Ташкент — теплый и пока еще непонятный для меня. Приехала очень рано утром, забрала багаж, в аэропорту работал только один парень у стойки — он сделал мне местную симку, показал, где менять деньги — деньги тут, кстати, огромные, меняешь сто долларов, получаешь миллион сум, вот так вот сразу миллион. Из-за этого я пока торможу в местных магазинах и кафе, где все стоит 15-25 тысяч (около 150-170 рублей). Он же помог найти такси и сразу предложил личную экскурсию по городу, но от этого я уже отказалась.

В отеле чудесная женщина приготовила мне какой-то очень вкусный кофе. Дважды уже пила здесь кофе сегодня и дважды никто не спрашивал, хочу ли я класть в него сахар — просто сразу кладут и приносят с ложкой. Но это очень вкусно.

Вышла на какой-то небольшой рынок — я живу далеко от исторического и вообще центра, поэтому будучи вареной от перелета, решила, что туда я поеду завтра, а сегодня просто пошатаюсь поблизости. Так вот узбекский рынок — это просто нечто, даже маленький, а что будет в самом большущем Чорсу мне даже сложно представить. Я люблю и российские рынки и вообще рынки, но тут это просто символ изобилия. Там невероятно вкусно пахнет — фрукты, овощи, горы специй. Даже куличи, конечно — за углом православная церковь. Я ничего пока не купила — просто ходила и глазела. И поела в местном кафе в подвале под рынком — не понимаю, как они делают такое мягкое мясо, но мне надо это знать.

Сегодня тут даже немного прохладно из-за дождя. С меня спадают иллюзии, которые окружают дома — такие смешные мечты, как будто я чуть ли не схожу с трапа самолета, а меня уже ждет бродячий цирк, я загружаюсь к ним, и мы едем. Или хотя бы с легкостью встречаю его за углом, сразу выйдя из отеля. Сталкиваюсь в кафе.

За углом отеля я нашла пока только оборванную афишу гастролирующего цирка. Реальность такая. Но как минимум, он тут точно был.

Продолжаю бродить по Ташкенту без особых надежд обнаружить тут цирковых — при ближайшем знакомстве с городом очевидно, что их тут нет, но я особо пока не парюсь и жду инфы от своих проводников через несколько дней.

Но все равно съездила на местный самый большой рынок Чорсу, на котором, как мне сказали, они иногда появляются. Встретила очень много цыган, но не тех, потерялась во фруктово-овощных рядах и вышла к длинному коридору из женщин, которые месили что-то белое, похожее на творожное тесто. Они поднимали этто вверх огромными деревянными лопатками и опрокидывали снова вниз, попутно наполняя стаканчики покупателей. Долго ходила, наконец спросила, что это, оказалось, что это специальный йогурт, который едят во время Рамадана. Дали попробовать — нереально сладко, слаще, чем сгущенка, так что стакан брать не стала, но было любопытно.

Оттуда дошагала до самой большой в Ташкенте мечети — и не только мечети, если, опять же, я правильно поняла, а такого как бы культурного центра вокруг. В саму мечеть мне было нельзя, но разрешили пройтись по двору под надзором пацана лет 14, который с очень важным видом наблюдал за мной из-под бровей. Долго сидела на площади перед этой мечетью — там было красиво и очень спокойно.

Перешла через дорогу и попала в махалля — это такие общины, состоящие из маленьких домов, стоящих в стык друг к другу. Там очень узкие проходы и, как правило, все друг друга знают, поэтому на тебя реагируют как на инопланетянина. Дети на всякий случай все со мной здоровались и потом шли сзади, прячась за домами. Меня подцепила какая-то женщина, как будто мы с ней знакомы лет 10 и стала мне рассказывать все подряд: о шарфиках, которыми она торгует, о махалля, о метро, потом конечно потребовала таких же рассказов от меня. Ее звали Наргиз, и я была ей очень благодарна за то, что она меня немного вывела из состояния чужого. Пожелали друг другу счастья и разошлись.

Я мигрировала в соседний махалля, который оказывается, называют Венецией Ташкента. Там действительно посреди этих маленьких домов течет река, две стороны соединены многочисленными мостами и прямо на мостах паркуются машины. На Венецию, конечно, слабо похоже, но красиво другой красотой.

Все меня замечают — мужчины, конечно, отдельная песня, но нет никого агрессивного, все ограничивается чем-то вроде "пожалуйста, давай тебя подвезу" или "какая красивая девушка" или "хочешь личную экускурсию", но все нестрашно. Думаю о том, что Узбекистан — реально хорошая тренировка к той же Индии или другим более дальним странам, где я буду еще больше инопланетянином. Тут хотя бы реально почти все знают русский, и с этим намного проще. Но все равно ты не свой. И это вполне нормально.

Клубника тут уже сладкая и оглушительно пахнет на рынке. Купила только ее — за два дня почему-то уже немного устала от местной еды и хочу только овощей и фруктов.
В целом, пока все хорошо.
Хочется, конечно, еще начать работать, но пытаюсь быть терпеливой.

Довольно быстро, как ни странно, я обжилась и стала чувствовать себя вполне как дома — нашла, где вкусно завтракать, завела друзей в подвальном кафе у рынка, два часа болтала с человеком по имени Нурбек в парке. Он, кстати, пытался убедить меня в том, что нет таких цирков, которые я ищу — ему 72 года, все время жил в Узбекистане, а такого не видел. Обещала ему показать потом — что они есть то я, слава богу, знаю довольно точно.

Поначалу в незнакомых местах я всегда опасаюсь темноты, но вчера уже гуляла здесь сильно после заката. В этом больше смысла, потому что днем +35, воздух невероятно плотный, его даже тяжело вдыхать. При этом очень много машин, ощущение, что больше, чем в Москве, хотя, конечно, это наверняка не так. Просто здесь они разносят колесами пыль во все стороны и кажется, что ты в машинной пустыне.

Жду инфы от проводников сегодня о наших планах: завтра или послезавтра мы поедем в первый цирк. Я даже словила небольшую панику ближе к делу как всегда и не могла сегодня уснуть — все пыталась представить, как я еду, как выхожу из машины, что говорю, как остаюсь.

Нахожу забавные переклички — верблюда из первой серии звали Чирчик, а его хозяин был узбек. Тут два варианта — или в честь реки в Ташкенте или в честь города в Узбекистане. В любом случае как-то так вышло, что я пошла по следам своего Чирчика. Убеждаю себя, что это хороший знак — я же суеверная, мне нужны такие знаки по пути.

Сижу в самаркандском цирке в тени тутовника — из тени выходить не хочется, ощущение, что руки и шею солнце разъедает, если стоишь больше минуты. Сегодня я залезла в трейлер к силачу, а он уснул от жары с четками в руках — такая спящая гора, а мне хотелось снимать его не с того ракурса, где я застряла, и я на цыпочках переползала в другой край. От своего же храпа он внезапно проснулся, и я увела камеру в окно, а он во сне сказал очень грозно: «Снимай хорошо!»

Тут почти никто не знает русский, три человека кое-как пытаются со мной говорить, но иногда бывает сложно. Вчера меня учили базовым словам, теперь я знаю, как сказать мне домой, быстрее, лево, право, нос, рот, я тебя люблю, чай, вода — в общем, такой рандомный набор. Еще вчера было что-то вроде банного дня — цирковые поливали друг друга из шланга и убегали от холодной воды.

Меня здесь все время кормят — это, конечно, во-первых, приятно, во-вторых, создает огромную экономию. Не всегда приятно, что хотят, чтобы я ела, а не снимала, но это вечная проблема (я и сама обычно хочу есть), но у них топчан прямо в автобусе, на котором разворачивают скатерть, и все едят в кругу, как это не снимать.

Не понимаю ни сюжета, ни идеи — так пока, просто за всем слежу. Тут есть несчастный верблюд, во многом из-за которого я выбрала этот цирк, сегодня он как-то приболел, и был отправлен в угол за цирк, из которого его доставали обратно пинками. Веселые люди и грустные животные.

Через неделю мы с частью из них, судя по всему, поедем в Фергану, где их заказали на свадьбу. Не знаю, нужно ли мне это, но будет интересно сменить пластинку — тут каждый день, конечно, очень похож на предыдущий, сильнее, чем в Джое и нет таких очевидных конфликтов. Надо включать голову.

Насколько бывают прекрасные дни, настолько ужасные. Сегодня я тупо устала: решила уйти пораньше и дойти до гостиницы пешком. Я живу в махалля, таких маленьких местных одноэтажных лабиринтах. При свете я еще кое-как выучила дорогу, но свет сегодня отключили во всем районе, и в темноте я просто заблудилась. У меня был только фонарик на телефоне, который выхватывал лица местных. Какой-то ребенок поехал за мной на велике, и это конечно вывело меня из себя — я то еще ссыкло, и тут конкретно перешугалась. Какой-то мужик остановил меня, стал втирать про Москву, про то, где он был, что видел и что ему срочно нужен мой телефон. Пришла в отель, тут темным-темно, и хозяин спит на топчане. Поднимается — совершенно пьяный, говорит, добрый вечер, может покажете свои видео на телефоне? Короче было ощущение страшной сказки, пока свет наконец не дали. Так вот захочешь один раз улизнуть со съемок, сразу какая-нибудь жопа. Даже еды не купила себе, зашугавшись, села в номере как сыч.

Сняла сегодня впервые мало: как-то все совсем повторялось. Сидела с верблюдом и думала, что это пиздец. 4 дня, я уже начинаю беситься, как это всегда бывает — ничего не могу сделать со своей нетерпеливостью. С одной стороны, тут очень красиво, ярко и интересно, с другой уже немного рябит в глазах и хочется на чем-то успокоиться. Я поняла, кстати, что чтобы быть в Узбекистане неярким, надо быть ярким. Я в своих шмотках из юникло тут как баба в леопардовой шубе в ином месте.

Ладно, видимо, бывают просто странные дни, которые надо как-то пережить.

С настроением просто американские горки. После плохого дня случился хороший — как-то я вдруг успокоилась по поводу сюжета и решила просто снимать касания людей и животных в этом цирке. В середине дня из ниоткуда (тут всегда так) появилась компания людей со змеей в пятилитровке. Все громко ругались на узбекском, я так и не поняла, это наша сбежала и поймали или это просто поймали — в общем, понятно будет только когда-нибудь. Вокруг этой змеи собрались все — сама она вылезать не хотела, поэтому бутылку пришлось разрезать ножом, хватать змею и тащить ее за стекло. Параллельно для этого зачем-то из-за соседнего стекла надо было выпустить петуха. Прибежали цирковые дети с игрушечной змеей и стали шипеть друг на друга. Потом полезли к черепахам и стали катать их на игрушечной полицейской машинке. Все это одним кадром длилось минут 20 и вызывало у меня невероятный восторг. А если за день был такой один удачный кадр, то можно и пять часов просидеть впустую, настроение хер испортишь.

Сегодня утро снова не задалось: сначала что-то там не так было с моими деньгами, которых тратится немало, потому что проект такой, хотя я всегда на всем пытаюсь экономить. Потом я пришла подписывать соглашения в цирк — это был просто сюр. Два часа я только пыталась собрать паспорта, выяснила по ходу, что у некоторых их тупо нет, как и свидетельств о рождении детей. Остальные не особо умеют писать, так что я все заполнила за них — но что делать с остальными? Нихрена не понимала, что у них написано в прописке, а они не могли ни написать, ни продиктовать, поэтому писала от балды с надеждой, что всем будет похер. В общем, все предыдущие дни я была вполне себе в их мире, а с этими бумажками я была инопланетянином, и это было неприятно. Но я сделала, что могла и даже не хочу больше об этом думать.

Поездка в долину со свадьбой отменилась — передумали заказывать артистов. Это вообще удар ниже пояса, я там уже все себе вообразила, а теперь застреваю в Самарканде — и не очень понимаю, что делать. Надо ли и как вписывать в это пересмешников из долины и верблюжью ферму? Посидеть здесь еще или пробовать искать что-то дополнительно?

Из-за всего этого я как-то растеряла настрой, и весь день просто сидела, подъедая тутовник. Сгоняла к верблюду за цирк, на его тощие горбы садились птички — поснимала это, нашла чей-то череп — сказали, что скорее всего, это барана. С середины представления ушла, потому что уже знаю такое свое настроение — ничего хорошего не выйдет, буду только злая.

Что будет завтра даже боюсь гадать. Хочется телепортироваться в Москву тупо, чтобы получить прокси и хотя бы посмотреть, что я вообще снимаю здесь уже неделю — в охуительном качестве ничего не проигрывается. Я даже не могу послушать звук, что напрягает больше всего. Могу только щелкать кадры. Еще я бы полежала там пару дней, дописала бы заодно сценарий — и телепортировалась обратно. Из всех благ будущего мечтаю о такой штуке больше всего.

Но ее пока нет, очень жаль, конечно.

Вообще удивительно попасть в мир, где короны как будто нет вообще — и никогда не было. Тут такая максимально телесная культура — все и всех трогать, закинуть голые ноги с топчана на стол, есть руками. Дети валяются на земле грязные и довольные, как Маугли. Вчера Михрибон, местная девочка, ела шоколад и одновременно карабкалась на меня, оставляя следы сладких ладоней — здесь это нормально. Быть пыльным и грязным, чавкать, когда ешь и громко прихлебывать чай. Маски требуют на вокзале — но это такая всем очевидная условность. Маски эти тоже у большинства в пыли и грязи.
И после года стерильности, честно говоря, все это кажется максимально прекрасным.
Надеюсь, мир когда-нибудь станет прежним.

Провела с этими цирковыми две недели. По съемкам — совсем что-то новое, я пыталась что-то поймать, найти, собрать практически из ничего по прямой драматургии, такая визуальная мозаика. А по ощущению своей собственной жизни было похоже на «Джой» — забавно, я так люблю быть «своей». Когда приходят вечером зрители, начинается представление, и для них артисты — это какие-то боги, а я открываю дверь вагончика, смеюсь с ними и пью чай. Чувствую себя ровно так, как будто я тоже рок-звезда в гримерке. Мне можно везде, меня обнимает силач, меня защищают, оберегают и ждут.

Сегодня уеду в долину снять аскию и верблюжью ферму. Не знаю пока, как это может монтироваться с основным цирком, но может быть аския мне что-то расскажет о цирке вообще, а верблюды — это просто красиво. Потом, наверно, вернусь ненадолго обратно. Всю ночь ворочалась и поняла, что кое-что все-таки надо доснять. В общем, двигаюсь витиевато, но все равно все это приключение плавно движется к завершению.

Поняла для себя, что средняя азия не терпит суеты — как только начинаешь бегать между точками, чтобы успеть это, это и то, все идет наперекосяк: то обед, то кто-то отошел, то свет отключили, то вода стала фиолетовой (серьезно, с этого началась моя встреча с Самаркандом — в каналы вылили случайно какие-то химикаты, и все окрасилось в фиолетовый цвет). Поэтому пытаюсь тормозить себя — здесь нужно сесть и сидеть или встать и стоять столько времени, сколько необходимо.

С одной стороны физически устала, иногда раздражает отсутствие московского комфорта — но это смешно, я знаю, что вернусь и через два дня заскучаю. По таксистам, которых надо ловить рукой и с которыми надо всегда торговаться, по чаю с лепешками, по вечно холодному душу и по бесконечной дороге — дорога это вообще лучшее, наверно, что есть на свете. Так что я стараюсь себя немного тормозить: в Москве будет любимый человек и друзья, монтаж и обещание новой дороги, но здесь жизнь, которая происходит у меня на глазах, и не надо так торопиться из нее сбежать.

Поезд из Самарканда оказался неожиданно выматывающим переживанием. Встать на него надо было в 4, поехать в 5, в 10 утра надо мной зачем-то хлопал в ладоши проводник и спрашивал, не умерла ли я, ведь я сплю, а уже утро. Хотела многое у него спросить: например, почему тебя ебет сколько я сплю, если мне ехать до 16:00? Хер ли мне еще собственно делать?
Хлопков больше не хотелось, поэтому почитала Херцога, послушала музыку, поняла, что можно еще немного легально поспать, так как все остальные тоже легли. На этот раз разбудил человек с лепешками из Коканда — говорит маме привезешь лепешку, купи срочно, отвечаю, тема, но я не купила. Потом пожалела — с пяти утра так и тусила без еды и въехала как всегда в самый дишманский отель в Маргилане на такой окраине, что тут даже нет никаких кафе.

В поездке настроение вообще не бывает ровным: или я нереально кайфую, или я ужасно бешусь, и то и другое требует больших затрат энергии. Чувствую, что спустя месяц уже хотела бы заканчивать — была мысль еще поехать в Бухару и своими ногами поискать цыган, но не знаю, хватит ли у меня на это сил. Тем более, если подумать, найду, и хватит ли сил снимать еще столько же? По смыслу в эту серию они вряд ли бы влезли, нужна отдельная, а тогда есть резон приехать лучше еще раз.

Пока пишу, местный пацан сгонял мне куда-то за хот-догом. Чувствую, как потихоньку оживаю — хотя бы какая-то еда. Сделали растворимый кофе, сижу курю и вроде все опять довольно благостно.
Осталось принять душ и поспать — наверно, будет даже неплохо.

Вечером цирк сказал, что они готовы на 300 000 сум за выступление.
За ночь что-то екнуло в их сердце, и сумма превратилась в минимум 1000 долларов. У меня в ответ на такие приколы тут включается просто нервный смех — типа откуда я их вам выскребу, друзья? Я живу в отеле по 5 долларов в сутки по приколу?
Аския в свою очередь тоже решили именно в день съемок начать ныть, что им мало и только на бензин и хватит (это неправда).
В итоге сижу, жара +40, вместе с друзьями из Ташкента торгуюсь со всеми и смеюсь, все это я буду вспоминать, конечно. Они еще объединились друг с другом, чтобы стрясти с меня побольше, а у меня просто больше нет — это идеальная защита, конечно, ну что ты с таким нищебродом сделаешь?

Нашла тут все-таки жутко милое кафе, позавтракала нереально вкусной и дешевой маставой с лепешкой. Пропутешествовала во все стороны в поисках банкомата — редкая птица, но и ее нашла. Состояние несмотря на все эти выкидоны с деньгами почему-то очень спокойное — все трын-трава, сегодня аския с цирком, завтра верблюжья ферма, а послезавтра хочу найти красивое место, чтобы снять пейзаж, а заодно, если успею, схватить здесь друзьям тюбетейки — а не успею, схвачу в Ташкенте.

Потом еще немного и домой, монтаж (вот это будет дико) и новая дальняя дорога.
Все по кайфу.

Вчера аския взял и не приехал, хотя я из-за него моталась в Риштан за 60 км. Я сначала разозлилась, потом отпустила — ехала и смотрела по сторонам, водитель провез по улице, где все жители занимаются только изготовлением деревянных коробок под фрукты. Едешь, и со всех сторон коробки, коробки и все стучат молотками — красиво.

Приехала в отель, и меня закрутил какой-то водоворот, который пока не кончается. Оказалось, у владельца отеля есть знакомые аския — они все устроят. Меня накормили и отправили спать, а в 8 утра я проснулась от стука в дверь — аския пришел. Я, ничего не соображая, договорилась с ним, что завтра устроим где-то у него в саду, приведем зрителей, и все путем. Главное тому аские, который мне отказал, ничего не говорить, а то начнется. Молчу.

Через десять минут женщина из отеля говорит - тут у нас две невесты, сегодня просто наряжаются, а вечером пойдут гулять, а завтра свадьба, хочешь? Хочу, конечно. А в три надо к верблюдам. Значит к семи вернуться на свадьбу. А в 8:30 ужин у аскии в саду, чтобы все детали обговорить.

А утром снова свадьба. А потом аския. А днем женщина говорит, пойдем на базар быстро, а то потом не успеем. Бежим по жаре, находим чудесные наряды. Примеряю за разноцветной шторой верх — хорошо, а низ без резинки, но это ничего, мы тебе дома пришьем. Бежим обратно, вшиваем резинку, весь дом ждет меня как на показе мод — выхожу, все фотографируются со мной на память. Чувствую себя очень счастливой.

Такая насыщенность дня, что некогда просто сесть — сошло семь потов на местной жаре. Но так весело-весело, еще и все съемки эти непонятно, как сочетать с основным — с цирком то никак не связано. Но вдруг получится — будет красиво.

Верблюды бродили по пустому полю — мужчина, который их разводит, рассказал, что несколько лет назад заболел его отец, и им посоветовали верблюжье молоко. Отец поправился и, слава Аллаху, жив до сих пор, а сын бросил работу таможенником и открыл верблюжью ферму. С тех пор он правильно кормит их и продает всем верблюжье молоко — пить его желательно, конечно, до болезни, тогда и не заболеешь. Едут за ним даже из других стран — вот недавно женщина специально приезжала из России. Мне тоже дадут литр с собой, когда буду ехать в Ташкент — там по пути — выпить нужно обязательно.

На свадьбе танцевали лезгинку и просто танцевали. Из большого автобуса долго выходили все подружки невесты, а затем сама невеста, закрытая с головой в фиолетовую ткань. Она кланялась так минут 15, пока ее придерживали, а жених и друзья платили деньги родственникам невесты. Утром я встретила ее еще наряжающейся — она не знала, кто ее жених, ее сосватали, как здесь принято, и она счастлива. У хозяйки моего отеля только сыновья, и она тоже хочет их женить — и по традиции пошла по улицам искать невесту, но сын звонил ей и кричал в трубку, что ему не нужна невеста, он хочет работать в Москве.

Аския ждал меня час со свадьбы, и мы приехали к нему поздно. Я испугалась, наверно, впервые по-настоящему в Узбекистане. Он привез шоколад и коньяк, я думала, нас встретит его жена и семья, но он был один. У меня не ловили ни связь, ни Интернет, и я просила его отвезти меня назад. Он долго медлил, а я думала только, как можно быть такой глупой, чтобы на это попасться — я ведь всегда осторожна, я знаю, как на меня смотрят, когда узнают, что я здесь одна.

Он отвез меня обратно, я расчесала по пути руку от страха. Закрыла номер и пыталась перестать бояться. На следующий день мне надо было его снимать.

А утром все это рассеялось. Я спутала иногда излишнее местное гостеприимство с чем-то жутким — Махка оказался хорошим человеком, который ради меня созвал всех музыкантов в округе. Я целый день снимала узбекскую прекрасную музыку и слушала свою долгожданную аскию, которую не понимала. Мне дали с собой килограмм черешни и накормили пловом — и довезли до дома. Мне было даже неловко за предыдущий вечер — но это темнота, отсутствие связи, неизвестный мужчина и неизвестная страна. В общем, рано или поздно я должна была испугаться. Все это было так быстро, что я даже не поняла толком, как на меня свалился такой подарок — а эти песни точно были подарком — но могу только благодарить за это судьбу.

Завтра утром возвращаюсь в Ташкент на машине — чтобы иметь возможность остановиться и снять по пути перевал, он очень красивый, и я не знаю толком зачем мне это, но мне хочется забрать этот рай — может быть, это что-то для финала.

Потом еще через несколько дней Москва. Как всегда все это было одновременно и долго и быстро. Но удивительно. Мне тут сказали — много лет будешь вспоминать Узбекистан. Я правда буду.

Поездка в Узбекистан, на самом деле, открыла для меня какой-то портал: если до я боялась всей своей идеи, боялась не справиться в других странах, с другими языками и другой культурой, то после я не могу усидеть на жопе ровно от ощущения того, СКОЛЬКО можно просто увидеть на свете. И в этом смысле коронавирус это, конечно, страшное проклятие — именно своей бесконечной длиной и отсутствием хоть какой-то надежды в скором времени быть таким же свободным, как раньше.

Я думала так: я вернусь, отдых и монтаж недели две, поеду в Бразилию к Роджерио, а потом в Турцию. Меня уже даже не удивляет, что все в который раз посыпалось: Роджерио застрял вместе с новой волной короны, а турки опять не понимают, открываются они или нет — я в свою очередь не могу спланировать свою жизнь даже на ближайшее время, а это порой начинает выматывать: я никому ничего не могу ответить определенно — ни друзьям, ни фестивалям. И всегда есть риск от всего отказаться, а потом так никуда и не поехать, потому что предсказать невозможно. Из-за новых ограничений в Москве на меня вообще напала дикая суета в попытках одновременно разработать все ходы отступления в другие страны в ближайшее время — но их оказалось не так уж много.

Монтировать на чужом языке сложнее, чем снимать — снимать было как-то легко, потому что все непонятное я списывала на абстрактное "потом переведу", и вот "потом" очень быстро наступило. Я протянула неделю на чистых визуальных ассоциациях, но сдалась и надеюсь, что в течение пары дней смогу наконец узнать, о чем вообще говорят люди в кадре — очень, конечно, интересно. Онлайн-переводчик выдает совершенно безумные и интригующие вещи, вряд ли имеющие какое-то отношение к реальности.

Вторые сутки подряд заказываю в Москве узбекскую черешню и вспоминаю ее такую манящую и бесплатную на всех кустах в долине. Один раз даже заказала плов, но это было крайне неудачно — тогда уж лучше пойти в чайхону, есть хоть какой-то шанс. Очень сложно смотреть на монтаже на эти огромные тарелки и не исходить слюной — все-таки плов останется моей главной любовью, хотя вкусно было практически все.

В Москве хорошо — хотя я мало ее вижу, потому что в основном вижу только монтаж. Хожу с брелком-тюбетейкой на рюкзаке и испытываю детское глупое желание болтать с местными узбеками об их стране — как будто я там за месяц невероятно много узнала. Но так всегда, очень быстро в моей голове все превращается в сплошной волшебный мир в воспоминаниях: в музыку, черешню, цирк, плов, очень жаркое солнце и бесконечную красоту. В общем, то, что вспоминается таким прекрасным обычно все-таки во что-то складывается — пока я всегда замечала, что если чувства обратные, хоть умри, на монтаже тоже будет все плохо.

Пока просто непонятно и как всегда надо думать — это бывает тяжко, но я постараюсь.

Начинается что-то новое.

Из-за короткой поездки во Владивосток с Артдокфестом тотально сбилось внутреннее время, и эти два дня до отъезда я засыпала около 9 вечера и вставала в 5 утра. Тишина, такой спокойный утренний свет и совершенно нечего делать, даже еду заказывать рановато, а то доставка еще по ночным ценам. Поэтому я просто лежала, читала, смотрела, ждала, собирала свой маленький чемодан. Скоро-скоро, и вот уже сегодня ночью я улечу в Мардин.

Турки не отвечают — но они всегда отвечают долго, правда, в этот раз они должны бы встретить меня в аэропорту, а я даже не понимаю, помнят ли они об этом. В Турции какие-то жутко сильные пожары, но кажется, совсем в другой стороне, вроде это не про меня. Во Владивостоке у меня обгорело все лицо и почти все тело — краснота уже сошла, но теперь все шелушится, и я думаю, что это будет смешно для первой встречи. Но ладно, все это проходит.

Узнала, что зоопарк в цирке Узбекистана, где я снимала, закрыли буквально через неделю за жестокое обращение с животными. Немного не дождалась — все равно вроде как все получилось, но могло бы быть лучше, потому что не стоило торопиться. Во Владивостоке я познакомилась с Женей Останиной, она мне сказала, что хорошо бы сейчас вообще торопиться и планировать меньше — время движется по каким-то совершенно своим законам, и ничего ты с ним сделать не можешь. Это важно про весь этот проект — я перестала планировать наперед три серии, чтобы потом не психовать, что опять что-то где-то сорвалось. Турки не отвечают, но никто и не говорил мне не ехать, никто ничего не отменял. Я поеду, я постараюсь быть просто спокойной и посмотрим, что меня ждет.

Откопала вчера в букинистическом какие-то индийские и китайские стихи. Про эти две вообще не верится почему-то, что правда случится — но как-то я потихоньку начинаю подбираться и к ним. Так может шаг за шагом и правда получится все, что задумано.

Но пока Турция. Пускай это будет клево.

Пью невероятное количество воды — очень жарко, у меня обожжено 90 процентов тела, но мне кажется, все становится потихоньку лучше, просто, конечно, очень медленно, потому что я почти постоянно нахожусь на жуткой жаре, и тут ни крем, ни кепка, ни рубашка не спасают.

В этом цирке забыли, что я приеду, поэтому экстренно готовили вчера место, где бы я могла жить, и мне пришлось пойти гулять на несколько часов, пока негде лечь. Отошла на два метра от циркового офиса, и мне закричали какие-то люди — на турецком, английский тут никто не знает, только два варианта: турецкий или арабский. Я подошла, получила большой кусок дыни, чай и стул. Покурила, все поулыбались друг другу (говорить то никак), пошла дальше. Села под памятником Ататюрку в тени, мужик рядом молча купил мне воду. Нашла симку, нашла банкомат, в общем — немного устроилась.

Город потрясающий, даже не хочется умалять это слово. Какой-то неописуемой красоты вид в сторону Сирии вдоль всего поселения, старые полуразрушившиеся дома, лабиринты махалле (почти как в Узбекистане, но тут с э на конце) и бесконечные ступеньки-ступеньки-ступеньки. Вечером сидела в кафе с такими же уставшими итальянцами, и мы утешали друг друга, что наша жопа будет просто идеальна к концу этого путешествия, тут иначе просто невозможно. Даже мусор здесь убирают ослы, потому что никакая машина по этим улицам не проедет. Ослы очень грустные, думаю, живется им непросто.

Невероятно вкусное мороженое — я не фанат, но тут оно какое-то гениальное, а в эту погоду особенно прекрасно.

Сегодня впервые встретила своих видимо новых героев — сирийских ребят, которые занимаются в этом цирке. Их совсем немного, коммуникация у нас нулевая, но тем не менее вроде бы мы понравились друг другу. Даже поняла, что один из них, Махмуд, завтра будет делать тату на шее и жду от него письмо на арабском где и когда.

Пытаюсь войти в медленный ритм — вчера опять жутко нервничала и торопилась, что где когда. Сегодня чуть лучше — поснимала сколько было, хожу, думаю, жду. Ем мороженое. Впереди, в конце концов, целый месяц.

Стандартное начало: стало очень тяжело. Меня мучают флэшбэки из Упсалы, ощущение от всего очень похожее, у меня проблемы с социальными цирками. Я чувствовала, что опять начнутся сложности с руководством, поэтому записала истории ребят еще позавчера: не все из них раскрылись, но кто-то рассказал что-то важное. Уже утром мне сказали не снимать ничего кроме цирка и ни о чем другом с ними не говорить. Это сложно, потому что обычно преодолеваешь одну преграду — конкретно человека, который постепенно или впускает или не впускает тебя на свою территорию, в свою жизнь. А тут против тебя еще и система, которая если что запретит тебе снимать вообще или — чем меня шантажируют сейчас — не даст разрешения родителей, а без их помощи этого тут действительно будет непросто добиться.

Все это меня несколько сшибло вчера, и я даже поплакала посреди дня. Плакала в кафе за обедом, куда вдруг пришли и дети, поэтому слезы пришлось вытереть и опять всем улыбаться. В этом состоянии гиперчувствительности все начинает меня травмировать, и мне кажется, что я здесь навсегда чужая, что я жутко всем не нравлюсь — в общем, не лучшее состояние для документальной съемки. Короче, день был говно.

Сегодня вроде как выходной, и я все еще тащусь на хуевом состоянии из вчера, но вдобавок к нему мне нечего делать. Села в кафе пить кофе и пытаюсь распланировать свой день. Гулять, снимать город? Снять спокойно с высоты все азаны. Жуткая жара, хочется лечь где-нибудь в воде и вообще ничего не делать.

Я здесь почти неделю — как-то даже быстро. Остается еще 3 с небольшим. Я расписала себе задачи в заметках и не знаю, удастся ли выполнить хотя бы часть из них.
Если бы все они поехали на черное море выступать, как планировали, все наверно было бы полегче. Но они не поедут из-за коронавируса — опять. А это значит, что хоть что-то должно быть здесь — но что я пока совершенно не представляю.

В Узбекистане был день, когда все повернулось — и он не был никак связан с удачностью съемок, даже наоборот. Я тогда только приехала на поезде в Самарканд и просто словила по пути до цирка такой кайф, что мне показалось, что я точно на своем месте и все точно будет хорошо. Потом я еще много раз страдала, что я не знаю и не уверена, но постфактум я ощущаю этот день поворотным в той истории. Тогда я поняла, что почему-то выбрала дорогу правильно: правильное место, правильный цирк — все получится.

Такой день, мне кажется, был у меня вчера. Утром все провалилось, я была злая, потому что мы не нашли ослов, которых я собиралась снимать. Моя соседка расстроилась не меньше меня, и мы пошли по махаллэ в надежде встретить их по пути. Вместо этого мы сначала встретили мужика, который кормил своих куриц, и он впустил нас к себе домой и показал там каждый угол, а потом нашли заброшенный дом, в котором была просто огромная гора старых фотографий какой-то семьи. Только фотографии, рамы и разбитое стекло — и ничего больше. Мы рылись там больше часа, я нашла даже куски пленки — многое мы забрали с собой. Я снимала все это, но не уверена, что это реально использовать — и странным образом мне было все равно. Ощущение от всего было таким магическим, что я заставила себя хотя бы попытаться все отпустить.

Потом мы наткнулись на местную протестантскую (!) церковь, и нас пригласили принять участие в службе. Никогда раньше не была на службе такого рода — все пели, даже немного танцевали и смеялись, а потом все вместе ели инжир и печенье.

Вечером я отделилась и пошла снимать лавочки — сделала глубокий вдох и подумала, окей, нет смысла бояться, зашла в лавку с посудой, в лавку с мылом, в лавку с хлебом и везде меня пустили и даже напоили чаем. Я наконец нашла место, где продают пиццу, наелась, сняла азан и счастливая пошла домой.

А утром я встретила Пинар, главную в цирке, и оказалось, что наши сложности были скорее сложностями перевода. Выяснив это, мы тоже пошли гулять, и я встретила сирийского мужчину-скульптора и турка-сказочника, к которым теперь надеюсь вернуться завтра или послезавтра — оба они согласны сниматься. Оба эти дня съемок у меня почти нет, какие-то крохи из жизни города, но ощущение, что у меня вдруг получилось встроиться в течение жизни города — во время и в правила поведения. Не торопись, не дави, не злись и не паникуй — все приходит само, просто не так быстро.

Днем выяснилось, что и поездка на черное море тоже состоится — на следующей неделе. Время вдруг сжалось, теперь его совсем не много. Эта неделя в Мардине, следующая на Черном море и потом, если я смогу вернуться (а кто знает) — еще неделя в Мардине. А у меня образовалась тонна планов.

Девочка Фатма из цирка заплела мне сегодня косички, целое произведение искусства на моей голове. В кафе мужчина гадал мне по чашке кофе и сказал, что заодно снял с меня сглаз, и теперь меня ждет голубь с прекрасными вестями.

Во все верю, тем более, что голубятню я потом встретила буквально через пять минут за углом.

Последним сегодня сняла, как бараны взбираются вверх по лестнице — почему-то даже они тут живут на втором этаже.

В субботу уезжаю на Черное море. В город Самсун, который упоминается в Иллиаде. Плету какие-то чересчур поэтические сети — сегодня слушала истории местного сказочника и поэмы сирийского скульптора. Все это на смеси арабского и турецкого, с долгим сложным переводом на английский — моя несчастная соседка устала, но по-европейски стойко улыбалась и говорила, что все это her pleasure to do.

Встретила голубиного доктора, который стриг больших пушистых птиц и что-то им колол. За соседним столом играли в игру с названием «окей» — ничего не поняла, но все громко стучало.

Не знаю, как буду собирать всю эту кашу — но каша вроде красивая. Если смогу, встану утром и пойду гулять на рассвете. Из того, что нужно сделать в Мардине — дети с пленочными фотоаппаратами и осел, для которого нужно разрешение местного муниципалитета (это всех ужасно смешит). Это переедет на последнюю неделю. Скорее всего, не успею домой к детям — мы хотели сделать это на выходных. Но кто знает — здесь не работает ничего из запланированного. Зато нас ждет 800-километровая дорога на автобусе и что-то неизвестное в Самсуне. Там же встречу свой день рождения — рада, что это будет с детьми, потому что иначе воскресенье здесь — это смертная скука, ничего не работает и никого не найти.

Чувствую себя ужасно странно, когда до меня долетают какие-то московские проблемы. Надо написать, переподписать, что-то кому-то отправить. У меня жара, турки, нет вайфая и вообще нет толком ничего, только попытка стоять спокойно на канате из миллиона задач, которые я сама себе тут поставила.

Ну и бараны, куры, бездомные кошки, собаки и вездесущие дети, которые смеются над моим неправильным турецким.
Какая Москва?

Забавно, но самая крепкая дружба у меня сложилась тут с буддистом Алилу, который приехал пару дней назад и заселился в наш дом. Алилу вырос во Франции, но его родители из Алжира, а сам он оставил Париж в 20 лет и с тех пор путешествует и изучает свою религию. Мы как-то легко нашли общий язык на этом ощущении дороги, он рассказал мне интересные вещи о буддизме — я никогда, например, не слышала о walking meditation — когда рано утром ты выходишь и делаешь шаг и вдох, шаг и выдох, и все твое сознание в этом шаге и этом вдохе — и когда ты учишься этому хорошо, ты можешь даже идти в магазин, медитируя, и ничто не нарушит твой покой.

Его увлекла моя идея с азанами, он тоже искал для себя форму, но не для фильма, а для танца. Теперь он хочет танцевать пять раз в день под эти призывы к молитве.

Вчера у меня тоже была магическая ночь — я снимала закрытие лавочек и случайно встретила основательницу цирка, Пинар. Она была с человеком, которого здесь называют lord of the rings, которого я искала по городу весь день. Этому человеку нужно рассказать историю или свое ощущение о человеке, а он сделает для тебя кольцо. Мы пришли в его магазин к ночи, разлили по бумажным стаканам вино и долго говорили — я подумала, как странно, здесь люди говорят совсем иначе, и я начинаю говорить иначе. Я бы никогда не говорила так с русским человеком — даже не знаю толком почему. Здесь ты можешь назвать кого-то волком и придумать о нем сказку, и никто не удивится этому. Тебе расскажут историю в ответ, и вместе вы придумаете третью. Я сказала Алилу, что завидую этому мышлению, но он ответил, что если я замечаю и понимаю его, значит смогу научиться и думать и говорить так же.

Потом человек из кафе сверху стал поливать улицу шлангом, а властелин колец включил музыку, и Пинар потащила меня танцевать под водой. Более свободно я не двигалась никогда — я как-то вдруг сбросила с себя и напряжение, и жару, и усталость, и кстати впервые потом в этом городе смогла крепко уснуть.

Я не снимала все это — и это был вполне осознанный выбор, не из-за страха или неуверенности, как это часто бывает. Я просто невероятно хотела прожить это, передвинуть какую-то внутреннюю границу. Мне стало легче — я думаю это тоже важно. Люди здесь все время спрашивали меня — почему ты такая уставшая? И мне было стыдно, как будто я и правда слишком быстро устаю, а уставший человек не умеет наслаждаться, жить и, конечно, снимать. Я хотела перестать быть такой уставшей — пока, кажется, что у меня чуть-чуть получилось.

Это была адская по нагрузке неделя. Мы ехали 15 часов по горам до Самсуна, все дико вымотались, а на следующий день встали в 6 утра, чтобы поехать в лагерь мигрантов из Ирака, чьи дети работают на ореховых плантациях. Я думала, я видела максимальную радость цирку уже в Мардине, когда был небольшой фестиваль для детей из курдского поселения, но тут — было что-то неописуемое. Казалось, правда, что дети могут нас разорвать от счастья, причем я целиком входила в число жертв. Камеру таскали, тыкали, микрофон постоянно пытались оторвать или просто ударить. Со мной все пытались поговорить и вообще я там была главной диковинкой — сирийцы, турки, иракцы, все это они видели много раз, но русская — вот это чудо.

В первый день я прилипла к одной из женщин — она была пожилой и очень красивой, с татуировкой под нижней губой, и носила белокурого ребенка на руках. Я сфотографировала их, используя весь известный мне набор турецких слов, а она позвала меня пить чай в свою палатку. Я снимала исподтишка и открыто, это не всегда получалось. Ребенок кидал мне в спину мячики. Мне дали какую-то сладкую твердую лепешку. Через два дня эта женщина почему-то снова поймала меня и, говоря на арабском, расцеловала в обе щеки несколько раз — я была такой довольной, хотя ничего не поняла.

Другая семья открыто предложила мне выйти замуж за их сына, тоже поила чаем и приговаривала, что я очень, очень чок гузаль. Я бегала за цирковыми, которые пошли о чем-то говорить с местными, и через них мне удавалось снимать. Опять, конечно, смысл всего этого выяснится только при переводе, но надеюсь, что он там есть.

Потом этот график стал обычным — рано утром в лагерь, поздно вечером назад. Мы ели два раза в день, все ходили с синяками под глазами, и в среду-четверг откровенно умирали — мы лежали на траве, а дети скакали на нас, их это вполне устраивало.

Вчера это закончилось. Цирк отыграл последний фестиваль, к этому моменту у каждого из нас появились любимчики. У меня, например, девочка Ясмин, кудрявая и молчаливая, она никогда не улыбалась, а это так странно, когда снимаешь ребенка, а он не улыбается тебе в ответ. В итоге оказалось, что ее радует только сенсорный экран камеры — она начинала смеяться, просто водя по нему пальцем. Конечно, я каждый раз нервничала, когда камеру пытались забрать и потыкать, но Ясмин я доверяла — она просто водила пальцем, иногда пыталась закрыть экран и этого ей было вполне достаточно.

Я не очень сентиментальная (хотя, может, вру себе), но когда дети обнимали меня вчера ночью, мне хотелось плакать. Я забрала три орешка, орехи эти там везде, те самые, которые мы потом едим в Нутелле и других продуктах Ферреро. Эти дети ТАК хотели просто играть, я никогда такого не видела.

Сегодня у нас выходной, завтра тоже. В том числе у меня — я не снимаю сегодня, в целом, потому, что ничего не происходит, на пляже я уже снимала, а именно туда мы собираемся сегодня. Хочу просто поплавать и не бояться за камеру, брошенную на берегу. Материала туча, но многого из того, что я хотела, нет по разным причинам. Поэтому я, конечно, как всегда начала сильно нервничать, сложится ли все это? Достаточно ли этого? Достаточно ли я сделала?

За эту неделю по-настоящему подружилась с командой. Несмотря на разные языки мы смеялись и грустили вместе — по многим я буду скучать.

Завтра ночью я возвращаюсь в Мардин. Еще немного потом — и обратно в Москву. Это приключение тоже подходит к концу, но я грущу по-хорошему, я устала и готова вернуться — но рада, что это было.

Ясмин