Весь день как будто живу в странной сказке с непонятными персонажами. Долго гуляла по Белгороду — из хостела выселили в 12, на место ехать к шести. Рюкзак тяжелый, жарко, все лень, ужасно нервничаю. Нашла местную мелкую речку, просидела на ней два часа, глядя на воду, и от скуки представляла верблюда и осла. Представляла, что вот стоят они посреди поля, а с ними стоит мужик, и у него за них болит сердце и думала — болит ли у меня сердце за них?

Купила кучу морковки и капусты, заказала такси, приехала не туда. Такси быстро исчезло, вышла женщина, которую я попросила помочь по телефону объяснить, откуда меня забрать. Женщина забрала телефон и поманила меня за собой — сказала, пойдем через кладбище, вела меня вниз с крутой горы и вдруг начала посылать нахуй человека, которому объясняла путь. Я испугалась, что так мое кино и закончится, просила вернуть телефон. Она положила трубку, поклонилась мне в ноги и сказала «нахуй иди» — и исчезла. Я полезла обратно на гору. 5 капуст, 4 кг морковки, рюкзак. Слабовольно думала, господи, чем я блять занимаюсь вообще по жизни, что за пиздец.

Вышла на сельскую дорогу — поле. В поле сидит мужик в траве. Меня мало что удивляло на этом этапе — здрасьте, говорю, объясните, как сюда доехать? Мужик взял трубку и все объяснил. Вспомнила, как Разбега сказала мне, что хоть бога и нет, он нас, таких ебанутых, бережет, так что не переживай.

Загрузилась в тачку к Валерию Иванычу — тот привез меня в поле, дал в руки один из моих кочанов и сказал «верблюду». Я протянула кочан верблюду, стоящему в кустах как оазис, и он открыл огромную пасть, и съел его целиком. Я спросила Валерия Иваныча — можно я останусь у вас пожить? И он сказал — без проблем.

А я почему-то как всегда была уверена — ничего не выйдет.

Валерий Иваныч купил пива. Приехала его жена. Мы пили и болтали о цирке, потому что оба они оказались цирковыми, а я — говорят, уже тоже почти цирковая. По крайней мере, на цирковом сленге говорю хорошо. Мы прикипели друг к другу с котом Дымком. Я опять подумала, какая странная у меня жизнь. Но в этот раз — какая клевая.

Тут жарко — после пива быстро хочется спать. Опять представляю верблюда — теперь он буквально за углом. Наверно, что-то жует. Говорят, реально плюется. Зачем-то в одиночестве рассказывала вслух Дымку, что у нас будет кино. У нас все получится. Почему-то тут нестрашно — а в шапито в этом году было страшно. Это хороший знак? Дымок мурчал. Клевый кот.

Лежала в выжженной траве возле брошенных цирковых фур и думала, что я застряла в безвременье. Вспомнила, как люблю «Лонгольеров» Стивена Кинга — мне всегда нравилась эта идея, что прошлое остается без нас, пустым аэропортом, где есть еда и вода, но у нее нет ни вкуса, ни запаха, нет людей, а потом прилетают пожиратели времени и съедают все, оставляя за собой черноту.

Возле одной из фур остался разложенный цирковой столик, на нем — грязная тарелка и банка с клубничным вареньем, в которое вставлена ложка. Варенье давно засахарилось под солнцем, и его поедают осы. Как будто кто-то убегал отсюда так быстро (исчезал), что даже не успел убрать свой перекус.

Если заберут эти фуры одну за другой, останется только выжженное поле, осел и верблюд. Пока их не заберут тоже, и не останется ничего. Мир рано или поздно переживет карантин и коронавирус, а цирк «Шелковый путь» просто растворится в прошлом — его съедят лонгольеры.

«Почему ты не снимаешь игровое кино?» - спросил меня пацан Никита, который рискует стать моим новым героем.
Потому что это скучно — нарисовать лонгольеров и черноту. А найти их в реальности — интересно, даже если придется еще очень много времени ждать, когда все случится.

Преследует страх, от которого я пытаюсь отмахиваться, что я приехала сюда поздновато, и кино случилось до меня. В самом начале тут еще был купол, который уже украла бывшая жена директора цирка, был сам директор, брошенный всеми, за которым ухаживали местные жители после инсульта, был очень сильно пьющий работник Паша, который почему-то ухаживал за животными (однажды верблюд от него сбежал и его еле нашли в кустах). В общем, от всего этого остались лишь тени рассказов, верблюд, осел и три фуры.

Днем мне натурально нечего делать — до пяти все на работе, Никита в школе. Животные едят траву, фуры стоят под солнцем. Людей тут фактически нет — на дачных участках, видимо, с началом осени, становится совсем тухло. Жена приютившего меня Валерия Иваныча к тому же так взревновала, что ушла из дома, и вечером надо будет переехать к рабочему на второй этаж. Но мне в целом, пофигу, главное, чтобы она успокоилась хотя бы на этом — дом рабочего в двух шагах от Валерия Иваныча, не уверена, что она не выдумает нам новую любовную интригу на этом коротком расстоянии.

Когда вернется Никита, опять поведем ослицу или ослицу с верблюдом или верблюда к магазину, чтобы катать людей. Особо никто не катается, верблюда вообще все боятся. Но около штукаря можно набрать, если сидеть весь день.

Никита казался мне взрослым и интересным парнем, пока мы были наедине. Хочет закончить девятый класс, уйти в колледж на сварщика, а потом вообще стать дальнобойщиком, если Валерий Иваныч не уговорит его быть администратором цирка. Единственный не боится верблюда, по выходным батрачит на стройке, но ее снимать не выйдет — он там нелегально по возрасту да и в последнее время были разные несчастные случаи.

Но когда Никита в обществе местных друзей 11-12 лет, он и сам резко становится мелким — даже в Русиново ребята были интереснее, чем вот это. Я умудрилась даже разозлиться на него вчера за бесконечные понты, потому что, видимо, была расстроена тем, что думала, нашла героя, но все-таки нет.

Какая у всего этого может быть история — непонятно. Красивых кадров с ослом и верблюдом завались. Жалко, что я ничего не понимаю в том, как складывать кадры без простой и понятной драматургии. Пока я ее не чувствую, все меня раздражает.

Самое банальное, что видится впереди на дальнем расстоянии — зима. Останутся ли животные здесь, будут ли стоять по колено в сугробах? Или их все-таки пристроят — думаю, что, конечно, зоозащитники позаботятся об этом.

В остальном пока это не тянет даже на маленькую новеллу. Просто странная картинка, странная оставшаяся за кадром история. Что с этим делать — хер знает.

Вчера приехали черметчики во главе с участковым, который борзо орал, тряся корочкой, что я не имею права снимать его частную собственность (но выяснилось, что имею). Дагестанец, купивший у этого участкового фуры, ужасно боялся камеры, пытался вызвать на меня снова этого участкового, в итоге мы поорали друг на друга, я ушла, вернулась, мы поорали друг на друга еще минут двадцать, а потом от скуки подружились. Дагестанец сказал, у них вообще так принято — после хорошей ссоры хорошая дружба. Хотел забрать верблюда в Махачкалу, чтобы там пилить на нем бабки, но Никита не дал — говорит, ты че, близкого своего человека продашь? Ну вот и я верблюда не продам. Тем более, у дагестанца был странный план: распилить каждую фуру пополам, засунуть эти четыре части в третью фуру, а потом туда же засунуть верблюда. Звучало травмоопасно.

Никита похреначил топором фуры изнутри — ощущения странные. В том году я жила и снимала в такой красочной цирковой фуре, где спишь, между воздушными шариками и реквизитом, а в этом смотрела, как такую же разносят. Внутри остались воздушные шарики на палочках, какие-то ободочки, надписи артистов на верхних ярусах кроватей, даже зубные щетки. Календарь на стене застыл на марте.

Валерий Иваныч психовал, звонил всем знакомым, звонил бывшей директора, которая все это устроила, уговаривая оставить хотя бы трап, потому что без него верблюда никуда не загрузишь, но ей было плевать.

Жена Валер Иваныча так и ревнует, поэтому утром я собрала немногочисленные шмотки и переехала к рабочему Мише на второй этаж. До меня там жил алкаш Паша, поэтому минут пятнадцать я собирала бутылки из-под водки и пива, потом подметала пепел вперемешку с крышками. Но жить можно, кровать есть, розетки есть, что еще надо. По идее есть даже балкон!

Размышляю стоит ли оставаться здесь надолго или лучше посидеть еще дней пять, свалить в Москву, спокойно смонтировать этот ресерч и подумать, отдельная это история или нужно поискать что-то еще, с чем ее соединить. В любом случае это не экшн блокбастер, как Джой, так что я не особо боюсь что-то пропустить. Рабочему Мише ищут жилье на зиму, чтобы он мог оставаться с животными — так что история, видимо, надолго. Кстати, кончилось пшено — сейчас верблюд весь день пожирает акацию и другие ветки на своем пути, но что с ним будут делать дальше совсем не понятно.

Последние два дня я хожу одна по снт между верблюдом, ослом, фурой, кладбищем и магазином и не понимаю, что я хочу сделать. Иногда мне кажется, что реальность издевается надо мной, что в прошлом году она расстилалась у моих ног сама собой, а теперь хочет, чтобы я начала больше думать головой — если мне нужна здесь история, то какая? Как подтолкнуть все к тому, чтобы она случилась? Вернее, наверно, не издевается, а испытывает. Мне досталась одинокая странная планета, с которой надо что-то сделать.

Можно написать зоозащитникам — как дела, ребята, какие планы? Может они приедут. Может привезут еды. Вряд ли это двинет меня дальше.

Можно снять что-то постановочное — например, позвать Никиту на кладбище. Может привезти туда осла и верблюда? Просто ради странного кадра.

Можно смотивировать Никиту быть героем кино. Я не до конца понимаю сама, что имею в виду, но просто зажечь его действовать в моем присутствии, может он и сам придумает что-то получше меня.

В последнем интервью Мещаниновой меня очень задели слова о том, что она ушла в игровое, потому что в доке устаешь от отсутствия контроля. Начиная фильм не знаешь закончишь ли его вообще, а если закончишь, то когда. Я бы все равно пока ни на что не променяла то, что случилось в Джое, но контроля иногда действительно не хватает. И наверно надо перестать быть таким безропотным последователем реальности. И тоже что-то ей предложить.

С трудом стараюсь не впадать в уныние — гореть в аду я буду несомненно именно за это. Скатываюсь в это состояние с удивительной скоростью. Дима мне написал, что после Лейпцига могу точно уж называть себя режиссером, а мне все еще смешно так говорить. Хотя я думала, что если получится Джой, то уж тогда...

В общем, теперь если получится осел с верблюдом, тогда посмотрим.

Очень отрывочно складывается жизнь — не знаю, нравится мне это или нет. Все время думаю, что нужно подуспокоиться и работать как-то не с таким надрывом, чтобы все время болела голова — на меня ужасно давит то, что я работаю не сама на себя. Но это побочный эффект того, что тебе дают деньги на съемки, что вообще-то, конечно, хорошо, и надо уметь нормально с этим жить, а не думать каждые пять минут, а что если ничего не выйдет? При этом вообще, конечно, я все четче понимаю, что мне ужасно повезло с жизнью и работой.

На следующий день после того, что я написала последним, прошагала 35 км пешком с ослом и верблюдом — но съемка этого процесса меня мало увлекла. Мне больше понравилось, что я прошла как факт, стерла ноги и не ожидала, что я вообще так далеко уйду. Забавно, что по какому-то совпадению Никита в первый момент как мы увиделись, спросил меня че, сколько ты пешком думаешь можешь пройти? И мы понтовались перед друг другом, кто больше, и оба в итоге сдохли к двадцатому километру. Утром как никогда болела спина и ноги, а еще давило то, что караван ушел, а у меня мало материала. Сейчас на монтаже я нахожусь в перманентной панике, не знаю, как это собрать, и мысленно постоянно придумываю, что бы я досняла — но снять это уже не могу. Можно, конечно, что-то поставить — продумать все сейчас, притащить Никиту и снять нужные сцены. Но это как-то мало увлекает, и я не вижу в этом смысла. Буду работать с тем, что есть, начну новую историю и вернусь к Никите еще зимой — посмотрим, что можно придумать в снегу, почему-то мне кажется, что мы сможем сделать что-то красивое.

На премьере понравились мои сценарии — вот уж чего не ожидала, даже не думала отправлять, но меня упросили показать хоть что-то, а у меня свободны были только два пилота и заявка, которые я написала пять (!) лет назад. Все эти пять лет все каналы и продакшены говорили мне, что на такое сейчас "нет запроса", и я смирилась, что наверно, это просто не так уж хорошо и интересно — в конце концов это всего лишь мои дипломные работы в МШНК. Сегодня мне сказали "КАК это могло так долго пролежать на полке?", и это конечно было ужасно приятно. Будет странно вернуться к этим проектам спустя такое время, но круто, если они все-таки случатся, и у меня что-то получится как у сценариста (а то я на этом раз в полгода ставлю крест).

Постоянно думаю, что надо поснимать девочек — я не была у них с середины августа, уже очень долго. Это меня раздражает, потому что хочется все и сразу, но по факту так не получается, я не погружаюсь достаточно. Но я думаю воспринимать сериал как хороший тренажер — по идее ведь надо найти много небольших историй, то есть натренировать глаз на эти истории в жизни. Верблюд и осел научили меня тому, что надо быть терпеливее — а еще вдумчивее, а еще усидчивее. Я могла бы снять больше и лучше — это сто процентов. Я слегонца облажалась — но надеюсь, что еще придумаю, как это исправить.

Больше всего в цирке мне нравятся акробаты и эквилибристы — я почти не снимаю их, но много наблюдаю за ними за кадром. Мне нравится умение стоять на странных, неудобных, раскачивающихся штуках, еще и что-то держать на голове и жонглировать одновременно. Мне кажется, это требует ровно такой стальной сосредоточенности на том, что ты делаешь, которая необходима режиссеру. Большой проект — это как много таких раскачивающихся штук, на которых мне надо как-то удержаться, а я могу быть сосредоточена только на одной истории в один конкретный момент — и при этом должна думать, как она работает на общую концепцию.

Вообще цирковые — совершенно завораживающие люди, я каждый раз думаю, что они меня окончательно достали в любом своем виде и каждый раз они меня удивляют. Мне нравится их образ жизни, их взгляды на мир, их непривязанность почти ни к чему вплоть до пожилого возраста. В какой-то момент в России цирковые сами про себя поняли, что в пожилом возрасте они одиноки без манежа и сами себе стали устраивать ежегодные вечеринки, где можно увидеть человека за 60, стоящего на голове. И даже когда они несчастны — это чаще всего ярко. Может быть, только сейчас мне нравится эта яркость, но в ней все-таки есть что-то очень привлекательное.

При этом они чаще всего бедны настолько, что еле сводят концы с концами (если не брать каких-нибудь Запашных, но это уже не совсем цирк). Настоящий цирк — это про праздник бедных для других бедных. И в этом его красота. Еще они всегда мечтают — это мне тоже ужасно нравится.

Еще они постоянно цепляют нужных людей по пути — или эти люди приходят сами. Я смотрю на Никиту и вижу, что он цирковой, хотя он обычный мальчик из Белгорода, на которого из ниоткуда свалились верблюд с ослом. Странное было совпадение — несколько лет назад Никита с родителями жил в Подмосковье, и к ним приехало шапито «Джой». То самое шапито, которое я снимала, из десятков, катающихся по этой области.

Мне тяжело расставаться с героями — обычно я сбегаю от них, не попрощавшись и каждый раз этого стыжусь. Я сильно привязываюсь, и герои в ответ нередко привязываются ко мне. В итоге мне звонят раз в пару недель шапитмейстер из Джоя, клоун из Джоя, клоун из Тулы, пишут Марина и Леша, теперь — Никита. И за Никиту болит больше всего — в последний раз я ужасно злилась на него, потому что он не хотел жить своей жизнью, хотел просто тусить со мной, а мне нечего было снимать. И потом я вернулась в Москву и поняла, что ему пиздец одиноко — и я знаю, как это. И обещала вернуться на его день рождения. Прошло еще несколько дней, и я подумала, вот прикол, в моей жизни был верблюд Чирчик. Могла ли я предположить такое года три назад?

Сегодня премьера Джоя — мне довольно грустно, что из-за ковида она пройдет онлайн. Но тем не менее — клоуны в шоке, не могут понять, что они будут делать на большом экране в Лейпциге, и я смеюсь каждый раз, когда Валера по телефону пытается это осознать. Хорошо, что это было — хорошо, что это осталось.

Ждала российского Артдокфеста как манны небесной — последнее время все как-то очень тяжело, я лично откровенно херово справляюсь с коронавирусом как явлением. Мои съемки летят из-за пандемии, мои кинофестивали летят из-за пандемии. Лейпциг прошел так, будто его и не было — ну можно записать себе строчку в резюме, что я сняла фильм, который попал на Лейпциг и что? Потом была надежда, что будет Рига — она прожила три дня до письма о введении там чс. Потом я надеялась, что увижу свой фильм хотя бы раз на российском экране — но и этого не случится. До кучи я ничего не могу нормально есть из-за последствий этой хуйни уже почти четыре месяца и боюсь, что это останется на всю жизнь. Чувствую откровенное желание пожалеть себя — еще и эта чудесная погода — но я слишком резво каждый раз бухаюсь в это болото, так что стараюсь типа работать — насколько это позволяет мне чудесная мировая обстановка.

Последнее время меня раздражает мое вечное рабочее одиночество — я вдруг поменяла свое отношение к этому от безусловной гордости и типа силы до раздражения и слабости. Я плохо представляю, как работать в команде и кого туда взять, но ощущаю потребность в этом в новом проекте — сама я его никак не вытяну, и я хочу быть человеком, с которым хочется работать (и который умеет работать с другими). Научиться этому, видимо, можно только на практике. Тут тоже все время хочется пожалеть себя, потому что рядом на первом этапе хочется иметь кого-то близкого — но у меня нет близких звукорежиссеров, к сожалению.

Писать сериал тоже сложно — вот новость. Я постоянно сомневаюсь и хочется спросить кого-то норм-не норм, но некого, потому что я и тут работаю без соавтора. Мне всегда это казалось прекрасной стратегией, которую я проталкивала во всех своих предыдущих проектах — просто отъебитесь от меня, и я сама все сделаю. Ну и вот наконец-то от меня отъебались — тут то я и растерялась, разумеется. Мысли ничем не отличаются от меня 16-летней, которая поступила во ВГИК на бюджет — "блин это совпало, конечно, ну и просто у меня егэ высокое, но вообще у меня нет таланта, че я буду, я же не напишу ничего, ну нет, пойду в журналистику, там уж как-нибудь, какие сценарии"

Хочется раствориться в диване, но там тоже слишком приятно жалеть себя, поэтому приходится вертеться на стуле.
Словом, живу двумя надеждами:
- что все-таки хоть раз блять увижу свой фильм на большом экране со зрителями;
- что мне хватит сил и яиц в этом чудесном новом мире сделать то, что я задумала.

Ну еще безусловно тем, что однажды снова смогу есть мясо, яйца и лук без отвращения, коронавирус скукожится от вакцины, и можно будет наконец забыть про сраный зум.

Вообще не очень удобно иметь только две опции в стрессовых ситуациях — жалость к себе и злость. Злость, конечно, гораздо продуктивнее, но жрет тебя при этом ничуть не меньше.

Вчера прожила какой-то невероятно насыщенный по событиям день: встала в 8 утра, поснимала в цирковом училище, неожиданно оказалась на Троекуровском кладбище из-за др Брусникина, экстренно отвозила объектив на войковскую и оттуда ехала в центр циркового искусства, где было заседание Росгосцирка, а вечером решила догнаться съемками своего фильма про девочек.

В середине дня узнала, что Упсала-цирк, который месяц не мог принять решение, все-таки пустит меня у них снимать и про себя подумала "блять", потому что неясно, как теперь оказаться в двух местах одновременно.

В Росгосцирке любопытно — сложно понять, в какую форму все это облечь для сериала, потому что это очень большая махина, в которой очень много происходит, но основное противостояние очевидно: новая команда против советских устоев. По-хорошему про это можно было бы снять отдельный сериал, конечно, но он встретился мне по пути слишком поздно. Совершенно очаровательные старички-артисты кого угодно загонят в угол, когда начинают защищать свое наследие. Мне там хорошо еще и потому, что молодую команду цирковые прессуют и ненавидят примерно так же, как цирковые прессуют и ненавидят меня за "Джой". Правда, как выяснилось, далеко не все и на мою сторону встали даже те, от кого я этого совсем не ожидала.

Но в Упсале я тоже чувствую потенциал для крутой истории — причем, в чем плюс, истории не такой долгоиграющей как Росгосцирк, скорее портретной, я думаю, там достаточно интересных героев. Это дает мне возможность снять вторую серию и слегка успокоиться, чтобы снимать Росгосцирк как третью и более продолжительную, когда я вернусь.

Со всем, что дальше — очень нервно. Непонятно как это планировать и утверждать, а утверждать и планировать требуют постоянно. Только что справили др коронавируса, а он по ходу не собирается уходить еще как минимум год, и это сильно портит мои планы.

К вечеру шла к девочкам с мыслями о том, что это уже перебор, шестое дыхание не откроется. Но в итоге мы бегали с 1 этажа до 6 раз десять, играя в прятки, я по пути потеряла микрофон, от чего мы знатно угорали. Когда я пришла, девочки играли на площадке, и Кира, увидев меня, побежала обниматься, выкрикивая мое имя на весь двор — не знаю, что могло бы дать мне больше сил, чем это. Реально меня это так задело и обрадовало, что я даже почувствовала себя увереннее в контексте всего вообще и как-то подуспокоилась — у меня сейчас такое время, что герои быстро и постоянно меняются, но девочки остаются, и они гораздо больше, чем просто герои.

Питер в нашей семье -- как человек.
Когда кто-то едет туда, другие спрашивают -- как он? Как Питер?
И я всегда не знаю, что ответить -- стоит, не падает.
Мне неловко, что мне всегда здесь неуютно -- какое-то время или все время. Мне лучше где угодно, где я никогда не была. Мне лучше в Улан-Удэ и на окраине Белгорода, в Ермолино или Осташково, куда бы ни занесла дорога.
Только не в Питере.
Наверно, потому что я еду туда, всегда помня, что это -- мой настоящий родной город. Я жду от него ощущения дома. А дома нет. И получается его вовсе нет. Но это никогда не мучает меня, когда я не здесь.
Мне всегда кажется, что город агрессивен ко мне в ответ на эту нелюбовь. Людьми, медлительностью, случайностями. Тоже -- как человек.

Я была на спектакле в Упсале — мне очень понравилось. Я запомнила лица. Мне захотелось пройти их путь. Я поняла, что ужасно устала от того, что меня подозревают в попытке снять что-то плохое. Что я делаю не так? Или это всегда — и нет моей вины?

Овощная палатка стоит возле моего дома, светится, как волшебная. Я смотрю на нее просто так -- потому что хорошо стоит. Пьяный мужик походит к продавщице и говорит, что сейчас он будет угощать ее и меня -- всех собравшихся девушек. Она говорит ну давай. А он говорит -- только денег нет. Не на что угощать. И уходит.

Надо сосредоточиться. Не ныть. Город не виноват, он действительно просто стоит — как любой другой.
Как человек — может мы можем как-то попробовать по-другому.
Не как отец и дочь. Как друзья — Питер, привет.

У меня какой-то бред.
Наверно, просто опять боюсь, что здесь ничего не выйдет.

Утром написали из Белгорода зоозащитники — вы, говорят, участвовали в похищении животных. Я аж перекрестилась — куда и как я их похищала? Но все просто — раз рядом шла, значит и похищала. Леоника назвала меня верблюдокрадкой. Мне нравится. Цирковые, говорят, возмущены. После полутора лет работы с ними я поняла — если они возмущены, значит все в порядке.

Поехала в Упсалу пораньше, чтобы увидеть младшую группу, и в метро ко мне подъехал именно тот поезд и именно тот вагон, в котором сидел пацан, которого я вчера снимала весь день. Я в очередной раз подумала, что таких совпадений в жизни тупо не бывает, наверно, это все-таки мой новый герой. Показал мне пакет с деревяшками — делает на досуге балалайку. Живет с общаге. Умеет играть на пианино, гитаре и маминых нервах (с особой гордостью). Высказал опасение, что фильм будет о нем, но разрешил себя снимать. В итоге 20 минут несвязно рассказывал мне много интересного.

В Упсале сегодня была лекция о половой жизни — я провалилась в прошлое со всем этим первым знакомством с сексом как явлением и смехом над словом "пенис". Полтора часа такого здорового угара над тем, что у мужчин есть яички. Девочки сразу просекли, что нам в жизни как-то несправедливо повезло меньше — и рожать надо, и месячные, и стареешь быстрее и губительнее. Но тут уж как бы че поделать.

В целом так до конца и не въехала, что делаю, но чувствую себя там хорошо — еще пока всех стесняюсь, но вот уже есть пацан с балалайкой Давид, есть очень добрый и смешной Азбек, который все время всех, включая меня, обнимает, и его брат Сарвар, есть клевые девочки — в общем, подумала, что именно эту группу мне бог послал, и надо сосредоточиться на них.

К тому же завтра у них вроде как первое публичное выступление — косое, кривое, но очень искреннее. Надеюсь, мы станем друзьями — мне бы очень хотелось быть друзьями с Упсала-цирком. Я даже представить не могла, какое это клевое место само по себе.

Вчера был странный день — долгий и непонятный. Стала подходить ближе к ребятам, но Давид почему-то попросил больше его не снимать. Я расстроилась, думала, что я сделала не так, но сегодня все видится мне уже немного по-другому. Этот странный формат сериала, в котором мне надо все делать быстрее, влияет на мое восприятие времени: мне кажется, что вот уже на третий день я должна что-то понимать и уже должна выйти с кем-то за пределы цирка. Но три дня — это ничто, с Упсалой надо настроиться на более длинную дистанцию, и быть осторожной и внимательной.

Случайно пробралась в раздевалку и увидела, что Даня и Люся встречаются. У них очень странные отношения: она его все время бьет и говорит, что это любовь, а он говорит что-то невопопад и периодически ее обижает, но при этом выглядят они ужасно мило. Мне кажется, они еще не целовались — и это такой странный период, на который даже смотришь как-то с бабочками в животе: как они постоянно максимально приближаются друг к другу, и кто-то даже толкает их ближе, но они уворачиваются в последний момент. Было бы здорово снять эту любовь, но это непросто. Люся вроде не против, а вот Даня все время обращает на меня внимание. Но все равно мне было просто интересно это увидеть.

Сегодня был день рождения Сарвара, самого старшего в группе — но они его особо не праздновали. Вообще тоже очень интересная парочка Сарвар и его брат Азбек — Сарвар весь такой плейбой, постоянно говорит, что ему жарко и скачет без футболки, показывая пресс, а Азбек — маленького роста, немного пухлый и жутко милый. Я даже не поняла, что они братья, пока мне не сказали. Было бы интересно пожить с ними вне цирка, но с Сарваром у меня пока нет никакого контакта, хотя он улыбается мне — вообще все улыбаются, как ни странно.

Вчера уходила в ужасном настроении, и один парень из группы увидел меня и сказал просто «до свидания» очень по-дружески, и я оттаяла за секунду и подумала опять, какая я дура.

Мне просто так хочется всегда скорее стать частью и не быть одинокой и лишней, что я тороплю все слишком сильно. Тут как-то надо успокоиться и как всегда понять — да, может быть, ничего не выйдет. Но эти дети сделали твою жизнь еще чуть интереснее, чем она была. И это уже само по себе прикольно.

Два дня не было Давида, и вот наконец он пришел — с порога заявил, что его "не снимать" и играл в лимбо перед камерой, если попадал в чужой кадр. Я жутко злилась, потому что когда Давид появляется, он всегда становится самым интересным героем — он против всех и всего, но к сожалению, и против меня тоже чисто по приколу. Мне надоело с ним возиться, и я ушла ко второй половине группы в хореографию.

Там случилась своя история — Ника, очень красивая и клевая девочка, вдруг разочаровалась в себе. Мне это было очень близко и очень понятно — она не могла танцевать, чувствовала себя хуже других, ложилась на пол и не хотела вставать — потому что какой смысл? Нику я до сих пор близко не снимала, хотя она мне очень нравилась. В итоге я поняла, что есть какие-то микроистории — я уже снимала близко Давида, снимала близко отношения Люси и Дани и вот история с Никой. Если они вместе начнут ставить спектакль и появится что-то объединяющее это все — может быть мне и не нужно выходить с ними далеко за пределы цирка? Они там почти 24/7, это и есть их основная жизнь, а мне надо суметь отойти от своего сценария.

Вечером Давид принес из столовой маленького паука в банке — сказал, это Валера, а потом переназвал в Андрея. Я потихоньку начала снова его снимать. Он ушел в раздевалку, потом вышел и обнял меня. От кого угодно я могла это ожидать кроме Давида — так растерялась, что даже не сомкнула руки в ответ за его спиной. Потом мы вместе с ним и Азбеком дошли до метро, катаясь на одном самокате. Старшие сбежали пить — но я не расстроилась, потому что Давид мне в этот день был гораздо ценнее.

Понимаю, что завтра у него может быть снова дурацкое настроение, а послезавтра еще какое-нибудь. Я готова это терпеть сколько угодно — меня волнует только письменное разрешение, которое нужно попросить его как-то очень вовремя — из вредности он может все испортить, а там ведь решают родители.

Жутко устала — смеюсь над амбициозными планами, которые были у меня в Москве, снимать тут параллельно Упсалу и Росгосцирк. Я и писать то успеваю с трудом — прихожу, ем, скидываю материал и смотрю его, пью чай, сплю и снова еду в Упсалу.

Но приятно то, что я чувствую уже сейчас по отношению к Давиду и Нике точно — какую-то большую благодарность за то, что они пускают меня иногда в такое свое личное пространство.

Хоть бы это все не проебать.

Давид заболел — ему сделали какой-то укол, и у него поднялась температура под 40, поэтому он опять не пришел. Остальные занимались хореографией своего небольшого выступления — я уже слегка заскучала это снимать, но на всякий случай все равно всегда там тусуюсь. Ко мне подсел парень не из моей группы — спрашивал всякие штуки про камеру: частоту кадров, качество, стоимость. Показал мне свой телефон, который, кстати, охуенно снимает, и то что он на него снимал. Там было много неоновых клубных кадров — я спросила, часто ли он бывает в клубах? Он ответил, что каждую неделю, и что эти две девушки, которые целуются на фото — он целовался с ними обеими по очереди.

После больше чем недели с моими хорошими детьми мне показалось, что я вдруг попала в какое-то другое пространство. Спросила, кто он и откуда — зовут Паша, ему 16, и он давно уже был в цирке, но ему пришлось уйти, а сейчас он захотел вернуться, и его засунули обратно на 1 курс. Все оставшееся время Паша жонглировал булавами в коридоре, а потом дого ждал окончания занятий — мне кажется, он ждал меня, но со мной вышли третьекурсники, и он ушел — он вообще явно не хотел с ними контактировать. Я тормознула принять решение пойти с ним, но узнала его расписание.

Зато третьекурсники рассказали мне, что Паша действительно был раньше в цирке — и даже был в одной с ними группе. А потом украл мячи и булавы и пошел жонглировать в метро, чтобы заработать. В цирке запрещено красть реквизит, поэтому Паша свалил все на другую девочку, а девочка в ответ избила его в кровь прямо на остановке перед цирком. В итоге обоих исключили. Никто особо не хочет, чтобы Паша возвращался — кроме меня, конечно. Выглядит он очень странно — и почему-то жутко напомнил мне внешне мужика, который преследовал меня пару лет назад до дома. Наверно, поэтому я сначала забоялась идти с ним — у него очень странный взгляд и какая-то странная энергетика, что ли. При этом вся история с кражей, жонглированием в метро, клубами и тд — это конечно охуеть какое кино. Не знаю, будет ли он сниматься и почти наверняка знаю, что это не понравится руководству, если они заметят. Но если не попробую, тупо, наверно, себе не прощу такой слабости — с третьекурсниками уже понятно и комфортно, хотя и нет толком истории. Там придется начинать все заново. Но может быть это стоит того.

Почти каждые съемки кто-нибудь меня спрашивает: а сколько ты тут еще будешь? И я сжимаюсь, думаю, наверно, хотят, чтобы поскорее ушла.

Ну сейчас, говорю, до конца декабря уж точно. А там посмотрим.

Отвечают — круто! Как хорошо, что не уезжаешь.

И мир становится сразу снова цветным, даже в Санкт-Петербурге.

Вообще я кошмарно сентиментальна на съемках. Когда в начале кто-то не принимает, ощущаю все как личную трагедию, большую боль. Но потом в другую сторону. Сегодня все одевались в коридоре после поздней тренировки, и я как-то долго возилась — все дети ушли. Думаю, ну ладно, ничего, дойду одна. Выхожу, а они кричат мне из-за угла «Даша, мы тебя ждем!» А у меня был ужасно хуевый день из всяких мелочей и вдруг все это исчезло, и я почему-то чуть не расплакалась от радости, что они меня просто ждут. И что мы можем просто поболтать по пути до метро.

Почти ничего не сняла, вряд ли из сегодня есть стоящие кадры. Вообще пока все это какая-то каша. Но у меня в голове крутится только это почему-то, что они вот вышли все вместе и подумали, что надо меня подождать — и мне хорошо.

Смешно так каждый раз и странно: еду в поезде обратно в Питер, смотрю фотки с Артдокфеста. Я попала на Артдокфест? Меня показали в Октябре?
Не я, наверно. Или я, но рано или поздно все поймут, что я хуйня, прямо как Яна говорит в конце Джоя.
Или это один раз повезло. А больше не повезет.
Видно же, что я пустая, что я ни о чем, что я ничего не могу придумать, создать, что я поверхностная.
На Любимовке было так же.

И вроде мне смешно от того, что я знаю наизусть эти мысли, и я уже даже к ним готова. Пускай пройдут в моей голове своей дорогой, мне к счастью, есть чем заняться. Но они, такие падлы, все равно имеют свой вес.

Но все это было здорово, безумно приятно и круто. Это по крайней мере уже никто не отменит.

Перестала бояться и полюбила верхние полки в поездах. Вот это реальный шаг вперед)

Ребята из "Упсалы" ушли в онлайн раньше намеченного — должны были последний раз заниматься в это воскресенье, а в итоге во вторник я еще издалека увидела, что стеклянный коридор между шатром и зданием не светится, и никто по нему не бегает туда-сюда. На мое счастье их преподавательница по хореографии не захотела вести онлайн из дома, поэтому танцевала в пустом зале перед ноутбуком, где было всего трое из всей группы — у остальных или проблемы с Интернетом, или они тупо не хотят онлайн (можно понять). Короче, атмосфера была печальной.

Ходила по пустым раздевалкам, шатру и кухне. На кухне впервые заметила подвески к люстре из трех разноцветных слонов, как над колыбелью. Странно, что не замечала раньше — они довольно большие. Но видимо я слишком всматривалась в детей.

Написала Сарвару, и он обещал позвать меня гулять с ними в субботу — это уже завтра. Я всегда нервничаю в таких случаях, чтобы он не забыл и не передумал. Мне не хватает этой тусовки в разных смыслах — и для кино. И для себя. Мне обидно, что я сблизилась с ними — только-только. Что я почувствовала какую-то любовь, схожую с героями "Джоя" и которой у меня не случилось в таком масштабе в Белгороде. И пуф — пустой зал.

Да, наверно, можно вернуться и попытаться еще раз. Но во-первых, все равно жаль это время — оно становилось для меня немного магическим. Мне стало нравиться жить в их ритме, приезжать в цирк каждый вечер, мы вместе планировали провести весь декабрь — а там, я думала, может они встретят Новый год хотя бы частично вместе или я окажусь с кем-то из них. Все исчезло. А во-вторых, я чувствую, что это нельзя позволять себе слишком часто в режиме моего сериала. У меня уже висит Белгород в январе, висит Росгосцирк в Москве, если я сейчас подвешу Упсалу, а потом еще что-то, я тупо боюсь сломать позвоночник — всегда думаю, что я вытащу и затащу все на свете, но на самом деле я довольно быстро выдыхаюсь и могу искренне вкладываться только во что-то одно — и по очереди. Короче, магии не случится — как минимум, потому что у меня лопнет голова.

Со среды монтирую — и то радуюсь, то ужасаюсь, как всегда не знаю, как это все собрать и соберется ли. Между делом насмотрелась "Хода королевы" и выдумала себе образ такой одержимой одиночки — курю по пачке в день на кухне в майке и трусах, думаю только о кино, в общем, образ безусловно предполагает мою гениальность, к которой в жизни я отношения не имею. Но всегда приятно на себя примерить.

В Питере выпал снег — почему-то это жутко меня обрадовало.

Задолбалась снимать подростков/детей не потому, что мне с ними плохо, а потому что рано или поздно почти всегда на пути возникают возмущенные взрослые: или родители, или руководители, которые уверены, что человек в 15-16 лет не имеет мозгов сам, чтобы решать позвать меня гулять с ним с камерой или нет. С одной стороны, можно, наверно, их понять, с другой, у меня возникают яркие флешбеки в свое детство с гиперопекой, и понимать уже не так хочется.

В общем, моя история с Упсалой пока что подходит к концу. Я не хочу ссориться с руководством и хочу иметь возможность приехать еще раз, если монтаж не сложится из 12 съемочных дней (по сравнению с Джоем это вообще ни о чем, но Белгород сложился из шести, так что кто знает).

Я успела погулять с ними один раз — это не так уж много материала. Но мне было весело, как в Русиново — они почти сразу потащили меня на заброшку в самом центре Питера, которая оказалась пострашнее пустых заводов в Калужской области. Азбек вообще отказался туда лезть (и я его понимаю) — лестница обвалилась на 3/4, остались только маленькие шатающиеся огрызки в стене, через которые надо перепрыгивать и при этом не упасть назад с довольно большой высоты. Вверх оказалось почему-то проще, чем вниз — спускаясь я мысленно уже объясняла всем друзьям, как я умудрилась сломать себе ногу, но все-таки сползла. Они меня все спрашивали, расскажи, а где ты лазала в детстве, а я нигде не лазала, мне приперло шататься по заброшкам уже в 20 с лишним, зато теперь только держи.

Петербург замерз и превратился в охуенный квест для оператора, потому что все тротуары покрыты толстым слоем льда и ничем не посыпаны — снимая на ходу, тоже прощалась то с камерой, то с ногами. В итоге мои ребята просто катались по нему на жопе, сбивая друг друга с ног, полезли на жд пути, и мы с Сарваром даже придумали, что с чем смонтировать там и в Упсале.

Всего могло бы быть больше — мы очень много общались за кадром, просто так, а это обычно для меня предвестник того, что потом и в кадре что-то случится, потому что вы станете достаточно близки. Но они дети, я — взрослая, и другим взрослым это не нравится.

В среду возвращаюсь в столицу — надеюсь, из этого почти месяца в Питере что-то да выйдет. Это две истории из восьми — и кажется, дальше только сложнее. Но я рада, что эти дети случились со мной — их я точно запомню.

Дома расплавилась, как кусок масла на сковородке, не могу собрать себя обратно. Поняла, что дедлайны дедлайнами, но я в бесконечной гонке опять с августа без перерыва, и я чувствую то, что обычно называют выгоранием — нет сил и ничего не приносит радость. Двигаюсь медленно, но сегодня наконец села за монтаж — он меня как всегда не радует, ничего мне не нравится и кажется, что все грубо, рвано, и я не режиссер. Не хватило то ли времени, то ли сил, то ли решительности, то ли всего и сразу.

Хочется затихнуть хотя бы до Нового года, убраться в квартире, повесить хотя бы пару гирлянд, потому что мне хотелось в новой квартире устроить новый год, а все так вышло, что некогда и неясно каким он будет. Хочется готовить вкусную еду так, чтобы не вспоминать о коронавирусной херне, не позволяющей мне ничего есть, валяться в ванной, читать и спать так, будто надо мной ничего не висит не сделанного и не сданного.

Иногда вспоминаю про то, что когда-нибудь, может, еще будут фесты для Джоя в реальности, как минимум рижский артдокфест и в голове только куча вопросов: где я буду в это время, смогу ли я там присутствовать, где я буду, когда надо будет делать визу, все это никак не вписывается в этот бешеный съемочный график, и проще не думать об этом вообще.

Вчера подписала договор еще и на игровой сериал — так странно, в том самом месте, где мы с Рикке впервые работали как сценаристы. Тогда еще бесплатно и почти круглосуточно — сидели в офисе тв3, разрабатывали кучу разных концепций, из которых потом ничего не вышло. Но мы тогда к этому относились дико серьезно. Такое огромное здание, похожее на стеклянный пузырь с видом из офиса на мечеть.

На душе какой-то тихий мрак, в котором хочется раствориться на время, как будто из него же можно взять силы. От маски запотевают очки, а мне нужно сходить за сигаретами — чувствую себя каждый раз, как ежик в тумане. Неужели когда-то теперь будет иначе.

Все время хочется в конце оправдаться — я знаю, что повезло, знаю, что все круто в целом и что есть возможность делать, что делаю. Не ною, просто устала и не могу позволить себе устать — в этом я всегда виновата только сама.

Разогналась куда-то, не могла остановиться и даже перестала спать, как это уже случалось со мной несколько лет назад — тотально, так, что не помогают ни успокоительные, ни таблетки. Вроде нет съемок, но те, что в Питере, совсем не завершены, а как снимать хер знает, а что дальше тем более — корона, все онлайн, границы закрыты, а еще надо срочно допилить синопсис для игрового сериала.

До вчерашнего дня была в личном внутреннем аду, куда периодически себя помещаю, видимо, в качестве наказания за что-то. Иногда мне кажется, я просто принимаю решение не стараться — я объявляю себя скучной, бездарной, некрасивой, неинтересной людям и даже близким, а главное себе. Злюсь и стыжусь всего, что со мной связано.

Вчера я хотела все это выбросить из себя и начать спать — но я сделала это тоже целью, которую надо достичь, а значит отдавала на ее исполнение какую-то энергию, которой у меня не осталось и злилась, что ничего не выходит. Я хотела купить платье, которое мне давно нравилось, а его раскупили, я злилась и больше мне ничего не нравилось — я же жирная, некрасивая и вообще зачем все это.

А потом мне пришло голосовое, что наш игровой синопсис принят и слова о том, что в этом году «можно друг друга отпустить» и почему-то я вдруг отпустила. Поболтала с Даней из Упсалы, который написал мне «я так рад, что у тебя ничего не вышло, значит, ты вернешься», нашла с Леней платье лучше прежнего, закинулась валокордином и наконец уснула.

Утром подышала холодным воздухом и поскрипела снегом под ногами. Долго смотрела, как дети катаются на горке на ватрушках и как строится кинотеатр напротив. И мне все нравилось. Самый большой косяк усталости и того, что я требую от себя, наверно, больше, чем могу — что рано или поздно я забываю, что жизнь кайфовая штука, и мне всегда просто нравилось за ней наблюдать. Кино пока не вышло, но и я не умерла, хотя сильно хотела исчезнуть. И слава богу, все продолжается, хотя, наверно, еще не раз повторится, как бы мне ни казалось, что я все поняла.

Опять еду.

До метро проводил Юра, до поезда Леня. Я их люблю, и от этого все становится лучше. В последний день состояние почему-то стало ровнее. Мне нравится в сериале Lost простая штука: там врач, когда сильно боялся, позволял страху полностью завладеть собой, пока считает до пяти, а потом страх должен уйти. Я позволила страху завладеть мной чуть ли не на все январские праздники. Но в последний момент он ушел.

Удивительно будет увидеть Белгород зимой — и сам город, и хостел с открытой крышей, и поле, где был цирк, занесенное снегом.
Даже если все что может пойти не так, пойдет не так — буду решать проблемы на месте, волноваться о них заранее уже совсем бессмысленно — я волновалась итак слишком долго.

Потом будет снова Питер. К нему хорошо бы научиться относиться так, как я отношусь ко всем другим городам России — как к новым, странным, красивым, непонятным и интересным. Питеру я всегда отказываю заранее — как будто все о нем знаю с рождения. На самом деле это, конечно, не так.

Хорошо ехать на поезде в метель.
Нехорошо, конечно, потом в нее выходить.
Но если в ней будет верблюд — пожалуй можно и потерпеть.