попавшем в плен во время Второй Мировой и потом отправившемся на 14 лет в ГУЛАГ как предатель Родины. Фильм собран из ожившей хроники, в которой дочь главного героя пытается разглядеть и понять отца, который, к счастью, оставил всем нам и свои дневники — "я предал Родину или Родина предала меня?" Почему-то именно на этом фильме я точно поняла наконец — не умом, а сердцем — что я уезжаю, что все это происходит взаправду. После этого последние полдня в Питере я провела в странном состоянии — смотрела на него, как на родной город, в котором я родилась и который так и не смогла или не успела полюбить. Где-то тут останется моя квартира, моя детская комната, трамвай от Купчино до центра, школа во дворе, небольшая горка, с которой катались с папой на санках.

Многие за эти два дня при мне были заметно ранены словами, вокруг было какое-то запредельное количество интриг и конфликтов, в которые не хочу вдаваться подробно. Поняла простую истину о том, что всем людям нужно, чтобы им говорили "спасибо", всем важно быть услышанными и не стоит этих слов благодарности и любви жалеть и прятать — сейчас они нужны как никогда. Грустно и глупо было, что все сейчас ссорятся, когда, кажется, нужно только по-хорошему быть рядом — все мы так или иначе на одной стороне и все мы неизвестно когда еще встретимся.

Очень мощная хроника событий, от которой просто волосы встают дыбом. Про Норд-Ост читаешь каждый год — и один этот эпизод уже никогда нельзя будет простить, а сколько смертей последовало дальше.

Одно из самых странных ощущений во всей этой истории двухгодичной работы с продакшеном над доксериалом заключается в том, что ты много, очень много работаешь и автоматически думаешь, что остальные так же много и честно работают, ведь все мы нацелены на классный результат. Поэтому когда случаются проебы, мелким червячком в тебе ползает мысль — наверно, это я не доделала, не досмотрела, поленилась, вряд ли ведь человек взял и положил болт на мою работу, вряд ли он взял и испортил ее. Вряд ли он взял и вырезал на посте сцену из финального монтажа, даже не сказав мне об этом. Ну не может быть.

Ну так вот — не будьте такими романтиками, как я, это кончается хреново для вашего же ментального здоровья. Люди ленятся и работают плохо. А потом еще имеют тенденцию за глаза переложить вину на вас же — ну вы же режиссер в конце концов. Особенно, видимо, в современной России — более радостные времена я застала, увы, только в школьные годы, так что имею дело с тем, что выросло.

Завтра еду в Ереван на Эхо Артдокфеста и собираю вещи для своих друзей, которые поселились рядом в Грузии и заедут их забрать.

Очень одновременно забавно и грустно все эти полтора месяца слушать о вещах, о том, что кому нужно и важно. У одного любимая вилка, а больше всего хочется получить свое постельное белье, у другого — черные джинсы, прям найди, пожалуйста, они очень качественные, а еще ежедневник с видом города, там важные записи. У кого-то — кроссовки, верхняя одежда, книги. Захвати, пожалуйста, Херцога, если влезет. А еще крем для тела, такой в зеленой баночке, не открытый.

А у меня остается такая гора полотенец, что можно открыть полотенечный магазин, куча специй от каждого (зачем мы все их забирали?), банка с какао на донышке, патчи, маски, книги, книги, книги (у нас много одинаковых книг), старая терка, ворох батареек, одежда, одежда, одежда (все не влезет), чьи-то духи, чья-то водка, чьи-то пакеты с воспоминаниями — билетами, аккредитациями, значками (и у меня такой есть).

Как будто к каждому из друзей у меня теперь есть портрет из его вещей. Их было так много, что негде было пройти в этой квартире, но их уносили, вывозили, отправляли через сдэк — и их все еще много, но они исчезают. Так, помню, за пару дней до отъезда Юры мы зашли в Галерею на Аэропорту, и я поняла, что исчезли какие-то магазины, пространство стало пустее. И я представила, вот, а потом исчезнут люди, а потом исчезнут их вещи. Ощущение, что я буду идти в один прекрасный день, и исчезнет мой дом (в каком-то смысле — так и будет).

Жизнь обросла большим количеством перелетов, и у меня не было времени ничего записывать. Вообще все чаще мне хочется завести бумажный дневник, который я буду вести ежедневно, но эта идея раз за разом терпит крах, а жаль, потому что запомнить все, что происходит сейчас, совершенно невозможно.

Слетала на один день на съемку в Омск, идею мне предложили, и я поехала скорее, чтобы подзаработать, но внезапно влюбилась и согласилась снять фильм. Рассказывать о нем слишком подробно я пока не могу, хотя все равно как всегда что-то, наверно, буду, да и мой инстаграм все рассказывает за меня. Влюбиться надо было довольно сильно, чтобы перекроить свои планы об окончательном отъезде, но у меня было чувство, что там происходит какое-то очень мое кино, что не так уж часто случается, чтобы от этого чувства можно было просто отмахнуться. В общем, я ввязалась в новую авантюру и, по-честному, чувствовала себя очень довольной этим.

В Москву я заехала на день и уехала в Ереван на Эхо Артдокфеста — там я тоже как-то не ждала чего-то особенного, а случился вдруг лучший фестиваль в моей не такой обширной истории. Во-первых, я встретилась с Никитой, и мы гуляли все пять дней, как будто ничего и не произошло, и мы не живем теперь в разных странах, не зная когда увидимся. Во-вторых, наши организаторы оказались офигенными людьми, которые умудрились даже отверткой вскрыть вход в заброшенный телескоп и отвлекать экскурсовода, чтобы мы туда влезли — уровень понимания интересов документалистов 10/10. Еще было много народу, много русской эмиграции, хорошей, с которой мне было тепло и интересно, с которыми хотелось остаться подольше. А в предпоследней день мы с одной из организаторов Мариной бросили куртки и пошли танцевать, и это было, наверно, самым классным. Я очень люблю танцевать, но в последнее время, очевидно, не было для этого никакого правильного момента, и я не позволяла себе танцевать даже наедине с собой. Было чувство, что мое тело, которое все сжалось и задеревенело еще после 24го февраля и заново после 21 сентября (даты, наверно, выжжены в голове на всю жизнь), наконец позволило себе движение и радость. Было важно и то, что я знала, что рядом так же танцуют люди, у которых тоже разрушилась жизнь — в том числе девушка, родившаяся в Украине, много эмигрантов, которые не знают не то что, что через неделю, но что вообще будет завтра. Мы танцевали и смеялись, это был лучший день за все последние месяцы.

Уезжать дико не хотелось, но было ощущение, что я просто мельком посмотрела, что жизнь есть, люди живут, люди придумывают, местные жители принимают их, у них что-то получается — и спасибо, что дали мне это увидеть, это было очень важно.

В Москву я заехала на три часа, схватила наших улиток, посадила их в контейнер с салатом и успешно через два самолета транспортировала в Казахстан к Юре. Туда уже приехали наши вещи, мои платья, от которых я отвыкла — в Москве я оставила себе джинсы и несколько свитеров и футболок. Остался кот, жесткие диски, еще какие-то вещи по мелочи — и наша жизнь переедет в другую страну.

Но я пока снова в аэропорту и лечу в Омск, чтобы что-то снять. Получился такой тур по близким — в Москве успела увидеть Диму, в Ереване Никиту, в Алматы — Юру и Максима. Стараюсь быть благодарной сейчас даже за короткие встречи, хотя и не всегда получается справиться с эмоциями. Понятно, что впереди ничего простого, но я надеюсь, что мы все еще не раз встретимся.