Забавно, но самая крепкая дружба у меня сложилась тут с буддистом Алилу, который приехал пару дней назад и заселился в наш дом. Алилу вырос во Франции, но его родители из Алжира, а сам он оставил Париж в 20 лет и с тех пор путешествует и изучает свою религию. Мы как-то легко нашли общий язык на этом ощущении дороги, он рассказал мне интересные вещи о буддизме — я никогда, например, не слышала о walking meditation — когда рано утром ты выходишь и делаешь шаг и вдох, шаг и выдох, и все твое сознание в этом шаге и этом вдохе — и когда ты учишься этому хорошо, ты можешь даже идти в магазин, медитируя, и ничто не нарушит твой покой.

Его увлекла моя идея с азанами, он тоже искал для себя форму, но не для фильма, а для танца. Теперь он хочет танцевать пять раз в день под эти призывы к молитве.

Вчера у меня тоже была магическая ночь — я снимала закрытие лавочек и случайно встретила основательницу цирка, Пинар. Она была с человеком, которого здесь называют lord of the rings, которого я искала по городу весь день. Этому человеку нужно рассказать историю или свое ощущение о человеке, а он сделает для тебя кольцо. Мы пришли в его магазин к ночи, разлили по бумажным стаканам вино и долго говорили — я подумала, как странно, здесь люди говорят совсем иначе, и я начинаю говорить иначе. Я бы никогда не говорила так с русским человеком — даже не знаю толком почему. Здесь ты можешь назвать кого-то волком и придумать о нем сказку, и никто не удивится этому. Тебе расскажут историю в ответ, и вместе вы придумаете третью. Я сказала Алилу, что завидую этому мышлению, но он ответил, что если я замечаю и понимаю его, значит смогу научиться и думать и говорить так же.

Потом человек из кафе сверху стал поливать улицу шлангом, а властелин колец включил музыку, и Пинар потащила меня танцевать под водой. Более свободно я не двигалась никогда — я как-то вдруг сбросила с себя и напряжение, и жару, и усталость, и кстати впервые потом в этом городе смогла крепко уснуть.

Я не снимала все это — и это был вполне осознанный выбор, не из-за страха или неуверенности, как это часто бывает. Я просто невероятно хотела прожить это, передвинуть какую-то внутреннюю границу. Мне стало легче — я думаю это тоже важно. Люди здесь все время спрашивали меня — почему ты такая уставшая? И мне было стыдно, как будто я и правда слишком быстро устаю, а уставший человек не умеет наслаждаться, жить и, конечно, снимать. Я хотела перестать быть такой уставшей — пока, кажется, что у меня чуть-чуть получилось.

Это была адская по нагрузке неделя. Мы ехали 15 часов по горам до Самсуна, все дико вымотались, а на следующий день встали в 6 утра, чтобы поехать в лагерь мигрантов из Ирака, чьи дети работают на ореховых плантациях. Я думала, я видела максимальную радость цирку уже в Мардине, когда был небольшой фестиваль для детей из курдского поселения, но тут — было что-то неописуемое. Казалось, правда, что дети могут нас разорвать от счастья, причем я целиком входила в число жертв. Камеру таскали, тыкали, микрофон постоянно пытались оторвать или просто ударить. Со мной все пытались поговорить и вообще я там была главной диковинкой — сирийцы, турки, иракцы, все это они видели много раз, но русская — вот это чудо.

В первый день я прилипла к одной из женщин — она была пожилой и очень красивой, с татуировкой под нижней губой, и носила белокурого ребенка на руках. Я сфотографировала их, используя весь известный мне набор турецких слов, а она позвала меня пить чай в свою палатку. Я снимала исподтишка и открыто, это не всегда получалось. Ребенок кидал мне в спину мячики. Мне дали какую-то сладкую твердую лепешку. Через два дня эта женщина почему-то снова поймала меня и, говоря на арабском, расцеловала в обе щеки несколько раз — я была такой довольной, хотя ничего не поняла.

Другая семья открыто предложила мне выйти замуж за их сына, тоже поила чаем и приговаривала, что я очень, очень чок гузаль. Я бегала за цирковыми, которые пошли о чем-то говорить с местными, и через них мне удавалось снимать. Опять, конечно, смысл всего этого выяснится только при переводе, но надеюсь, что он там есть.

Потом этот график стал обычным — рано утром в лагерь, поздно вечером назад. Мы ели два раза в день, все ходили с синяками под глазами, и в среду-четверг откровенно умирали — мы лежали на траве, а дети скакали на нас, их это вполне устраивало.

Вчера это закончилось. Цирк отыграл последний фестиваль, к этому моменту у каждого из нас появились любимчики. У меня, например, девочка Ясмин, кудрявая и молчаливая, она никогда не улыбалась, а это так странно, когда снимаешь ребенка, а он не улыбается тебе в ответ. В итоге оказалось, что ее радует только сенсорный экран камеры — она начинала смеяться, просто водя по нему пальцем. Конечно, я каждый раз нервничала, когда камеру пытались забрать и потыкать, но Ясмин я доверяла — она просто водила пальцем, иногда пыталась закрыть экран и этого ей было вполне достаточно.

Я не очень сентиментальная (хотя, может, вру себе), но когда дети обнимали меня вчера ночью, мне хотелось плакать. Я забрала три орешка, орехи эти там везде, те самые, которые мы потом едим в Нутелле и других продуктах Ферреро. Эти дети ТАК хотели просто играть, я никогда такого не видела.

Сегодня у нас выходной, завтра тоже. В том числе у меня — я не снимаю сегодня, в целом, потому, что ничего не происходит, на пляже я уже снимала, а именно туда мы собираемся сегодня. Хочу просто поплавать и не бояться за камеру, брошенную на берегу. Материала туча, но многого из того, что я хотела, нет по разным причинам. Поэтому я, конечно, как всегда начала сильно нервничать, сложится ли все это? Достаточно ли этого? Достаточно ли я сделала?

За эту неделю по-настоящему подружилась с командой. Несмотря на разные языки мы смеялись и грустили вместе — по многим я буду скучать.

Завтра ночью я возвращаюсь в Мардин. Еще немного потом — и обратно в Москву. Это приключение тоже подходит к концу, но я грущу по-хорошему, я устала и готова вернуться — но рада, что это было.

Ясмин

Мардин принял меня тепло и даже слишком насыщенно — в первый день я собиралась просто забрать свое кольцо у мастера и отправиться спать, потому что две бессонные ночи — было уже слишком. Но мастера не было на месте весь день, а его сосед сказочник позвал меня к себе домой на какое-то загадочное мероприятие. В итоге там я сняла какую-то еще одну его сказку и долго смотрела, как турки играют в мафию, которая у них не с мафией, а почему-то с вампирами — но суть та же. Думала, что вырублюсь прямо на месте, но к поздней ночи доползла до дома, и даже жара не помешала мне уснуть.

На следующий день лениво добралась до мастера колец и все-таки забрала свое, но тоже неожиданно зависла и в итоге говорила с этим мастером целый день. Мимо проходил и присел мой друг буддист Алилео, потом присел и сказочник и так мы и просидели до темноты. Накупили фруктов, овощей и сыра и снова отправились домой.

Я решила, все, хватит, иду снимать рассвет, и честно ждала пяти утра, чтобы вылезти наружу. Вышла — и была облаяна огромной агрессивной стаей бездомных собак, которая преследовала меня обратно до дома, куда я старалась идти спокойно, но на самом деле вся тряслась. Еле открыла дверь и тряслась еще час — словом, рассвет я не сняла. Выяснила утром, что то же самое случилось с Алилео, который хотел танцевать на рассвете, и теперь мы думаем набрать больших палок и попробовать обороняться вдвоем.

Мастер колец обещал найти мне осла — это уже смешно, осталось 6 дней, я даже не жду такой удачи, но надежда умирает последней. Я должна бы переживать, но я мысленно уже слишком расслабилась для этого, что не очень хорошо, потому что осел то мне как бы нужен.

Но в целом ужасно приятно просто быть в Мардине, уже не имея расписания цирка, идти, сидеть, пить чай, крутить самокрутки, прикидывать, где сегодня вкусно поесть. Если бы не жара — но даже и с жарой я безумно влюблена в этот город.

Моя соседка, приехавшая сюда волонтером месяц назад, в итоге отклонила все варианты другой работы, нашла себе дом и собирается остаться здесь навсегда. К такому я, конечно, была бы не готова, но отдаленно вполне могу ее понять.

Мне снится Мардин. Снится ночная махалля, по которой бегают дети, застывшие камни и двери со звездами. Снится инжир, который я по пути срывала с деревьев и полуразрушенная стена, с которой я наблюдала за мужчиной, гоняющим голубей. Снится иногда наяву, когда я просто иду по дождливой Москве — как там сейчас, неужели там сейчас тоже проходит время, тоже кто-то куда-то идет, работают лавочки, мои друзья заняты своей прекрасной ежедневной работой — один делает резные деревья, другой — кольца и кулоны, третий вырезает на стекле древнюю богиню Месопотамии. Правда ли существует этот город? Правда ли я там была? Я помню время азанов по минутам и знаю, как оно сдвигается с движением дней.

Через пять дней я снова уеду, далеко, так далеко, как я никогда еще не бывала. Волнуюсь о мелочах — чтобы пропустили через границу, чтобы не потеряла чемодан за две пересадки, чтобы как всегда нашла симку, обменный пункт, автобус, чтобы не исчез герой. Думаю только о начале — доехать, дойти, найти. Потом все проще — потом надо заниматься тем, что умеешь и как умеешь. Я делаю все не без косяков, но всегда знаю, что делаю искренне. И в Белгороде, и в Узбекистане, и в Турции я любила — одной любви недостаточно, но без нее невозможно совсем.

Я была так сосредоточена на решении всяких вопросов с подготовкой, что даже не посмотрела на карте, куда приземлюсь в итоге — оказалось, прямо на побережье океана. На карте маленький город и огромная, необъятная масса воды, через которую мне лететь, на которую потом смотреть. А дальше куда-то — я даже еще не знаю куда, герой не сказал мне до сих пор наш конечный пункт. У него оранжевая машина, и он уже выучил несколько русских слов, а я — несколько португальских. Его зовут Роджерио, и он одиночка, а я вроде как тоже. Он колесит по бразильским деревням, а я по маленьким циркам. Я жду встречи с ним как встречи с другом, хотя я никогда раньше его не видела и совсем его не знаю.

Это будет четвертая серия. Половина проекта. Рано думать о его конце, но мне думать об этом уже страшно. В последние дни в Мардине я встретила венесуэльца, который путешествует уже около 15 лет, и мы с ним поболтали о том, что если ты уже начал ездить по миру, то сложно остановиться. Это кайф похлеще любого, какой я знаю. Стресс, работа, сомнения — все это есть в полной мере, но в конце концов я все это забываю, а помню только ночные улицы махалля, застывшие камни, двери со звездами, мужчину с голубями, инжир и своих друзей. Я не хочу, чтобы это кончалось.

Прошла за это время все стадии: и радость, и счастье, и крутые кадры, и нервный срыв со слезами и ненависть и усталость. К десятому дню в Бразилии я наконец выровнялась и просто плыву по течению вместе с героем — мне непросто, у меня еще не было такого опыта, чтобы быть с героем 24/7, семь дней в неделю без всяких перерывов. Мы делим все, что найдем: каждый день новый ночлег и счастье, что кто-то нас накормил. По утрам мы очевидно бесим друг друга, потому что нам ужасно жарко и в душе только невыносимо ледяная вода. Мы уже сменили один штат на другой — Пернамбуку на Параибу, у нас ломалась машина, мы ненадолго встретили любовь. Изабелла плакала, что ей нужно отпустить Роджерио, он читал ей стихи, а она целовала его книги.

Не вижу пока финала для этой истории, но более-менее понимаю суть: дорога, диалоги с людьми, диалоги с людьми, шоу, дорога. Пока кажется так же, как казалось в России — что эта серия почему-то центральная, она — настоящий цирк, алмаз этого сериала. Я даже снимаю ее случайно ровно посередине. Я думала, такие романтики давно вымерли, я привыкла к более циничному цирку — это все-таки чаще всего про деньги, а здесь совсем не про деньги, их мы собираем впритык только на бензин и чтобы может разок перекусить по дороге.

По утрам традиционно хочется домой, хочется вообще иметь дом, а не садиться в машину и ехать неизвестно куда, где непонятно, что тебя ждет и как примут люди. Но пока у нас не было ни одного плохого случая — как будто нас всегда ждут. Я иногда собираю больше поклонников, чем Роджерио — люди не могут понять, что русская забыла в глуши в Бразилии, со мной фотографируются десятки детей, а я традиционно выгляжу как чмо, но понимаю, что это в данном случае вообще не имеет значения.

По вечерам все хорошо: смотрю на другую луну, здесь она растет не сбоку, а снизу, как улыбка. Жду, пока Роджерио соберет цирк обратно в машину. Еще сто лет буду скидывать материал — потом спать. Тут я наконец обрела способность спать в любом положении и любом месте при любой температуре. «Джой» вспоминать теперь даже смешно, это было практически пять звезд в отеле по сравнению с Бразилией.

Иногда просто пытаюсь понять, где я и зачем. У меня даже было дежавю на днях — в Бразилии! Говорят, это значит, что ты идешь правильной дорогой.

Самая выматывающая поездка и, наверно, пока самая удачная по съемкам (хотя никогда не берусь точно сказать до монтажа). Нет сил даже писать. У нас три выходных сейчас, потому что предыдущие пять дней мы жили в очень плохих условиях, то на улице, то в очень грязном закутке в шапито, то на одной маленькой кровати вдвоем с полчищем комаров. Я покрыта укусами с ног до головы, все лицо и руки, и они очень медленно заживают то ли от жары, то ли от усталости. Друг от друга мы тоже устали. Материала больше, чем из Турции и Узбекистана уже сейчас — но мы будем вместе еще одну неделю.

Я научилась вести примитивные разговоры на португальском — он все-таки гораздо проще, чем турецкий. Улицы и города меня уже не пугают, я все более-менее понимаю, хотя все для меня и странно. Из хорошего — каждый день можно пить дофига разного свежевыжатого сока из тропических фруктов или кокосовой воды, все это дико дешево. Из плохого — еда в этом регионе почти безвкусная и однообразная. Бобы, рис, бобы в подливе, кускус и очень мало овощей. Все обязательно посыпается порошком из касавы, фишку которого я вообще не могу понять. Роджерио хороший человек, но самовлюбленный, но вроде хороший, но с диким эго, я каждый день меняю отношение к нему по пять раз — и он ко мне тоже. Вообще мы во многом похожи, поэтому он меня часто бесит.

В свои выходные брожу по городу и левой рукой пытаюсь организовать себе коптер, а правой выбрать джинсовые шорты, чтобы люди перестали пялиться на мой наряд из юникло. Более неподходящую одежду для Бразилии сложно придумать. Хочу топик с открытым животом, еще хорошо бы африканские кудряхи, но это уже ладно, Бог не дал.

В последней деревне выступали очень напряженно, несколько раз он передумывал, снова решался, снова не решался и в итоге выступил. Не могу поверить до конца, что он может жить в таком режиме уже 20, как он говорит, месяцев — я совершенно мертвая спустя две с половиной недели, он по-моему тоже. Но сделаем вид, что я верю.

Забавно, что каждый раз, когда я устаю на съемках, я начинаю представлять «уют» монтажа и работы в Москве вообще. Вот я буду просыпаться, у меня есть кровать, у меня есть душ, Яндекс еда, буду с чашечкой кофе садиться и монтировать и писать сценарий и как же будет хорошо.
В реальности я буду умирать и ненавидеть себя за свои операторские способности, но это потом. Сейчас вижу только «уют» и, главное, возможность поспать спокойно.

Но может так и будет, Турция и Бразилия слились у меня в один сплошной марафон, между ними по сути не было времени отдохнуть. До следующих съемок у меня в этот раз будет два месяца — это уже что-то.

Осталось два дня с героем и шесть дней в Бразилии в целом. Позавчера у меня почему-то открылось 35-е дыхание, и я на все посмотрела так, как будто с одной стороны, только приехала, а с другой — мне многое здесь уже стало родным. Последние несколько дней мы стоим в одном городе, и даже без языка я чувствую себя здесь своей. Я буду скучать по этим людям, они подарили мне дом на другой стороне Земли. Мы каждый день просыпаемся, идем в местный бар, едим кускус с фасолью и долго сидим и шутим, потом едем куда-то выступать и возвращаемся назад. Почти каникулы.

Смотрю на звезды и не знаю, они здесь те же или другие? Сегодня видела родео — очень странная и довольно скучная штука, наверно, потому что оно маленькое, но тем не менее — очень много говорят и очень мало показывают. Из того, что показывают — ничего веселого, только несчастные быки, которые не понимают, что происходит.

Тепло и всегда играет какая-то музыка. Сегодня была ярмарка, я схватила первые попавшиеся шорты и майки, и мне все подошло. Весь город в восторге, чувствовала себя как в фильме, когда дурнушка вдруг преображается — все охали и ахали, а делов то было — переодеться наконец из юникло. На меня это, конечно, очень действует, я даже двигаюсь как-то иначе и чувствую себя намного лучше. Захотелось даже продлить это время — хотелось домой, домой, покоя и отдыха, а теперь — как всегда — хочется впитать все, что есть, вобрать в себя максимум этого северо-запада Бразилии, который мне повезло узнать. Я не видела и не увижу в этот раз ни Сан-Пауло, ни Рио-де-Жанейро, но я видела что-то другое, и это было прекрасно.

Роджерио и эта дорога принесли мне на самом деле невероятное количество подарков, и только сейчас я это понимаю.

Прекрасная и несчастная страна. У власти тоже идиот, насколько я поняла из разговоров с людьми — расист (в Бразилии!) и в буквальном смысле глупый человек. Меня это поражает, потому что вообще-то любой может быть бразильцем, белый, черный, смуглый, тут на улице за пять минут встретишь 35 вариантов, меня в том числе принимают за бразильянку, особенно в джинсовых шортах. Как можно здесь быть расистом? Я никогда не пойму этого ни в нашей стране, ни в любой другой.

В регионе, где мы были — жуткая бедность, люди в деревнях живут в маленьких-маленьких домах огромными семьями. Молодые стараются уехать в столицы — желательно в Сан-Паулу или Рио-де-Жанейро, в деревнях остаются старики и дети. Самая большая проблема — повальный алкоголизм и домашнее насилие. Я встретила в последнем городе мальчика, с которым как-то на языке жестов очень подружилась. Мне рассказали его историю: отец убил мать, а потом пришли другие люди и убили отца. У мальчика еще пять братьев и сестер. Они живут у дяди, но по факту всем на него плевать, и он в любое время суток слоняется по улице в порванной одежде.

Я ни разу не столкнулась, к большому счастью, ни с какой преступностью, но слышала огромное количество таких историй. Очень много убивают за женщин — не дай бог женщине при муже/парне потанцевать с другим — изобьют или убьют. Избивают вообще за что угодно — опять же во многом из-за алкоголя.

Вру, один раз видела просто пьяный конфликт, но он меня достаточно шокировал. Мы были на вечеринке в бассейне, все напились и, слово за слово, два парня о чем-то поругались, один схватил нож и пытался порезать другого. Их растащили, парень кусался, потом обрабатывали всех йодом. Мне сказали: «Добро пожаловать в Бразилию!» Задним числом, вполне могу представить такое и на пьянке в России, но все же — не видела.

Я вышла покурить и увидела плачущую женщину рядом, она о чем-то говорила по телефону. Я ничего не могла понять — мы из очень далеких стран, и у нас разные языки. Но я надеюсь, что с ней не случилось чего-то непоправимо страшного.

Большую часть времени я сижу у океана — мне ничего не хочется, я чувствую себя выжатой, как лимон, и мне нравится даже не купаться, а просто сидеть и долго смотреть на волны. Я представляю себе, куда уходит эта вода, все это огромное пространство. Скоро буду снова над ним лететь — домой.

Прекрасные люди, красивые и живые, танцующие, это наверно, мое самое любимое в бразильцах — поразительно танцующие. Яркие и свободные. Удивительно, как похожи наши страны и какие они при этом разные. Я как-то умудрилась даже найти здесь друзей. Они сказали — возвращайся с мужем и с друзьями, у нас есть дом, у тебя будет все, только приезжай.

Может быть, еще когда-нибудь.

После этой поездки почему-то чувствую себя повзрослевшей. Мне было много раз страшно, мне было много раз радостно.
Мне много раз сказали — как смело, что ты приехала одна в такую даль. Я всегда смущаюсь, потому что я знаю, что я просто ввязалась в эту историю, и уже не могу сдать назад, это для меня намного страшнее. Но я подумала сегодня, может, это и есть смелость, не минус, а плюс, что отказаться от идеи и все бросить для меня гораздо страшнее, чем одной полететь куда-то в Бразилию?

Мне важно делиться, важно везде, это какая-то внутренняя терапия, в том числе от страха — фотографии, посты в соцсетях. Но слышать, что я крутая или смелая я не люблю. Потому что я знаю, какое я ссыкло на самом деле. Вы бы видели, как я добираюсь тут в темноте до супермаркета — как уличная шуганная кошка. Но мне нужны сигареты — мой план бросить курить в этой поездке с треском провалился, несмотря на очень удачные, казалось бы, для этого условия. Здесь почти никто не курит и очень сложно найти сигареты (и они плохие). Но кто ищет, тот найдет.

Фоном я изучаю происходящий ресерч по Индии. И страшно ссыкую — каждая следующая поездка почему-то сложнее предыдущей. Там тоже будут тяжелые условия. Я пока совсем не понимаю, как я буду все это делать.

Надеюсь, что выплыву — кто-то все-таки хранит меня сверху, мне иногда так кажется.

Я все-таки во что-то верю — в каждой стране я нахожу церковь, и мне неважно, она православная, католическая или какая угодно. Но она почему-то нужна мне, как просто место, в котором я могу быть наедине с чем-то, во что верю и что не могу сформулировать. В Бразилии мне повезло найти ее в Патосе. У меня был самый тяжелый период за месяц, и я пришла на службу. Там кто-то просто играл на гитаре и пел. Там все иначе — гораздо свободнее, чем у нас, все ходят, болтают, поют. Я просто попросила о чем-то своем и немного посидела, слушая музыку — и мне стало лучше.

Здесь есть слово saudade — это такая тоска по тому, что ушло, ностальгия в каком-то смысле. Я чувствую это и о доме, и о друзьях, и о том, что здесь, и о том, что осталось в Турции и Узбекистане. О верблюде Чирчике и Никите. Я скучаю по всему и всем. Прощаться каждый раз и грустно и приятно одновременно — я лечу к тем, кого люблю. Но я улетаю от тех, кого возможно никогда в жизни больше не встречу.

Постепенно возвращаюсь в съемочный режим — я должна была улететь 15 января, но случилась масса накладок с этой поездкой и, можно сказать, полтора месяца мы только и пытались все наладить и исправить вместе с продакшеном. Очень сложно работать в большой системе, где каждый шаг требует письменного подтверждения, все бумажки должны пройти все инстанции, но обратная сторона — возможность снимать, я бы вряд ли в скором времени как-то смогла обеспечить сама себе такой проект. Не уверена, что это вообще возможно.

После возвращения из Бразилии я пыталась монтировать сразу две серии и одновременно что-то делать с игровым сериалом и в итоге выгорела так страшно, как никогда, никому не советую. Более-менее восстановилась я только когда отдала одну из серий на монтаж другу, а сама вообще перестала что-либо делать и — еще через нехилое количество времени — гнобить себя за это. Отдыхать нужно, чудес не бывает, выходные должны быть у всех. Короче, к новому году мне казалось, что я умру, но сейчас я уже вполне себе в силах двигаться дальше и даже сдала рафкат. Сериал продлен на год, я сняла 4 серии и должна снять еще 4. Из них я точно знаю о двух, еще две для меня как всегда загадка.

Бразилия стала лучшей — это было понятно в целом и до монтажа, но она вдруг понравилась и Разбежкиной, и продюсерам, что вообще редкой удачи совпадение. Для меня это важно, я человек сильно зависимый от промежуточного результата, поэтому какой-то такой внутренний успех дает мне силы работать дальше.

А дальше самая сложная, по ощущениям, серия — это Индия, семья цирковых по касте, это работа с фиксером и водителем, потому что в таких дальних деревнях мне одной может быть очень небезопасно. Я нервничаю из-за этого, потому что лишние люди со мной абсолютно всегда пока мешают мне в процессе, но есть и плюсы — во-первых, кто-то сможет мне переводить, и я не буду классическим глухим котенком, а во-вторых, да, безопасность — это важно. В Бразилии Роджерио всегда сохранял у меня ощущение какой-то защиты, здесь мне тоже нужен какой-то человек, которому я могу доверять.

Добираться тоже пока сложнее всего — в Дели на пересадке надо будет сдавать пцр и ждать 4-5 часов результаты, не дай бог, они будут положительные — буду сидеть в Дели 7 дней. Но я надеюсь, все будет хорошо, и мне надо будет всего лишь пережить 13-часовую пересадку перед Мумбаи. Такого у меня еще не было, планирую найти себе капсульный или хоть какой отель на это время, а то мне даже читать надоест.

Пытаюсь ничего не забыть и каждый день вспоминаю что-то новое. Новые кроссовки, я сносила уже две пары за этот год, ни найки, ни пумы не выдерживают моих трипов. Куча лекарств, которыми я всегда пренебрегала, но — это Индия, так что на всякий случай. Нужно купить запасной кабель для зарядки телефона. Нужно взять второй телефон. Нужно распечатать и собрать по папкам соглашения на съемку, взять доллары, проверить все карточки и аккумы, почистить жесткие диски — в общем, почти как всегда, но я все равно каждый раз нервничаю, что что-то обязательно забуду (пока вроде ни разу ничего не забыла тьфу-тьфу).

После того, как я пережила во второй день в Бразилии адскую мигрень с тошнотой прямо на съемках, взяла себе два дня в Мумбаи, чтобы привыкнуть к климату — перееду все-таки снова из нашего -3 сразу в +30. Планирую вместе с фиксером прикупить себе за это время более подходящей к местам одежды — а то в Бразилии я только на последней неделе кайфанула быть, как местные, мне нравится предпринимать такие попытки.

С одной стороны меня должен снова ждать более понятный формат роуд-муви, как с Роджерио, тут семья тоже переезжает каждый день и каждый день выступает. С другой, у них совсем другие цели, совсем другой характер и судьба, которую не все из них выбрали сами. Очень надеюсь, что мы быстро сможем понять друг друга, и у меня получится встроиться в их жизнь.

Вообще, конечно, несмотря на все нервы, я оживаю к каждой поездке — новое приключение длиной в месяц, снова что-то, чего я никогда не видела и не представляла, снова, может быть, новые друзья.

В путешествии всегда бледнеет все, что остается дома — особенно плохое почему-то я вообще забываю, вспоминаю только уют, друзей, простые вещи. Мою душу эти поездки всегда лечат, это не имеет отношения к физической усталости да и даже усталости от героев, которая часто случается к концу месяца.

Осталось шесть дней — пусть все случится.

Я пролезла в Индию — иначе это сложно обозначить, самый сложный въезд в страну за все время проекта, но в основном именно из-за их придумки с пцр-тестом на месте, которая, конечно, никакого отношения к здоровью не имеет, это просто отличный бизнес. Сразу с самолета попадаешь в узкий коридор, где надо решить, сдаешь ты короткий и дорогой тест или длинный и дешевый. У короткого масса ложно-положительных результатов, и это лотерея, а длинный сидеть 5 часов, зато вероятность пройти выше. Все стоят и сдают все одной большой толпой, а потом индийцы выдергивают по одному из сидящих людей, объявляя их положительными и сажают в импровизированный квадрат из изоленты. Берут в основном семьи с детьми и пары, потому что они, видимо, идут сразу вместе, то есть народу больше. Дети плачут, взрослые тоже, в общем пять часов посидеть отличная обстановка. Потом их всех одевают в белые костюмы и увозят в индийскую больницу.
Вокруг в это время сидит человек 10-15 просветленных русских, следующих, конечно, на Гоа. Несмотря на веру в позитив и отсутствие целей по жизни они каждые пять минут повторяют, что сейчас вот точно нас заберут, ну точно (но всех пропустили).
На таможне надо сдать отпечатки пальцев и ответить на 33 вопроса, а потом почему-то выложить всю технику из чемодана в ручную кладь. Отобрали зажигалку, хотя я думала, так уже нигде не бывает, но тут не Бразилия, все курят тут и там, так что я себе быстро все нашла.

В первый же день фиксер привел меня на церемонию Халди, где мужчину готовят к свадьбе, причем я должна была принимать участие. Весь обряд проводят замужние женщины — сначала надо обмазать жениха оранжевым, поставить красную точку на лоб и посыпать голову рисом. Потом его моют и обливают водой с цветами и переодевают в специальную одежду. Потом мы рисовали ему хной на руках и снова посыпали рисом. После этого мужчина не может выходить из дома до самой свадьбы. Что в это время с невестой пока не знаю — я в тот день, пройдя весь обряд, ушла спать, потому что меня настигла акклиматизация.

Еда просто дико острая, при этом ужасно вкусная, но острая, в итоге идет пар из ушей, но сложно остановиться. Острота до слез из глаз, причем у индийцев тоже есть такая реакция, но им по кайфу. Еда такая даже на завтрак и даже если очень просишь поменьше остроты, они, конечно, стараются, но остро все равно. Тем не менее, удивительно, но к этому действительно можно привыкнуть — на третий день уже как-то вроде и ничего.

Я слышала раньше про то, что в Мумбаи дикое дорожное движение, но тоже это невозможно понять, пока не увидишь. Куча рикш, мотоциклов и машин вперемешку ездят на бешеной скорости без всяких правил и почти без светофоров. Внутри ощущение, что ты в компьютерной игре, у меня даже случается какая-то дереализация, и мне все время ужасно весело, хотя вчера мы почти врезались лоб в лоб на своей рикше в мотоцикл. Фиксер смеялся и говорил, что они тут все живут на краю, такие дела.

Мы все подготовили и сегодня днем выезжаем к семье цирковых. Не все пока понятно, как будет организовано, но сориентируемся по ходу — фиксер сказал, что они начинают свой день в 4-5 утра, так что месяц будет непростой. Где будем спать, что будем есть — все пока очень условно. Я в целом чувствую себя спокойно — всегда почему-то больше всего нервничаю именно до полета и в полете, как будто что-то обязательно пойдет не так. А тут уже надо просто собраться и работать — надеюсь, что все получится.

Пахну костром и специями. Сплю по 4-5 часов — больше не получается, семья встает 5-6 утра с рассветом, ложится около восьми, нам надо еще найти где спать, а мне еще долго сливать материал. У меня хороший контакт с фиксером и водителем — не знаю, какие они будут к концу нашего путешествия без выходных в таком режиме, но пока мы похожи на тройку веселых друзей, хотя водитель даже не говорит по-английски. Я боялась, что им будет скучно, пока я одна снимаю, а иногда даже не снимаю, а сижу гляжу в какую-то даль, но большую часть дня они заняты тем, что отбивают меня у полицейских, глав деревень и, больше всего, детей, которые собираются огромной толпой смотреть на иностранку и могут не уходить до самой ночи. Всем интересно, кто я, откуда, где живу вообще и где живу сейчас и как прийти ко мне в гости.

У меня хороший контакт с семьей — если не паниковать, все как обычно. Пока они, конечно, слишком реагируют на меня, но прошло всего два дня, а что-то все-таки снять удалось. Сегодня мы просто долго сидели вместе и пытались общаться о простых вещах — они просили показать фото мамы, папы, мужа (все красивые), хотели узнать, есть ли у меня братья и сестры, пытались читать мои переписки на русском.

Удивительно, но они успокаивают меня, хотя я не знаю толком, что я делаю — вся эта поездка так сложно рождалась, что я приехала в итоге как будто не готовая к работе, да и страна сложнее предыдущих. Но вот их жизнь: они просыпаются с рассветом, и у каждого есть своя задача — кто разводит костер, кто кипятит воду, кто делает чай, кто складывает одеяла. Они моются камнями с дороги, потом мужчины идут собирать цирк, а женщины достают простую косметику в виде какого-то порошка и выбирают украшения. Потом они выступают, быстро собираются, мужчины берут с двух сторон барана с золотыми рогами и запихивают в грузовик без всякой клетки. Потом туда же набивается вся семья, и они несутся в новую деревню. Там сначала можно немного поспать, потом вычесать волосы друг другу, заплести косы, снова достать одеяла, развести костер и приготовить еду, а потом — лечь спать. И утром снова встать, когда встанет солнце.
В них нет ни грамма суеты, никто не пререкается и не ссорится, все просто живут эту жизнь, ту, которая досталась. Утро, выступление, вечер — и снова. Если бы мне надо было организовать все это, я бы сошла с ума от напряжения, но они просто делают все шаг за шагом — и начинает казаться, что их невероятно сложная жизнь — самая простая из всех возможных.

Мне нравится просто смотреть на них — удивительно, но они постоянно встают или садятся как мне нужно по кадру, как будто то ли интуитивно понимают это, то ли просто все здесь похоже на кадр. У меня нет никакого сюжета, кроме подробностей этой жизни, но днем я думала, что может быть в этом тоже есть смысл — меньше всего я ожидала найти своеобразный рай в семье неприкасаемой касты в Индии, и вот он перед моими глазами — может быть, мне нужно просто продолжать смотреть.

Я не хочу, чтобы люди думали, что в этот раз я молчу, но самое ужасное, что случилось от всего этого лично со мной — я потеряла слова, я не могу сформулировать весь ужас от происходящего в своей голове. Все разделилось на до и после, я не могу спать, не могу есть, не могу ничего, и я застряла в Индии еще на три дня. Чтобы не сойти с ума я гуляю, я смотрю, я пытаюсь за что-то зацепиться, но я не чувствую за собой права на радость, только стыд и вину, которые сменяются злостью. Я выходила на все протесты еще со школы и мне несколько раз честно казалось, что этот, нет, вот этот раз будет тем самым, когда все изменится, но ничего не менялось.
Я не знаю сейчас, куда я возвращаюсь, то, что всегда было радостным событием, стало пугающим, и тем не менее я не могу дождаться возвращения, чтобы иметь возможность хотя бы выйти со своим народом и бороться за то, чтобы все это прекратилось.
Простите меня за растерянность, за то, что сейчас видимо многих злит в россиянах — я не могу сдержать слез каждый день, открывая ленту с фотографиями и видео, со свидетельствами этой войны. Во мне нет ни секунды покоя, и я не представляю, как после этого у нас получится просто жить свою жизнь, просто делать что-то. Все потеряло смысл, и я не знаю, когда теперь это сможет снова измениться.
Я люблю Украину и ненавижу российскую власть, я хочу, чтобы это прекратилось. Простите меня за то, что мне сложно справиться с кошмаром и что мне одиноко и жалко себя и всех сейчас настолько, что мне не хватает слов.
За время всех этих поездок мне стала очевидна простая истина — мир настолько прекрасен, что в нем нет места войне, ни у кого не хватит жизни, чтобы увидеть и пропустить через себя все, что есть на Земле.
Хотелось бы, чтобы это было так же очевидно всем, кто начинает войны и кому за это никогда не будет прощения.

Вчера мы вышли с занятий, было морозно и солнечно. Я простудилась, потому что после Индии ходила в тех же легких кроссовках, хотя на улице еще лежит снег. Мы только что показывали свои игровые этюды, и я даже отвлеклась, пока в самом последнем не увидела этого человека, человека, который разрушил столько жизней одним взмахом руки. Оказалось, что это возможно, хотя я всегда по-детски думала, нет, с нами этого не случится. Война — это далеко. Она ужасна, и я видела людей, которые от нее бежали, но она все равно была далеко.
Перед поездкой в Турцию я шарилась по полкам книжного и нашла там дневники Гертруды Стайн. Небольшая книга называлась «Войны, которые я видела», и я купила ее, потому что я летела на границу с Сирией и волновалась, что то, о чем я возможно еду снимать, намного больше меня, и вдруг из книжки я что-то пойму, за что-то смогу зацепиться. Книжку я читала только пару часов в самолете и надолго отложила на полку, не было времени. Ребята из цирка были веселыми и добрыми, мне было с ними хорошо, и они рассказали мне страшные вещи, которые все еще были от меня далеко. О том, как чуть не расстреляли их семьи, как они видели смерть, как спали неделями в лагере для беженцев и не знали, что будет завтра. Я боялась только, что все это я сделала по-идиотски, что это большое и страшное, а я не понимаю, как об этом говорить, где границы и что я вообще могу сформулировать. Поэтому я снимала город и ослов, я снимала дома и людей, смех и танцы.

Книжку я потом забросила, появились другие книжки, хотелось прочесть то и это. С 24 числа я ничего не читала, даже в 6-часовом самолете из Дели в Москву, я просто вжималась в кресло, убивала время встроенными фильмами и ждала посадки (все время боялась, что что-то пойдет не так).
И вот вчера мы вышли с занятия и поехали в центр, мы вышли из метро, и я увидела сообщение от подруги «нас взяли». Раньше шутили, что каждый уважающий себя человек в России уже побывал в автозаке, и как-то все это было неприятно, мерзко, но не так страшно, а вчера мне почему-то стало очень страшно, и дальше я помню все, как во сне — как мы сметали с полок что-то, что можно передать в отделение, как пытались выяснить адрес, звонили в овд-инфо, как говорили с полицейским на входе, и как он как робот на любые твои слова и просьбы отвечал «у меня приказ». Передать еду нельзя. Воду нельзя. Даже прокладки или тампоны, которые он назвал «вставлялки» — нет.
Как мы замерзли и нашли интернет-кафе с название «Флэшбэк», которое внутри оказалось полукальянной полубаром и сидели там со своими пакетами с едой и звонили, куда могли, а на огромном экране напротив подтянутые женщины и мужчины разгуливали возле голубого океана по белому песку в мире, где ничего этого нет — ментов, автозаков, отделений, цензуры и, разумеется, нет войны. Да и по другую сторону экрана в неоновом свете под попсовую музыку всего этого как будто не было — люди пили и играли в игры, это мы были там пришельцы, мы, с пакетами воды и печенья, нервные, загруженные, в бесконечных попытках сделать хоть что-то.

«Одна любопытная деталь, касающаяся детского восприятия войны: хотя в книгах столько убитых, столько мертвых, все это совсем не реально, мои чувства тут — нечто отдельное, они не имели ничего общего с войной. И это вполне естественно. Как бы близка война ни была, она всегда не очень то близка. Даже когда она у тебя под окном. Очень странно, но так и есть. Возможно, у мальчиков иначе, но вряд ли. Я думаю, когда мужчины участвуют в войне, взаправду воюют, им все равно кажется, что она не рядом, она здесь, но не рядом. Так мне кажется, судя по тому, что я слышу и вижу. А Гражданская война была очень близко. Ближе войн не бывает».

Мою подругу отпустили. Она читала в автозаке и отделении стихи и философию остальным задержанным. Я помню, я читала о таком в книгах, мне рассказывала об этом мама. Это было далеко, так далеко. В другом отделении в это время девушку избивали за слова о 51 статье Конституции. Аудиозапись и расшифровка весь день мелькают в каждом втором посте в моей ленте. Это уже очень близко.

«Нам блять путин сказал ебашить их нахуй долбоебов»

Ближе войн не бывает.

Про то, что пытаюсь — писать не могу, это опасно и для меня и для тех, про кого что-то пытаюсь
Все время думаешь, это перебор, не надо паранойи, но потом понимаешь, что как раз сейчас и надо
Уныние и слезы сменяются яростью, вчера я плакала, сегодня проснулась злая. Злость разрушительна, но она гораздо лучше — она толкает меня на какие-то действия, мне становится не так важно, кто что об этом думает. Я здесь и стараюсь делать то, что могу здесь, пусть мир говорит об этом как хочет. Я хочу бороться за то, что небольшое — например, за свое кино, до конца, я хочу бороться за то, что больше — за свою страну, своих друзей, свою семью, да, может быть, я способна на это только через кино, а может — только пытаясь сохранить силу духа в эпицентре пиздеца, это сейчас уже немало

Весна побыла недолго и исчезла, все опять в снегу. Каждый год это странное время, когда все вокруг обещает тепло, но обманывает день за днем, а потом однажды тепло приходит и остается, и возвращается солнце, и возвращается жизнь. Жду этого дня

Мир состоит из боли в последние два месяца, и я пытаюсь найти в нем какие-то опоры, чтобы делать то, что делаю — это получается с разной степенью успеха. Зачем снимать и монтировать теперь сериал про умирающий цирк? Зачем писать сериалы или пьесы?

Недавно пришло взволнованное письмо из Тюмени от женщины из любительского подросткового театра, где поставили «Семью восемь», собрали уже даже какое-то количество наград и забыли сказать об этом мне. Хочу ли я денег за это, что делать с авторским правом?

Пьесу руководителю театра принесла девочка-подросток со словами, что она очень хочет в ней сыграть, потому что это про нее и ее бабушку, а потом мне прислали фотографии подростков, которые расплакались на премьере.
Никаких денег за это я, конечно, просить не стала — это было лучшее сообщение, которое я получала за все это время. Простое объяснение, что то, что ты делаешь, может откликнуться, и ты никогда не знаешь как. Я стеснялась этой пьесы, а она живет уже несколько лет и даже, кажется, помогает кому-то. Это странно, необъяснимо и чудесно для меня. Следом пришло письмо из театра, не могла бы я прислать им свои новые пьесы для постановки? Не могла бы, я так ничего и не написала с тех пор, и это меня частенько мучает, хотя у меня миллион оправданий, ведь я занималась другим, но по-честному -- я не знала, о чем писать.

Я сдаю первые 4 чистовые серии и делаю какие-то успехи в переговорах по шестой. Мир рушится, а я снимаю цирк, МА смеется, что что-то в этом есть. Сначала был коронавирус, за ним пришла война, впереди обещают возвращение коронавируса и продолжение войны. С головой происходит что-то откровенно странное, иногда я даже думаю, может, я чем-то болею, почему все вокруг ощущается как вата или как болото, по которому ты пытаешься идти по каким-то своим дурацким простым делам. Мы говорили вчера с другом, и понимали, что все ужасно, но у нас есть тело, ноги и руки, мы слышим утром пение птиц, а не вой сирен, и с этим бесконечным "но" ты теперь живешь каждый день -- да, тебе никогда не было раньше так плохо, и ты никогда еще не был так беспомощен, но ты есть, и есть твой очередной день, который ты живешь.

Чувствую потребность как-то все в своей жизни переосмыслить и перестроить -- как минимум, убрать из нее гонку за достижениями, по-моему, я ее наконец переросла. Мне нравится делать кино, и я хочу делать разное кино, но я хочу делать медленно и вдумчиво -- лучше иметь меньше денег, чем нервный срыв от 5 проектов одновременно. Хочу думать о пьесах и хочу снова писать свое. Последнюю неделю я сижу в странной тишине и пытаюсь снова себя расслышать -- раньше я всегда что-то писала, свое и для себя, складывала это в отдельную папку, и оно ничего мне не приносило внешне, но было почему-то очень важно для меня лично. Я понимаю, что это что-то важное, что я потеряла по пути и хочу вернуть -- просто писать что-то для себя.

Таким же важным я ощущаю потребность быть собой и перестать запрещать себе чувства. Я перестала писать сюда и пыталась даже внутренне перестать как-то осмыслять, что все происходящее делает со мной. Я буду снимать, я буду монтировать, но я больше не имею права на слезы и грусть, на свои переживания о себе, о друзьях, о нашей жизни, которая была до, не имею права ни на что. Это не так, и мне кажется важно объяснять себе, что это не так. Весь мир ощущается как открытая рана, невозможно чувствовать себя "нормально" в это время, и я наверно из тех, кому важно это проговаривать, чтобы как-то не забыть, что я существую и вне фразы "гражданка РФ", которая с каждым днем тяготит все больше. Я родилась в этой стране, но еще я много чего кроме -- глупо это перечислять, но в любом случае гражданство страны не должно быть главным определяющим меня фактором, и это, видимо, важно объяснить хотя бы себе.

Я закрыла проект о цирке.

Решение было сложное и спонтанное одновременно, но 24 февраля был мой последний съемочный день в Индии, и с тех пор, как бы я ни пыталась, у меня пропало самое важное, что двигало этот проект — это моя мечта и видение новых серий в будущем. Разбежкина сказала, ну что тебе, ведь цыгане вечны, они не знают, что идет война, а если знают, не обращают внимания — им надо поесть, заработать денег и отправляться в путь. Но я, как бы ни маскировалась все эти три цирковых года, не совсем цыганка, и во мне что-то сломалось, я даже до конца до сих пор не понимаю что. Любые движения и попытки адаптировать этот сериал в новой реальности натыкались на то, что я не вижу там себя — нет ни французских цыган, ни немецких голографических животных, ни ирландцев в маленьком шапито. Я чувствовала только то, что это нужно закончить здесь и сейчас, хотя мне очень тяжело расстаться с жизнью, в которую меня затягивал съемочный период этих серий. Между съемками иногда было желание повеситься, но все не без косяков.

В итоге в сериале будет пять серий — Россия, Узбекистан, Турция, Бразилия и Индия. Бразилия станет еще и отдельным кино, которое в новом мире тоже не знаю, какое теперь ждет будущее.
Когда я пишу и говорю это вслух, понимаю, что сделано, честно говоря, охуеть как много. Пять часовых серий + фильм за два года, в одиночку от начала до конца без знания любых языков кроме английского — вообще, хотелось бы погордиться собой. Не все получилось так, как хотелось, одни серии слабее других, но все они какие-то человеческие, что ли. Я люблю этот проект.

Вокруг все схлопывается. В день закрытия гоголь-центра и смены руководства современника, которые в ленте шли вслед за бесконечными бомбежками, я снова подумала о том, что я не знаю, как здесь жить. Ощущение, как в «Бесконечной истории», что во всей вселенной появляются черные дыры, их день за днем больше, и если мы не придумаем что-то, они поглотят всех нас. До 24 февраля у меня были мечты — иногда я вспоминаю о них и даже пытаюсь в них верить. Я хочу всю жизнь снимать так, как я снимала цирк. Я хочу снимать и видеть мир. У меня есть идеи — я хочу знакомиться с людьми, учить языки и искать истории. Но я не могу делать вид, что мир — мой собственный и вокруг — не проваливается в огромную черную дыру. И я не знаю, что мне с этим делать.

Пам-пам.

Я воскресаю. После честных душеизлияний люди часто отписываются, но я знаю, что кому-то помогает знать, что такое бывает с кем-то еще — мне, в частности, помогало. Я словила депрессию, словила, видимо, намного раньше, чем осознала ее как что-то, что требует лечения. К психотерапевту я пошла уже только, когда плакала от каждого дуновения ветра (в основном, рабочего) и не хотела ничего, кроме как лежать. Ощущение было, что я — больше не я и, самое ужасное, собой больше никогда не стану. Я разучилась шутить, я разучилась писать и снимать, мне ничего неинтересно, и я живу какую-то не свою жизнь. Плюс ко всему, я прожила на самом деле крутейшие несколько лет в профессии, объездив страны, которые не каждому в жизни везет увидеть, и привезла оттуда фильмы — поэтому мне грех жаловаться. Жаловаться нельзя, поэтому я постоянно запрещала даже самой себе мысли о том, что я нереально устала и, сюрприз, никто не может заниматься даже самым любимым в мире делом без отдыха с утра до вечера в одиночку слишком долго. Кто из друзей и близких поверит, что мне хреново в такой ситуации? Я правда думала, что никто.

Спустя два месяца у психотерапевта и несколько недель таблеток вчера я почувствовала себя снова собой и что моя жизнь, кажется, снова моя. Во многом мне надо сказать за это спасибо друзьям. Особенно Рикке, которая ввязалась со мной делать курсовой игровой коротыш, на который, я была уверена, я просто не способна в своем состоянии. Удивительные штуки творит обмен энергией и идеями с кем-то, особенно с человеком твоей волны — вы зажигаете и поддерживаете друг друга и вдруг выясняется, что неподъемное — подъемно. Мы нашли 6 актеров-подростков и договорились со всеми их родителями, мы организовали проезд, проживание, питание, мы нашли оператора и звукорежиссера, мы несколько раз переписали сценарий и по пути с нами случались приятные бонусы от судьбы — например, один из наших актеров, 14-летний Макар, оказался еще и начинающим музыкантом, чьи треки нам так зашли, что мы, возвращаясь с очередного кастинга, много раз крутили их на повторе в телефоне, потому что мы вдруг одновременно супер ясно увидели наше кино.

Вчера мы с Рикке поехали в Русиново — туда, где я несколько лет назад начала всю свою документальную жизнь и где решила снимать игровое кино. Мы нашли тех ребят, которых я снимала тогда. Они выросли, Ваня в 11 классе и собирается поступать в Москву на таможенника — и все так же красавчик. Шамрай почему-то в основном сидит дома. Новые пацаны со старыми пацанами сидят на той же лестнице в той же заброшке. Было тепло и классно, мы обошли все локации от заброшки до речки, везде влезли, все посмотрели, и больше всего я была счастлива, что Рикке это место нравится так же, как и мне. Я сомневалась — тащить всех в Русиново, вдруг это моя фантазия из-за того, что я тогда там снимала? Оказалось, что это правда какое-то удивительное место про детство. Такое очень странное царство детей. Когда мы вылезали с заброшки, на нас смотрел в дыру в заборе мальчишка лет пяти в красной панамке, очень смешной. Спросил — что это вы тут делаете? Гуляем. А. И мы гуляем. И ушел дальше с другом. Как будто мы тут свои.

Я помню, как я много дней стояла там у футбольной коробки просто наблюдая за играющими в футбол пацанами и домами. В Русиново очень красиво садится солнце — панельки там почему-то покрыты разными узорами, и от этого выглядят все еще панельками, но одновременно чем-то особенным. Особенно когда садится солнце. И вчера мы стояли так же, только вдвоем. И я подумала, что это что-то новое очень крутое — начать делиться. Теперь мы разделили это место, оно особенное уже не для одной меня. А через неделю мы разделим его с актерами, оператором и звукорежиссером и, может быть, у нас получится что-то классное. Или нам просто будет хорошо — это тоже уже неплохо для начала.

Короче — я вспомнила, что я люблю снимать кино. Энивей, это — во многом веселая игра, в которую я люблю играть. Очень рада, что я это вспомнила.