Странная жизнь — еще несколько дней назад у меня не было ничего, и я быстро начала слетать с катушек на фоне ссор с родителями (неправильное творчество, неоправданные ожидания блаблабла) и привычной неприязни к себе, а сейчас я уже валяюсь на чужой кровати в чужой квартире, пока одна из девочек висит в телефоне, а другая неловко прихорашивается перед зеркалом и танцует под Меладзе перед телевизором. В цирке надо было бегать — из трейлера в трейлер, под купол, в магазин, в клуб, в караоке. Тут надо сидеть и быть каким-то типа взрослым, но которому доверяют. Нет денег на жесткие диски, поэтому я медленно закачиваю «Сцены» на яндекс, нет сил на усиленное внимание, поэтому я иногда просто залипаю с героями в телевизор — с другой стороны, так всегда бывает, по крайней мере у меня. Люблю, когда герой идет в задумчивости куда-то вперед, и я думаю, вау, как интересно, а потом он типа незаметно шепчет «дай сигарету», и я смеюсь и выключаю камеру, зато чувствую, что появляется какой-то контакт.

Херцога спрашивали, не нуждается ли он в отпуске, и он отвечал, что отпуск нужен тем, чья жизнь похожа на рутину, а у него это скачки из фильма в фильм, ему некогда заскучать. С одной стороны, я очень хочу спать, валяться и лежать минимум неделю, с другой — невозможно не быть благодарной за этот подарок свалившегося на меня кино — если, конечно, из этого выйдет кино, но я буду сидеть ровно и терпеливо, пока не пойму обратное.

Пока я писала это, пудель Даниил пришел и лег ко мне на колени — в квартире пахнет пересоленными блинами, которые дети пытались приготовить сами, фоном идут мультики. «У нас сейчас плато», — утром сказала героиня, и у меня тоже, видимо, плато. Мне спокойно, хотя я совершенно не знаю, что делать дальше.

Борюсь с тотальным отсутствием личного пространства на этих съемках — одна из девочек, Аня, все время заглядывает мне через плечо или просто очень очень очень долго на меня смотрит без всякой цели (почему-то это сложнее всего), вторая, Кира, играет ангелочка и хочет, чтобы ее все время снимали, спрашивая каждый раз, когда я опускаю камеру — а почему?
В цирке я, конечно, была тем еще читером — иногда по полдня просто гуляла по городу, в котором мы стояли и рассматривала местных, а потом возвращалась к героям и чувствовала себя хорошо. Тут я понимаю, что мне надо выдержать намного больше и дольше, иначе все так и будет случаться только тогда, когда я ухожу. Но я представляю взгляд Ани и иногда сваливаю раньше, чем надо бы — такая тупая слабость. Раз в десять минут я, конечно, вспоминаю, что не понимаю, что снимаю и впадаю в состояние тяжелой паники. Но если анализировать Джой — когда мне вообще стало понятно? Я точно ненавидела их всех минимум две недели, еще месяц снимала совершенно другую историю, даже думала, что сбежавшая рысь — это финал, а потом вдруг все повернулось так, как повернулось.

Сегодня мы были в церкви, и в местном маленьком магазине лежали традиционные кипы бумажек — за усопших и за живых. Кира и Аня не знали, кого написать, а ведь все еще не так просто — была ли мама Киры крещеной? А мама Ани? А жив ее брат или умер? А те кто уснул, как мама — они уже не существуют? А как креститься? И Аня со всей силы тянула голову Киры вниз, заставляя сделать поклон перед иконой, просто потому, что она уже знает как, а Кира еще нет.

Они спросили меня, почему я не молюсь, и я пожала плечами — подумала, что сама себе объясняла бы это слишком долго, не то что им. Верю ли я во что-то и если да, то во что? Но что мне нравится в детях, так это то, как быстро они забывают о чем-то, если ты становишься слишком серьезным — не очень то и хотелось. В конце концов за церковью оказались бараны и гуси — что может быть интереснее.

И я просто пошла за ними — и как-то тоже быстро забыла.

На Новый год Леоника подарила мне "Волшебника Земноморья", а Юра — "Вот идет человек", и я прочитала их друг за другом в пути, в основном с одного конца Москвы на другой, к девочкам, и еще немного по ночам, когда я не могла уснуть. И в этих вроде бы совершенно разных книгах я больше всего цеплялась к тому, что люди шли — у них, конечно, чаще всего были какие-то цели вроде убийства злого волшебника или спасения из военного плена — но было и так, что они шли без цели. В "Волшебнике Земноморья" есть целый персонаж (самый, конечно, мудрый), учитель главного героя, который просто все время идет и спит под дождем, хотя мог бы наколдовать себе укрытие. Молодой волшебник этого не выдерживает и уходит от него в школу волшебников — потому что сколько можно тупо ходить. И, конечно, будучи очень пылким, устраивает там всякого такого, о чем потом всю жизнь жалеет. Эта часть мне, конечно, особенно зашла.

И мне опять захотелось просто пойти — желание, которое то и дело возникает у меня уже много лет, еще до Разбежкиной и до всех ее рассказов о важности пути — в любую сторону, в любом направлении, не ограничивая себя датой возвращения, не отвечая тем, кому не хочется отвечать, даже может быть, исчезнув совсем. Но я бы бросила героев, которых нашла — Кира сказала мне в последний раз, что я ей приснилась — и это как всегда значило для меня, наверно, гораздо больше, чем для нее. Друзья бы поняли меня, родители — нет, но это не было бы для меня ограничением, а вот герои — да. Даже сейчас, исчезнув из их жизни на какое-то время по тупо техническим и финансовым причинам — у меня нет ни денег, ни жестких дисков — я чувствую себя виноватой и боюсь, что они начнут забывать меня так же быстро, как привыкли ко мне. С другой стороны — мне явно предстоит быть рядом с ними гораздо дольше, чем я ожидала. Это могут быть годы. Я должна научиться отделять свою жизнь от их жизни? Выходить и входить в их дом заново? Наверно, это очевидные для документалиста вещи, но я их не знаю — цирку я отдавала себя полностью, я жила им и в каком-то смысле даже живу до сих пор. И главное — мне это нравилось. Наверно, это необходимый навык — как-то сохранять себя на длинной дистанции. Тоже, конечно, в каком-то смысле путь.

Вот ведь проблема всегда в том, что я не могу честно ответить себе на вопрос — хочу я сейчас сбежать или я хочу что-то найти или одно для меня невозможно без другого?

Но наверно, если не начнешь идти, то и не узнаешь.

У меня есть дурацкое желание.
Я хотела бы быть сфотографированной -- но я не знаю к кому обратиться. Кроме того, у меня нет денег.
Последнее время я чувствую, что не слышу и не ощущаю себя. Раньше, чтобы услышать себя, я писала -- сейчас почему-то мне это не подходит. Я пыталась сама себя снимать -- это тоже пока не получилось.
И я подумала, что было бы здорово увидеть себя глазами кого-то другого. Не могу сказать, что не хотела бы увидеть себя красивой — я не нравлюсь себе, не нравилась никогда, и это обычно падает на близких мне людей — я хочу, чтобы они показали мне, что я красивая. Но они не обязаны. Да и не всегда понятно — как именно это можно сделать.

Я поняла за последние полгода, что я действительно нелюдимый человек. У меня почти нет друзей — только те, кто принимает надобность писать мне сам и ждать, сколько понадобится, чтобы я наконец отреагировала. Если я отпускаю кого-то, то отпускаю насовсем, не оставляя никаких следов. Я даже кота отдала и ни разу не спросила, как он — звучит, наверно, смешно, но мне ужасно за это стыдно. У меня не осталось друзей ни из школы, ни из первого универа. Если я попрошу людей просто прийти на мой день рождения, я боюсь, что никто не придет — поэтому отчасти я рада, что каждый год все совпадает так, что у меня по сути нет дня рождения. Все уезжают или я уезжаю и нет лишней возможности проверять.

Я не знаю, что дала бы мне фотография. Просто иногда я думаю, что мне 24 года, и я не знаю, кто я такая, но мне хочется увидеть не только то, что мне показывает зеркало. Это я вижу давно, еще с тесного туалета детского лагеря в Подмосковье подростковыми голосами — толстая, толстая, лошадь, сыграй нам лошадь.

У депрессии есть более-менее четкие определения, в которые я не вписываюсь. Это, во-первых, апатия, не слезы и крики, не активное отчаяние, не просьбы и жалобы. Поэтому я не чувствую права на этот термин — мне стыдно за то, что мне плохо. Я чувствую себя запертой в самой себе и не знаю, с кем об этом поговорить. Я знаю, что надо быть веселой. Уверенной в себе. Привлекательной. Я чувствую себя глупой, когда начинаю писать это, но было бы враньем сказать, что я не думаю так на самом деле. Я знаю, что не соответствую этим терминам — и поэтому мне хочется увидеть что-то другое.

Я не знаю тех, кого я могла бы просто попросить — сфотографируй меня. Я не умру, если этого не случится. Я думаю даже, что пройдя очередной цикл подобной тоски, я благополучно выйду из него, например, на съемки, и мне станет лучше. Но вот что еще правда: отчасти этот канал — моя возможность разговаривать с теми, кому я не пишу. Я говорю как будто сама с собой, но это можно читать — такой идеальный формат для замкнутого человека.

Я почти всегда удаляю посты, если они слишком похожи на нытье. Одно дело — описывать, как снимаешь цирк, другое — как пытаешься жить от фильма до фильма.
Но здесь, мне кажется, это все-таки не нытье. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я просто хочу, чтобы меня сфотографировали — и вдруг кто-то хотел бы сфотографировать меня. Странный, наверно, был бы опыт. Но интересный.

Большая проблема заключается в том, что делать все время хочется только свое. Когда на меня сваливается чужой видеоматериал или сценарный заказ, я с большим трудом подключаюсь к нему (если подключаюсь вообще), и это по сути означает, что из меня хреновый ремесленник — а мне то всегда казалось, что именно в этом я хороша. Ужасно страшно бывает думать о времени, именно в том смысле, который обычно смешон для настоящих взрослых — что вот сейчас я опять месяц или два буду делать что-то чужое, это так долго, а в моем возрасте Пушкин уже и тд и тп. Вся эта глупость, которая всегда имеет реальный смысл в твоей собственной голове.

Не попадаешь на новый драматургический конкурс, потому что пьесу писал к дедлайну, потому что она начиналась искренне, а закончилась мятым листом бумаги лишь бы скорее отправить, иначе потеряешь год, забудут и не заметят. Будет уже 25 лет, уже никаких восхищений молодостью таланта (а это ужасно льстило). На самом деле ведь так и не понимаешь ни как писать пьесы, ни как снимать фильмы. Просто все время куда-то мчишься — Ремарка, Любимовка, Артдокфест, а вдруг я больше ничего не сделаю, не сниму, не напишу. И больше всего хочется просто перестать думать об этом. Не торопиться. Потерять год (и не потерять его на самом деле).

Пьеса была и останется, наверно, в столе, как многое из того, что я написала — про мужчину, который каждый вечер смотрит ночную программу, в которой красивая девушка загадывает немудреные уравнения, а их никто никак не может отгадать. Он может — но у него никак не получается дозвониться в эфир. И какая-то жизнь происходит параллельно им обоим — и у него, и у нее, и у тех, кто дозванивается в студию, пока никто не может решить ебучее уравнение.

Дописав что-нибудь до конца я обычно понимаю, что в принципе слабо нуждаюсь в психоанализе — нужно просто внимательно перечитывать. Еще — что я видимо подсознательно скучаю по школьной математике (шучу)

В общем, как сказали на прошлой Любимовке — некоторые пьесы пишутся только для того, чтобы были написаны следующие. Это довольно понятно.

Два дня назад был довольно странный эпизод — мы выпивали у друга, и к нему пришла соседка, такая уже взрослая женщина, которая вдруг стала очень много говорить о том, что в жизни нет ничего случайного, буквально вот ни секунды просто так (имея в виду, конечно, Бога). Меня это дико злило по непонятной до конца причине, и в итоге я была объявлена холодным скептиком — что, в принципе, конечно, не совсем так. Вообще, пожалуй, я даже верю в некий путь и некую неслучайность всего — но скорее движимую твоей внутренней силой, чем Богом. Я верю, что если хочешь, то сможешь встать в любом случае — хотя, конечно, не так много видела, чтобы утверждать уверенно. Просто эти испытания чаще всего подкидывает совсем не Бог — за исключением болезни или смерти, эти испытания подкидываем мы себе сами. И справляться тоже только нам самим. В какой-то момент мне было ужасно обидно, и я даже чувствовала уверенное право обвинить всех вокруг в том, что происходит со мной — особенно за детство. Но оказалось, что можно просто перестать (пока еще все не разъебенил)

На сильном холоде обычно дико дрожишь, что мешает снимать, и на мосту Немцова я вывела простой способ — можно выдохнуть и просто сказать себе перестать дрожать. Как ни странно — это всегда срабатывает. Если только правда захочешь.

Если в целом, я продолжаю повторять в жизни одну и ту же ошибку — заваливать себя работой, чтобы а) не останавливаться б) чтобы были деньги. Еврейские корни — это вам не шутка, мне нравится иметь возможность купить без психоза жесткие диски, флешки, линзы и чтобы еще осталось в перспективе на новый объектив или переезд в более просторную квартиру или чтобы куда-то поехать и иметь какую-то страховку. В этом плане работа сценариста, особенно жанрового, особенно на поле сериалов — это, конечно, удивительная ловушка. Потому что она почти всегда сулит неплохое количество денег и даже рисует довольно радужные перспективы, но с другой стороны, она запирает тебя дома у компьютера и тоже рисует ровно такую же перспективу на долгие дни (а то и месяцы) вперед. Я обычно сначала радостно соглашаюсь, руководствуясь вполне рациональным "сейчас я два месяца позарабатываю, зато потооом", но затем очень быстро теряю интерес и мечтаю соскочить на первом повороте. Будем честны, природа не одарила меня талантом писать жанровые сценарии — в МШНК я была королевой, потому что любила искать всем там так нужную экзистенцию в сценах. Для этого надо долго тупить, медитировать и копаться в себе. Для хорошего жанрового сценария, в принципе, нужно все то же самое, только сильно бодрее, веселее, а главное в 5 раз быстрее, желательно еще вчера. Это меня фрустрирует, и я быстро, что обычно не очень мне свойственно, хочу сдаться или сдаюсь. Потому что понимаю, что если меня уволят, в принципе, мне будет глубоко насрать и расстроюсь я исключительно из-за потери хороших денег. Это так себе мотивация для начала работы и тем более для того, чтобы выдержать написание целого сериала. Я знаю, что если мне предложат любые съемки — я брошу все это без раздумий, если я найду свое кино — тем более. Даже просто вариант свалить покататься на электричке уже ставит под вопрос сдачу сегодняшнего поэпизодника. Поэтому когда у меня возникает желание поныть по поводу того, что за три года я так и не завершила ни одного проекта (если не считать полный метр, законченный исключительно благодаря соавтору), а только написала серию туда, серию сюда, тут еще пять и миллион разработок в сценарных комнатах, то поныть особо не получается, потому что страдание не находит опоры — тут уж реально сама виновата.

К чему я это — не знаю. Я помню, что жизнь показалась мне невероятно охренительно крутой штукой в прошлом году примерно как раз в апреле-мае, когда сценарная работа почти полностью исчезла из моей жизни, уступив место каким-то не вполне спланированным путешествиям. Скажу честно, мне очково — очково прежде всего потому, что я могу не встретить подобный путь снова или по крайней мере не встретить его сразу. Сейчас мне вспоминается все так, как будто было круто постоянно — и в Тольятти, и с пацанами на заброшках, и в цирке. Но это дурацкое свойство памяти — быстро вырезать все сложности, если в конечном итоге было действительно хорошо. Одновременно плохая и хорошая сторона моего характера в том, что я человек, достигающий цели — это хорошо по очевидным причинам и плохо, потому что мне всегда нужна цель, мне сложно идти ради того, чтобы просто идти, и я всегда мечтала этому научиться.

Это работает так же и для сценариев — действительно хороших. Сценарий — это путь, в котором ты сам или ты вместе с режиссером в идеале идешь и смотришь по сторонам и замечаешь вещи, которых раньше мог не заметить. Замечаешь детали, тонкости, зачастую не знаешь финала — финал в хорошем сценарии сам приходит к тебе при правильном пути, каждый сценарист или драматург ощущал это хотя бы раз в жизни.

А если все знаешь заранее — всегда получается хуйня, как ни крути. Если с самого начала нечего искать, то что ты вообще предполагаешь найти?

Сидение дома сводит меня с ума и лишает возможности соображать — чувствую себя ужасно, не могу ни писать, ни снимать, ни заниматься самообразованием в этом огромном море открывшихся ресурсов. Еще хуже чувствую себя выходя, потому что — безответственно, неправильно, не время, надень маску, не кашляй, не говори, не приближайся. Не выдержав, я уехала на один день — электричка выкинула меня в Подольске на три часа, а затем докинула до Серпухова. Казалось, все как в прошлом году, и теперь у меня даже есть пленочный фотоаппарат, и солнце прекрасно, и люди так удачно встают прямо в кадр — но что-то не так, неправильно, в моей голове или вокруг. Я не могу, на всякий случай ни к кому не подхожу, сажусь подальше. Мужчина в электричке вылизывает фантик из-под конфеты-коровки, а человек из Узбекистана хвастается друзьям своим знанием французского.

Отец Леоники строит лодку в своем гараже. Это особая лодка, это — изобретение, поэтому я не могу рассказать. В гаражах никого нет, войти можно только по кодовому замку. Он думает, что я дама, такая дама в пальто, но я могу помочь поднять лодку, я не боюсь испачкаться, можно даже вручить мне гаечный ключ, и вот ближе к вечеру вроде уже не такая и дама. Мы с Леней катаем друг друга на тележке, кем-то оставленной у гаража, а ровно над месяцем светит какая-то звезда. В гараже мне кажется, что мир не изменился — мы построим лодку, спустим на воду и поплывем — а все остальное останется за бортом, как дурной сон, который можно спокойно забыть.

Квартира в Балабаново нужна была мне для того, чтобы каждый день спокойно добираться до русиновских пацанов. В самом Русиново все квартиры давно были сданы — на одинокой улице глупо было рассчитывать найти свободное место. Но Балабаново было всего в 15 минутах на автобусе в сторону Боровска. Отличный вариант.

Я боялась газовых плит с самого детства. Наверно, потому что меня никогда к ним не подпускали и рассказывали, что может взорваться, а потом, уже лет с 12 была только электрическая — а там совсем нечего бояться. В квартире в Балабаново была газовая — и это оказалось нестрашно. Даже наоборот — гораздо приятнее, чем электрическая. Мне нравилось щелкать спичками, нравился запах спичек, нравилось смотреть на конфорку -- в общем, я наслаждалась чем-то совершенно привычным, наверно, для всех остальных, и слишком уж удивительным для меня.

На тесной кухне не было полок — квартиру не успели отремонтировать, были только стол, плита, холодильник, стиральная машина. В один из дней я пару часов лазала по полу в поисках того, как она включается. Оказалось — счетчиком над плитой.
В комнате была большая кровать и еще на полу отдельно перина — хозяйка сказала, на ней хорошо спать в жару. Это оказалось важно, потому что не было еще и штор, и каждое утро солнце сильно светило в окно — я просыпалась в 6-7 утра, и лениво ползла на перину, которая всегда оставалась прохладной.
На балконе стояло старое кресло и сломанный вентилятор. Мне нравилось там сидеть и курить — под окном всегда что-то происходило. Кто-то приезжал, громко включал музыку в тачке, кто-то ссорился, кто-то шел в магазин. Еще мне нравилось вешать на балконе белье на прищепки — одежды у меня с собой было немного, но почему-то это доставляло мне радость — просто развешивать белье на балконе. Так же, как смазывать сметаной обгоревшие плечи, лицо и спину. Я часто просто валялась там на ковре — не на кровати или перине, а на ковре, ощущая, как горит тело от того, что весь день я опять провела на солнце, забыв купить в местном ашане солнцезащитный крем.
Больше всего меня интересовал странный шкаф в углу, который никак не открывался. Я много раз давила на дверь, но он не поддавался, а я в свою очередь боялась его сломать. Но любопытство все равно оказалось сильнее — однажды шкаф поддался, а внутри почему-то обнаружился дартс, но без стрел. Это вызывало во мне странный восторг — я пыталась найти стрелы, но не нашла. Наверно, забрали прошлые жильцы, которые, как говорила хозяйка, стали в этой квартире очень счастливыми — и то же обязательно должно было, по ее мнению, вскоре случиться со мной ( не ошиблась).
В Русиново жила мама хозяйки — баба Надя, сухая добрая женщина, которая научила меня есть паштет со сливочным маслом — раньше это никогда не приходило мне в голову. Я заглядывала к ней раз в пару дней, мы поливали цветы и капусту, я гладила большого пушистого кота, слушала истории о том, где и как она жила и пыталась украдкой ее сфотографировать. Мне всегда нравилось — у бабы Нади повсюду висели разные кружевные тряпочки, через которые солнце преломлялось на ее лице. Я помню, что хотела с ней попрощаться, когда уезжала — но ее не было. Калитка на участок всегда была открыта, и какое время я пробыла там, играя с котом, но баба Надя почему-то не возвращалась. Больше мы не виделись — на следующий день я уехала с цирком.

Квартиру, оформленную на три месяца по договору, пришлось вернуть — все получилось спокойно. Я отстегнула прищепки со своих вещей, вытащила все из холодильника, повалялась последний раз на шершавом ковре и уехала. Деревянный балкон, старое кресло, пятиэтажный дом, десять минут до автобусной остановки мимо Ашана, заправки с очень вкусными хот-догами с корейской морковкой, рынка с красивыми платьями (так и не купила) и искусственными цветами.

Мне вспомнилось сегодня именно это ощущение — обгоревших плеч на шершавом ковре, сметаны, запаха спичек — и я поняла, наверно, от чего именно я схожу с ума и чего именно мне не хватает.

Есть просто книги, а есть книги, которые тебя куда-то выталкивают (иногда даже прямо в пропасть, и это хорошо). После книги Сандрика у меня атрофировалось умение писать какую-то херню, в связи с чем с одной стороны, я сижу без работы, с другой — чувствую, что внутри меня зреет что-то более ценное (как бы глупо ни звучало). Чувствую, что зря не разбрасываю слова по бумаге, короче. И давно пора было перестать

5-го мая в 19.00 книжный магазин «Порядок слов» приглашает всех желающих на онлайн-презентацию книги кинопрозы Александра Родионова «Сказка про темноту». Специальные гости вечера — режиссеры Борис Хлебников и Николай Хомерики.

В книгу «Сказка про темноту» вошли литературные сценарии Александра Родионова к фильмам главных режиссеров российской «новой волны» 2000-х Бориса Хлебникова и Николая Хомерики, нереализованный сценарий «Сон оказался предвестником несчастья», а также несколько коротких пьес, включая знаменитую «Войну молдован за картонную коробку», которая стала визитной карточкой российского документального театра.

Александр Родионов — театральный и кинодраматург, драматург Театра.doc, преподаватель в Школе документального кино и театра Марины Разбежкиной и Михаила Угарова и в Московской школе нового кино.

Регистрация на встречу возможна в двух вариантах – бесплатный билет и билет, включающий в стоимость бумажную книгу по специальной цене 490 рублей — это 30% от издательской цены (без учета доставки).

Встреча состоится на платформе Zoom. Регистрация по ссылке:
https://poryadok-slov-event.timepad.ru/e…

Я часто и странно жалею, что родилась в Петербурге.
От этого я чувствую себя холодной и скованной. От этого не могу танцевать.
Я долго делала вид, что родилась в Москве -- даже врала одноклассникам, что коренная москвичка.
Потом мне хотелось стать родившейся в дальнем поселке, где-то там, где я никогда не была, чего никогда не видела. Может быть, и поселка этого больше нет, исчез, уехали все жители, только дома, покосившись, еще стоят. От этой выдумки, мне казалось, я могу танцевать, потому что как будто во мне есть ветер того поселка, есть его песок, камни, колодцы, тяжелые бидоны с водой в женских руках, цветастые платья и солнце. Во мне есть движение, тяжесть, сила и легкость, а если я из Петербурга -- я какое-то нежное бледное создание (мне не нравится эта нежность).
Из Петербурга -- необъятная вежливость, которой я так стесняюсь, как люди из других городов иногда стесняются слишком дешевой обуви. Потребность все есть ножом и вилкой. Держать спину прямо (неловко).
"и отсюда – все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще"
Мне странно возвращаться туда раз за разом. Каждый путь я как будто чего-то жду -- как будто что-то изменится между нами, но уезжаю разочарованной.
Как будто все-таки, может быть, я родилась не там.
Где-нибудь на Алтае -- среди гор и полей. Где-нибудь в Забайкалье, в маленькой деревне. Где-нибудь в холодном тяжелом городе. Где-то на юге, прямо у моря.
А телом -- в Санкт-Петербурге. Но может быть меня обманули.

В прошлом году это был канал про то, как я путешествовала с цирком "Джой" одно прекрасное лето.
В этом году, надеюсь, это будет канал про то, как я не буду путешествовать, но буду стоять в Чите вместе с застрявшим там из-за пандемии шапито "Звездный".
Я не успела туда доехать (чай не Подмосковье и денег не хватает), но уже успела родить конфликт между двумя дрессировщиками, один из которых хочет, чтобы я приехала, а другой нет. На моей стороне верблюды, коза и мопсы. Против нас — тигры, что, конечно, печально. Коммуникация усложняется разницей в часовых поясах и длится уже неделю, но завтра обещался быть коллективный созвон с обеими сторонами. Надо сказать, на примере этой ситуации стало ясно, что я так себе телефонный переговорщик — когда я лично в "Джое" всем улыбалась и выслушивала все жалобы и опасения по поводу камеры, все было намного проще.

До кучи я испытываю стресс, которого не предполагала в связи с тем, что я в каком-то смысле повторяюсь. Хотя это не фильм, а сериал, не Подмосковье, а Забайкалье и не маленький шапито, а большой, это все равно опять шапито, и это меня немного угнетает, и я начинаю панически думать, что наверно лучше для меня как для автора было бы вернуться снимать девочек или просто пуститься в новый путь, примерно похожий на то, что было у меня с Русиново (или мне так кажется). Весной я узнала, что в Архангельске есть остров, не сообщающийся с самим городом никакими мостами, и люди переходят его зимой прямо по льду, летом — никак, а весной и осенью — как повезет, и решила, что я хочу переходить эту реку вместе с ними. Романтика этого перехода напоминает мне мои представления о деревне слепых, которую я видела туманной местностью с покосившимися домами, где люди ходят, вытянув руки перед собой — а встретила довольно яркую жизнь, в которой никаких слепых уже и не осталось, зато есть отчаянные пацаны. Короче, я подумала, что это могло бы стать началом пути.

А я получается в каком-то смысле делаю шаг назад. Но зацикливаться на этом нельзя, потому что герои это обязательно тоже почувствуют — мою неуверенность в моем же интересе — и не подпустят к себе.
Поэтому надо верить, что это что-то новое. И просто это искать.

Отдельно доставляет в этом колесе сансары-цирков то, что в прошлый раз ровно с моим началом съемок, на меня вдруг свалился большой сценарный проект, который в итоге благополучно перевалился на плечи моего соавтора, потому что я могла только спать и заряжать аккумуляторы. В этом году происходит то же самое, только проектов сразу два.
Но я пока делаю вид, что все реально, и маховик времени — не какая-то шутка.

На прошлой неделе со мной случилась такая смешная вещь — она случалась и раньше — я ехала в трамвае, смотрела в окно и почувствовала, что "мне пора". Пора в смысле в какое-то путешествие, причем настоящее далекое путешествие, иначе я скукожусь до размеров изюминки и все равно ничего не смогу ни снять, ни написать. Это чувство и в прошлом году давало мне такой импульс, что обычно важные штуки вроде денег, времени и того как все на свете совместить, отступали. Мне пора ехать. Мне пора в новое путешествие.

И надеюсь, меня не съедят тигры.

Тяжело распоряжаться не своими деньгами (даже если их еще не дали).
Свои никогда не жалко. Наверно, поэтому их никогда нет. В прошлом году, помню, было несколько таких случаев — например, квартиру в Балабаново хотела снять за одну сумму, а вышло сильно за другую, потому что не подумала об агентских. И за пять минут я сказала да да окей, похуй, 15 тысяч сверху, зато мне тут удобно и близко до съемок, вперед. Диски, карточки, сломанная камера. Я потратила все, что заработала. Я всегда вообще отношусь к этому довольно легко — если есть деньги, если есть цель, я обязательно их потрачу.

Если бы я распоряжалась своими деньгами, я бы взяла сразу билет в Читу. Я бы не списывалась с ними заранее, зная себя — зачем? Не найдя общего языка с ними я бы просто поехала дальше. Не было бы этих уже трехнедельных переговоров с бесконечно смутными ответами.

Продюсерские деньги заставляют меня пытаться все просчитать: на билеты столько, на жилье столько по самым дешевым меркам + диски, если проебусь, останется столько, тогда билет, скажем, туда-то на вторую попытку будет стоить столько, но цирки не работают, они тупо не работают, ты можешь просто конкретно ничего не найти.

А можешь найти вообще совершенно другое... на продюсерские деньги?
Никогда раньше я так четко не ощущала, как может давить какое-то обязательство, даже потенциально интересное, что-то сделать. Возможно, даже продюсеры не лишают себя возможности просто потерять деньги — потому что док не формула, невозможно точно сказать, что у тебя точно получится, что точно влюбишься в героев, что точно найдешь историю. И главное — когда.
Но я сама почему-то лишаю себя этой возможности. Просто не оставляю шанса проиграть, не найти, не сделать.
Но без такого шанса не было бы пути прошлого года, который привел меня в "Джой". Я там условно проебалась несколько раз, пацанов вообще снимала целый месяц — и главное, не считаю это проебом, потому что я там училась.

Раньше мы с родителями ездили купаться в купель недалеко от дачи. Купель всегда была ледяная, я сначала совала одну пятку, потом другую, потом говорила нет, да вы че, а потом однажды прыгнула. Я знаю, это банальный пример.
Но с тех пор я прыгала каждый раз, потому что нет другого такого чувства, как вылезая потом из купели сидеть на солнце и чувствовать приятные мурашки (и еще смотреть как охают и ахают женщины, тоже впервые засовывая пятки в купель).

Ответственность — это иногда очень круто, а иногда ужасно. Одним людям нужны силы чтобы себя собрать, а мне — чтобы разобрать, чтобы отключить голову и куда-то прыгнуть, не слишком осознавая последствия.

Приземлиться в Чите, в Белоруссии, в Украине, в Омске, в Новосибирске.
Решить, что это не слишком важно — где именно.
Купить билет.
Просто прыгнуть — и пусть повезет.

Хочется выть на луну.

Такая тупость — я посчитала почему-то, что наши границы с Беларусью уже открыты, купила билет, собрала вещи, нашла цирк, а границы оказались закрыты. В - внимательность.

Чувствую себя мокрым пятном на полу. Пропали силы что-то предпринимать. Не хочется ни двигаться, ни писать что-то, ни смотреть, ни читать. Хочется откопать в себе определенность хоть в чем-то, но не могу.

В цирк только ногами теперь, никаких переписок. С Читой все закончилось совсем уж бредом — он все усиливался по мере переписки. Какими-то продюсерами, которых они нашли в Москве, у которых они узнали, что сейчас тренд (?) на то, чтобы снимать о цирке плохо (??), поэтому нет, не приезжайте, вы нас обманете.

Вообще, это конечно всегда лично для меня удивительно болезненно, когда герои в чем-то меня подозревают, потому что этот странный контакт устанавливается в обе стороны, и я жду к себе такого же доверия, как сама доверяю героям. С Читой понятно — они меня не знали, но все равно обидно, что на меня легла тень какой-то хуевой приехавшей передо мной журналистки, и я не смогла это исправить никакими своими письменными и телефонными доводами.

Я помню, мы в какой-то раз прямо поссорились с дрессировщиком Лешей, который в плохом настроении накричал на меня с утра, что я снимаю, как у него разваливается клетка — я ему супер по-детски выдала обиженную и при этом гиперчестную речь о том, как я тут значит изъебываюсь и все его выступления снять и шатер со всех ракусов до шести утра, чтоб все звездочки красиво сверкали. Мы продулись друг на друга день, а вечером съели на двоих огромный помидор и, по-моему, с тех пор у нас не было ни одного конфликта.

Короче, я не могу без личного контакта. Все хуйня, выматывание нервов и провал. Надо уметь отпускать — в этом году моя дорога как-то не лежит к цирку, и я не могу уговорить коронавирус уйти, а российское государство включить мозги и хотя бы немного логики. Хотелось бы — но не могу. Или я еще просто недостаточно профессионал для этой конкретной победы над этими конкретными обстоятельствами.

Очень странное время и очень странное лето. Как будто все в порядке, но при этом ты заперт, но как будто не заперт, но все-таки да.
Наверно, в такое время хорошо быть в семье. Наверно, надо вернуться к девочкам. Такие дела.

Странная штука — я была уверена, что после такого большого перерыва с девочками все придется начинать заново, а почему-то вышло совсем иначе.

В январе я была очень нервная и постоянно уставшая, я очень хотела быстро доказать себе, что я сниму что-то еще (экстремально быстро). Меня раздражало, что я не могу быстро найти контакт, что я не вполне въезжаю в историю и что-то вроде того, что "нет приключений". После "Джоя" вообще сложно попробовать снять что-то довольно спокойное — я привыкла к тому, что убежала рысь, все разосрались, упал шатер, надо бежать и уже пора переезжать и тд. А тут я попала в очень домашний и спокойный мир, в котором меня по сути больше всего интересует то, что говорят дети. Мне не хватало одержимости, которая была в цирке. Мне и сейчас ее не хватает — наверно, я всегда буду искать это чувство во время съемок.

Потенциально длинная дистанция меня пугала — пугает и сейчас. Девочки сегодня спрашивали, сколько мы будем снимать — я навскидку прикинула, что в 18, наверно, они уже повзрослеют, и сказала типа три года. Они стали считать, путаясь, кому сколько будет, а я тем временем даже слишком быстро прикинула, что и мне уже будет почти 28 — а мне и в 25 то кажется, что я страшно опаздываю по времени (не знаю куда, если меня об этом спросить — видимо, на поезд успеха).

И еще в январе это было во многом основано на том, что я хотела снять принципиально другое. В общем, я поставила цель, и эта цель меня раздражала, потому что сложно давалась. Поэтому когда быстро кончились деньги на диски (еще один минус снимать второй фильм сразу за первым), я ушла в закат со словами, что вернусь, когда сейчас вот подзаработаю.

Ну и случилась пандемия.

Прошло почти полгода, и я вернулась к ним с огромным облегчением и желанием снимать — хотя ничего не поменялось. Я по-прежнему не понимаю толком историю, сколько это продлится и тд, но я просто прикидываю в голове, что мне интересно, может быть, собрать что-то странное из сцен их жизни в течение какого-то количества лет. Из игр в прятки и нежелания ехать в лагерь — сейчас. Из чего-то более сложного — потом. Не знаю. Я искренне надеюсь, что в какой-то момент меня осенит хотя бы примерная структура. Но сейчас наверно действительно рано.

В общем, между нами внезапно с первого нового дня не возникало больше никакого напряжения. Они меня ждут, а я хочу ехать к ним. Кира пробует перейти со мной на ты. Аня говорит "жалко", когда я еду домой. Это меня задевает — и я радусь, что это что-то, наверно, настоящее с моей стороны. Я думаю об этом.

Это немного вылечило меня относительно всего остального — напряженное ожидание ответа от разных инстанций по разным проектам само по себе ужасно выматывает, особенно если внимательно изучаешь взглядом обои целыми днями. Дни с девочками делают это ожидание гораздо более выносимым.

Жалею только о том, что могла упустить, пока меня не было.
Но видимо, все-таки всему свое время.

Дожила до дня, когда мне задали сразу два любимых вопроса режиссера:
1) Для чего вы сняли этот фильм?
2) Для кого вы сняли этот фильм?
И к сожалению, даже записали ответы на видео. А я так разнервничалась, что моя память вытеснила мои собственные ответы. Помню, что сначала сказала — "для себя", но по тишине стало ясно, что этого мало, и я пыталась найти что-то другое — для героев? Для зрителей? Все, что сказала, было каким-то бредом. Ни для чего и не для кого. Кайфанула. Чтобы поменять свою жизнь. "Джой" вполне себе эгоистичное кино про то, как я клево провела прошлое лето. Не знаю, может так и отвечать в следующий раз? Я не могу выдавить из себя глубокий смысл. Вообще лучше бы у меня все спрашивали письменно, каждый раз понимаю, что я так себе медийная личность. От слов "смотрите в камеру" сразу помираю.

Я могу ответить, как я нашла кино. Могу сказать, чему оно меня научило. Могу рассказать забавные штуки. Но для чего, для кого все это — не знаю. Я думаю, что это чудо и большая радость, что то, что ты делаешь для себя вдруг нравится кому-то еще, и это собственно все.
Я знаю, что "Джой" меня резко встряхнул и вытянул из клетки, которую я сама себе строила до этого, позволил мне быть собой, позволил мне не бояться, смеяться, меньше думать о завтрашнем, чем о сегодняшнем. Я знаю, что фильм о девочках делает меня наоборот, обратно, более спокойной по отношению к жизни. Более бережной к тем, кого я люблю. Наверно, более взрослой. Получается, его я тоже снимаю для себя? Наверно, так.

Наверно, есть хорошие ответы на эти вопросы, если фильм помогает спасти кого-то, если он про угнетение, про политику? Чтобы увидели, узнали, рассказали. А фильм про цирк? Фильм про детей? Да ни для чего и не для кого. Для того, чтобы люди вместе со мной радовались тому, что жизнь иногда закручивает удивительные спирали и сама себе придает форму.

Но это все, конечно, я просто успокаиваю себя после ужасно тупых ответов.
С другой стороны, наверно, все переживают что-то подобное — могла бы и догадаться, о чем меня спросят, но как-то не подготовилась. Подумала, ну это же мой фильм, что я там могу не ответить?)

Чувствую себя немного рассеянно. Я вроде как приняла решение уехать на Алтай к Лене на несколько дней и прожить их чисто для себя, а потом браться за новый поиск, и жизнь как обычно подкидывает мне причин задержаться в Москве и разгрести дела, отодвинув в сторону все свои планы, не связанные с работой.
Но я думаю, что я делаю так в ста случаях из ста, поэтому надо обязательно забить и сделать по-другому.
Просто по приколу) А там посмотрим.

Мы встали в пять утра, чтобы успеть дойти по спящей деревне до автобусной остановки — по пути спали коровы, и я думала, как приятно иметь способность лечь и уснуть вот так на земле, где захочешь, потом проснуться и есть траву, на которой спал.

Приехала маленькая маршрутка, я попрощалась с Леней и уехала непонятно куда, куда ехать ужасно долго. Мои колени заболели через три часа от того, что им не хватало места в тесном автомобиле, но я поймала себя в очередной раз на мысли, что в этом плане я уже знаю себя неплохо — в самый ужасный недосып, посыпанный усталостью от тяжелого рюкзака и просто от долгого пути я чувствую себя в дороге лучше, чем остановившись. Вопрос только в том, правильно ли я иду.

Мне нравились горы и нравилась жизнь Колывани. Мне хотелось остаться, задержаться с отдельными людьми, хотелось купаться в горной реке и играть с псом Чапаем. Я подумала и испугалась мысли, что мне может быть больше не интересен цирк. Что я тогда сниму? Нельзя подходить к куполу с такой мыслью — тогда все точно провалится.

Опять обгорели плечи — в большом старом автомобиле, который вез меня из Барнаула в Новосибирск. Я старалась не спать — слышала, что лучше не спать на переднем сидении, чтобы не провоцировать на то же водителя. Смотрела на поля и большое небо, которого нет в Москве. Через шесть часов у меня самолет в Улан-Удэ. Не знаю, почему туда, и надеюсь, что это заставит все вокруг стать интересным — как это было в прошлом году.

Слабо верится, что я действительно наконец так далеко от Москвы — и везде почему-то находятся друзья. В Колывани была Леня, в Барнауле я встретила однокурсницу из Вышки, в Улан-Удэ — однокурсник-разбежкинец. Мне нравится быть в одиночестве, особенно когда я не дома, но приятно понимать, что везде все равно кто-то есть. Как будто личная карта становится шире.

Планирую приехать и ходить вокруг огромного купола (вроде как там даже стоит большой надувной золотой дракон) и зайти внутрь только тогда, когда станет действительно ясно, что я хочу.

Будет, конечно, очень смешно, если мне просто откажут.
Но тут уж никто не властен. Полечу куда-то еще.

Не знаю, откуда во мне взялся страх — мне казалось, что в прошлом году его не было (или не было в таком объеме), но вот на моем телефоне кончилась память, и пришлось чистить его от постаревших фотографий — это всегда так странно, листать парой движений пальцев свой путь — и я нашла свои селфи, которые постоянно делаю, оказываясь в каких-то местах и состояниях и почти никогда не выкладываю (тоже своего рода дневник) — селфи из Русиново, когда я приехала туда и не нашла, что искала и шла единственной дорогой от церкви к автобусу, думая, что я проиграла непонятно кому и чему, но проиграла сильно и навсегда.

Не могу вспомнить сейчас, сколько раз тогда я так "проиграла" и что мне казалось, насколько это было страшно и как вдруг наконец стало иначе. Не помню, потому что сейчас снова боюсь и кажется, что опять навсегда и сильно я проиграю — как будто больше не будет никогда этого чувства, не будет этой близости с людьми, никогда никогда никогда, я что-то потеряла и что-то разучилась. Иногда я думаю, что мне досталась лучшая в мире работа — потому что я могу не считать ее работой, а могу жизнью, которую я выбрала, а иногда думаю, что худшая — потому что если я разучусь ее делать, то я потеряю не работу, а жизнь.

Я суеверна. Зачем это было? Улан-Удэ успел отметиться в моей памяти отказом местного цирка, бомжом Серегой, который присел ко мне со словами "мне так хуево", а я ответила "мне тоже, ты знаешь", и мы признали, что обоим несладко — ему от похмелья, мне от первого провала. Серега хотел хотя бы 10 рублей, я — понять, что делать дальше. Серега пришел к выводу, что его ситуация проще. Ясность пути вообще чаще всего делает его легче. Серега пойдет дальше и соберет денег на бутылку. Я пойду дальше — куда?

В пять утра выяснилось, что такси ночью в Улан-Удэ почти не работают. Хозяин хостела уснул, закрыв за мной дверь, на улице не было ни машин, ни людей, я смотрела на мигающую точку поиска в убере и гуглила местные неотвечающие номера, думая, блять, проебываться в близости от Москвы, конечно, было гораздо проще. По сути я делаю то же самое, что в том году — куда-то еду, не получается, еду куда-то еще. Но я сама себе захотела увеличить масштаб работы, раздвинуть границы, а границы потребовали времени, денег и большего отсутствия страха. Потом ко мне внезапно подъехал из пустоты местный водитель Андрей, продиктовал мне номер действующего такси и сказал, что он тачки из Москвы в Бурятию перегонял, так что "и тебя перегнать сможем".

Было бы проще бояться потеряться, не заночевать где-то, оказаться в незнакомом городе — все это можно решить. Когда я разбираю свой страх на части, я понимаю, что постоянно боюсь проебаться, не доказать, что я режиссер, не состояться, разочаровать себя и других. В итоге я раздуваюсь, как шар, я тороплюсь так сильно и неясно куда, что даже не вижу Байкал, находясь в трех часах езды от него, не успеваю радоваться своим же успехам, недостаточно смотрю на звезды, когда мир дает мне такую возможность.

Я люблю слова Расторгуева о режиссуре и перечитываю их каждый раз, когда начинаю дрейфить. "Замах. Слух. Вера в чудо. Глагольность. Ярость. Умение терпеть. Наивность. Звериное чутье. Кошачесть. Маятник. Доверие себе. Многоликость. Бульдожья хватка. Нежность. Жар. Жажда жизни. Безумие. Умение не мешать. Распятость миром. Легкость. Везучесть. Коварство. Горе. Дар."

Замах. Это хорошо, что я увеличиваю масштаб. Масштаб в расстоянии дает мне и масштаб формы. Это может быть не один цирк. Это может быть не один шапито. Это может быть много разных героев. Много новелл, много миров. Если смотреть на это так, мне становится интересно. Если смотреть на это, как на повтор, мне не хочется это делать.

В Колывани мы спорили с другом Лени о страхе. Леня говорила, что она боится высоты, но все равно полетит на параплане, а друг говорил, что если ты летишь, то уже не боишься. Это вызывало у меня ярость, как любая однозначность — для меня страх измеряется исключительно его преодолением. Поэтому мне всегда стыдно, но я предпочитаю не врать — я то еще ссыкло. Я боюсь ос, темноты, лошадей, высоких заборов, болезни, нередко — людей и миллиона других вещей, но это не значит, что я не рискну полететь на параплане, потому что за страхом слишком часто обнаруживается нечто настолько крутое, что ты и представить себе не мог.

Распятость миром — что это такое?
Легкость. Легкость — это то, чему я действительно хотела бы научиться.

Сижу в машине Марины и Лешы, своих старых героев из Джоя, но в новом шапито. Спереди шиншилла Малина, сзади — кролики. Леша закинул мне удлинитель, чтобы я могла заряжаться, но места здесь невероятно мало. Как всегда очень хочется бросить все и оказаться дома в теплой кроватке и одновременно остаться здесь.

Леша сказал директору, что через две недели тот будет думать, что я реквизит. Пока директор не уверен в этом и шугается меня, как и все остальные, но пустил и оказался из Краснодара, а мои бабушка с дедушкой — из Приморско-Ахтарска. Сошлись на кубанском домашнем вине.

В этом году я оказалась в шапито не только с рысями, но и с маленьким медведем Мишей. Миша весь день сидит на цепи на жаре. Сегодня он лапой разодрал арбуз.

Местные жители приносят цирковым просрочку из магазинов, которую едят и животные, и артисты (и я, которая нигде больше не успела поесть). Зачем-то приезжали полицейские. Вроде бы местный алкаш жаловался на музыку и обещал «всех тут расстрелять». В первый день я не полезла снимать ментов, не утвердившись с мнением о себе директора, но это только первый день, а они уже здесь.

Все боятся карантина. Из-за ковида в городах хотят стоять по две недели вместо одной, потому что с 50-процентной занятостью мест иначе совсем не заработать.

Я не знаю, хочу я здесь быть или нет. Весь день меня кидает от усталости и странного разочарования в себе из-за того, что я снова в цирке, а не где-то еще, до непонятного ощущения, что это может стать моим домом, как Джой. Но в этом я совсем не уверена.

Надо сказать, тут все далеко не так гостеприимны, как было там. Еще тут нет трейлеров — только фуры (в них неудобно снимать из-за тесноты).

Алексин очень внезапно засыпает. Просто вдруг улица становится пустой.

В общем, я снова в цирке.
Посмотрим, что будет завтра.

Весь день как будто живу в странной сказке с непонятными персонажами. Долго гуляла по Белгороду — из хостела выселили в 12, на место ехать к шести. Рюкзак тяжелый, жарко, все лень, ужасно нервничаю. Нашла местную мелкую речку, просидела на ней два часа, глядя на воду, и от скуки представляла верблюда и осла. Представляла, что вот стоят они посреди поля, а с ними стоит мужик, и у него за них болит сердце и думала — болит ли у меня сердце за них?

Купила кучу морковки и капусты, заказала такси, приехала не туда. Такси быстро исчезло, вышла женщина, которую я попросила помочь по телефону объяснить, откуда меня забрать. Женщина забрала телефон и поманила меня за собой — сказала, пойдем через кладбище, вела меня вниз с крутой горы и вдруг начала посылать нахуй человека, которому объясняла путь. Я испугалась, что так мое кино и закончится, просила вернуть телефон. Она положила трубку, поклонилась мне в ноги и сказала «нахуй иди» — и исчезла. Я полезла обратно на гору. 5 капуст, 4 кг морковки, рюкзак. Слабовольно думала, господи, чем я блять занимаюсь вообще по жизни, что за пиздец.

Вышла на сельскую дорогу — поле. В поле сидит мужик в траве. Меня мало что удивляло на этом этапе — здрасьте, говорю, объясните, как сюда доехать? Мужик взял трубку и все объяснил. Вспомнила, как Разбега сказала мне, что хоть бога и нет, он нас, таких ебанутых, бережет, так что не переживай.

Загрузилась в тачку к Валерию Иванычу — тот привез меня в поле, дал в руки один из моих кочанов и сказал «верблюду». Я протянула кочан верблюду, стоящему в кустах как оазис, и он открыл огромную пасть, и съел его целиком. Я спросила Валерия Иваныча — можно я останусь у вас пожить? И он сказал — без проблем.

А я почему-то как всегда была уверена — ничего не выйдет.

Валерий Иваныч купил пива. Приехала его жена. Мы пили и болтали о цирке, потому что оба они оказались цирковыми, а я — говорят, уже тоже почти цирковая. По крайней мере, на цирковом сленге говорю хорошо. Мы прикипели друг к другу с котом Дымком. Я опять подумала, какая странная у меня жизнь. Но в этот раз — какая клевая.

Тут жарко — после пива быстро хочется спать. Опять представляю верблюда — теперь он буквально за углом. Наверно, что-то жует. Говорят, реально плюется. Зачем-то в одиночестве рассказывала вслух Дымку, что у нас будет кино. У нас все получится. Почему-то тут нестрашно — а в шапито в этом году было страшно. Это хороший знак? Дымок мурчал. Клевый кот.