Места типа Атриума созданы, чтобы ты почувствовал себя бедным — вот я сижу возле него от нечего делать в ожидании репетиции и в очередной раз думаю, как банальны мои желания: хочется красивые ботинки, белое платье, черное платье, вафельницу, тостер, нормальную кровать, иметь возможность купить подарки тем, кого люблю. А на днях мы поняли, что вряд ли скоро у нас откуда то появятся деньги — ну реально откуда их взять?

В фильме «Все о моей матери» сыну нравится предисловие из книги о том, что вместе с талантом Господь вручает тебе плеть исключительно для того, чтобы заниматься самоистязанием. Вроде бы много раз уже об этом думала, но все равно — это на самом деле так красиво и логично с точки зрения Господа, если он есть, поступить именно так.

У меня хотят купить авторский сериал, который я придумала больше трех лет назад. Пропылившись все это время на полке, он удивительным образом сам собой вписался именно в настоящее время, и теперь надо только не облажаться его расписать — а это я, надо сказать, умею.

Вернулась Леоника — я ужасно скучала. Все встает на свои места, и это немного меня пугает.

Съездила в цирк и вернулась оттуда той же ночью. Все вроде так же и одновременно по-другому. Клоуны умудрились найти общий язык и как-то продолжить работать вместе. Дрессировщики ругаются, рысь не лопает шарик. Помимо крокодила, которого под песню Рамштайн Ду хаст таскает по манежу мощный сверкающий мужик, появились верблюды, ламы, овцы и воздушная гимнастка, которая ими управляет. Программа стала намного красивее. Еще стало намного холоднее — у клоунов при мне как всегда вырубило свет в трейлере, греться было негде.
Поднимать камеру казалось бессмысленным — я поснимала что-то ради приличия, но в общем — все это уже не нужно. Объяснила Яне, как складывается история и что будет в фильме, чтобы это не было для нее сюрпризом. Попыталась объяснить Леше. Оба как-то легко все поняли. Кино закончилось, а жизнь продолжается — надо уметь ставить точку.
Даня влюбился, Яна, вроде бы, тоже. Шатер до сих пор не падает, только переживают, что скоро выпадет снег, и ставить его будет сложнее. Конец сезона где-то через месяц в зависимости от погоды.
Все были невероятно рады — Яна кормила меня шоколадкой, Валера подарил шарик, Даня покрутил в воздухе, Миша ходил за мной следом со словами, что хочет написать сценарий, а Леша рассказывал, как его возмущает ситуация с пацанами из Ростова, которых только что посадили. Я понимала, что мне бы хотелось остаться с ними дольше, но без потребности снимать я чувствую себя лишней, как будто застреваю в истории, из которой пора уйти. Поэтому я уехала.

И тем не менее наиболее счастливой я чувствую себя, когда я в какой-то чужой реальности или когда я туда собираюсь. Проблема с тем, что мне постоянно чего-то не хватает вовсе не в людях вокруг, а, конечно, во мне. Я чувствую себя настоящей, когда уезжаю и все вокруг себя тоже чувствую настоящим. Иногда такое бывает еще, когда я пишу (так и случилось с "Семью восемь"). Но в целом, это, конечно, удивительный рецепт счастья — переживать чью-то чужую жизнь как свою, чтобы в твоей тоже что-то сдвинулось наконец с мертвой точки.

Говорят, кстати, крокодил не способен сбежать из шапито — слишком медленный. Ну, не знаю. По манежу бегает очень даже.

Первый раз я пыталась снимать волонтеров для курсовой — простояла тогда в декабре на морозе часов пять, ужасно устала, а ночью ко мне еще и привязался жуткий сталкер, который зато потом вошел в пьесу "Семью восемь". Кино не вышло, я бы сейчас совершенно не хотела его снимать, но снять про них хотя бы что-то — ну вот.

Два дня размышляла над хорошей офисной сценарной работой, которую мне предложили и сегодня все-таки отказалась, потому что страшнее всего быть к чему-то привязанным, иметь какую-то совершенно необязательную ответственность. Лучше буду бедным, но свободным фрилансером, который и пишет, и снимает и вообще в каждой бочке затычка.

9 октября Борису Немцову исполнилось бы 60 лет. На народный мемориал «Немцов мост» приносили цветы, портреты и свечи. Режиссер Дарья Слюсаренко (12 минут) https://republic.ru/posts/94927?utm_source=telegram&utm_medium=social&utm_campaign=RepublicMag

Отправила рафкат Разбежкиной, она ответила — "спасибо, ты первая!" Посмотрим, что она скажет дальше.

Там много, надо сказать, сцен, которые для меня важны, но есть одна особенная — Яна в темноте пытается объяснить Валере, что не надо воспринимать ее как женщину, надо — как партнера, как бесполое существо, но он не может, потому что ну, она же женщина, как иначе? И я помню, как много Яну это волновало вообще, как некомфортно ей было работать с мужчиной именно потому, что ты автоматически ставишься ниже. В случае с Яной это происходит потому, что Валера действительно сексист и националист, но это происходит и с гораздо более толерантными по жизни мужчинами — установка "надо быть мужиком" слишком сильная, чтобы ее просто так из себя убрать.
Но и установка "я женщина", на самом деле, ничуть не слабее. Я всю жизнь чувствую нереализованное желание быть любимой и защищенной — важнее всего именно защищенной, я чувствую, что мне не хватает возможности быть слабой в какие-то моменты, быть за чьей-то спиной, и это ужасно меня раздражает как факт, видимо, воспитания, которое складывалось в отношении женщин столетиями. И дело для меня тут вовсе не в борьбе за права, даже наоборот — хочется, чтобы все перестали истерить — мужчины про то, что надо быть мужиком, женщины про то, что им чего-то не разрешают, а жили бы как-то исключительно исходя из собственного мироощущения. Были слабыми когда хотят и сильными когда хотят — вне зависимости от пола.

Как-то именно из этой мысли у меня появилось примерное понимание того, что я хотела бы снять дальше — но это сложно и не факт, что получится попасть туда, куда хотелось бы попасть. Но я коснулась этой темы совсем немного в цирке, там получилось все-таки о другом, а теперь хотела бы разобраться с ней внимательнее — по крайней мере, как всегда, лично для себя, потому что что-то в этом распределении ролей иногда серьезно мешает мне жить, и я хотела бы понять что.

Мы сгоняли на показ "Варда глазами Аньес", и меня неплохо накрыло. Надо сказать, я никогда не смотрела Варду, и у меня было ощущение после этого фильма, что начать с конца — не такое уж плохое решение. Потом мы говорили о том, что она, конечно, напоминает Разбежкину — и мы не про рост (шутки за 300), а про внутреннюю режиссерскую силу и про отношение к жизни, которому искренне хочется научиться. Отношению к жизни как к игре. На самом деле, игра может быть местами ужасно сложной, но тем не менее в конечном итоге это всегда радость — ты встречаешь чью-то жизнь, живешь чью-то жизнь, собираешь чью-то жизнь заново из разных кусков, и это, конечно, должно быть жутко интересно.

А я постоянно страдаю — с рафкатом я облажалась, потому что "монтирую как сценарист", и после Варды мне почему-то вдруг стало понятно в чем дело. Я вцепилась в историю Валеры и Яны, Лешы и Марины мертвой хваткой и проигнорировала все остальное. В итоге, видимо, это больше похоже на текст, чем на кино. Но я знаю, что это можно исправить.

Всегда обидно оказываться не гением в очередной раз, как бы глупо это ни звучало. Я такой человек, у которого обычно не выходит ни с первого, ни с пятого раза, но на шестой иногда случаются чудеса.

Вообще одна из самых сложных вещей — это избавляться от комплекса отличницы во взрослом возрасте. Какая ведь, действительно, травмирующая хуйня — всегда получать пятерки. Мне интересно увидеть и узнать тысячи вещей, и, наверно, из чего-то я могу сделать кино, из чего-то — пьесу, а из чего-то сценарий. Наверно, я могу не соревноваться с собственным парнем, потому что у него всегда получается лучше, чем у меня. Наверно, я могу позволить себе просто любить жизнь так, как я люблю ее на самом деле.

"Вокруг нас не было ничего нейтрального, все было гипертрофировано."

Варда как-то не потеряла себя в 1968 году, окруженная Деми, Годаром и прочими пацанами из новой волны.
Нужно научиться идти своим путем — остальные идут рядом, а не пересекают тебе дорогу.

Уже несколько лет прошло, как у меня в квартире из стены вырвался карниз — не выдержал веса слишком тяжелых штор. Чтобы он не упал, штору я сняла, а чтобы закрыть свет из окна, недолго думая, натянула на полувыпавший карниз пододеяльник. Через какое-то время после того, как я стала жить не одна, свет почему-то стал пробиваться снова, и пришлось повесить еще один пододеяльник. Теперь у каждого над головой висит свой. Мои родители этого наотрез не принимают, и почти каждый раз, когда я прихожу к ним в гости, спрашивают, не починила ли я наконец карниз, а я всегда нахожу отговорки, чтобы не признаваться, что вообще не хочу его чинить. Мне нравится, что у нас в квартире на окне висят пододеяльники, на стене — Вуди Аллен, на холодильнике — фотографии, что стол всегда завален техникой и что мы никогда не довольны.

У Разбежкиной на плечах был платок в горошек, когда она заваривала кофе на кухне, и я думала, как бы мне изловчиться, чтобы сфотографировать ее — не получилось. Я думала, что время летит слишком быстро — сейчас и вообще — что мы не успеем доразобрать сборку, что я не успею дописать пьесу, что у меня совсем нет денег и что я не хочу брать ни один заказ. Мы успели, и она попросила, чтобы я услышала мелодию своего фильма. Не надо больше никуда ехать. Не надо ничего доснимать. Есть все, просто оно неправильно собирается, потому что я постоянно думаю, постоянно выстраиваю конструкции, которые работают на бумаге, но не работают в кино.

Мне было очень спокойно — впервые за последнюю неделю, которую я провела в полуистерическом состоянии. Я не хочу быть кем-то средним, кем-то обычным, я даже не хочу быть сценаристом, я не знаю, как быть просто счастливым человеком — без глупости и пафоса, правда, не знаю и слишком часто об этом думаю, а самое ужасное — начинаю мучить тех, кто рискует находиться ко мне близко. Потом мне становится стыдно — и еще хуже. Потом — все идет по кругу. Потом я вдруг выпрыгиваю из этого и ужасно боюсь, что это повторится (и оно повторяется).

Придется долго перекладывать кусочки цирка, смотреть Феллини и Муратову, первого — за мелодией, вторую — вообще. Забавно, что я провозила Феллини с собой все лето, все время собираясь посмотреть прямо в цирке, но так и не смогла. Обычно я просто скидывала материал и вырубалась (потому что важно было еще не проспать, а то рысь убежит без тебя). В конце концов монтаж занял все место на моем компе, и Феллини пришлось снести (я радовалась — я не люблю Феллини). И все-таки он меня настиг.

Иногда я не знаю, зачем и почему я пишу эти тексты.
Мне кажется, что вообще это здорово чего-то иногда (и даже часто) — не знать. Это дает шанс для какого-то поиска.
Но я всегда так ужасно этого боюсь. Как будто все еще можно во что-то проиграть — на самом деле ведь вряд ли. Проиграть — это перестать пытаться?
Не думаю, что это возможно.

Три дня подряд не вылезала из дома и из монтажа, под конец как обычно начав сходить с ума. Определить это всегда очень просто — со всей своей гиперответственностью я начала все забывать и путать и в итоге приехала к друзьям, чтобы сходить в кино на новую Германику и получила сообщение от мамы со словами "ты где?". Поняла, что вообще-то обещала зайти к родителям, резко развернулась и отправилась туда. Там было смешно: мои родители — это нечто, при том, что я, конечно, их очень люблю. За несколько часов они попытались научить меня снимать документальное кино, не слушать Разбежкину, быть более объективной в восприятии реальности и вообще — во всем они крупнейшие специалисты, и если с первым образованием (журналистским) это еще было понятно, то на сценарном я уже начала сомневаться, а уж дойдя до доккино стала просто улыбаться и много кивать головой. Короче, Германику я не посмотрела, зато унесла домой 2,5 литра домашнего вина.

На следующий день я поняла, что пора устроить себе перерыв. Хотелось как-то культурно компенсировать Германику, и мы отправились на выставку Йоко Оно. У входа нас встретили два суровых мужчины, сообщивших, что музей закрыт по техническим причинам на один именно сегодняшний день. Я поняла, что пора перестать себя обманывать — мы пошли пить. В Чебуречной на Пушкинской мы попали на день рождения Андрея по прозвищу Андроид. Андроид давно вырубился, казалось, уже часа два как, но его друзья охотно сообщили нам, что завтра в 7 утра у него рейс в Доминикану. Мы выразили сомнения, что Андроид успеет на рейс. Друзья Андроида выразили то же.

Покуривая у входа встретила однокурсницу из Вышки, которая, оказалось, поступала к Крымову. Обсудили, как много Крымов плачет. Мужчина сбоку не смог не вмешаться и сказал нам, что нельзя смеяться над мужскими слезами. Мы ответили, что это у нас юношеское.

Причалив к дому в районе полуночи поняла, что вообще-то мне нравится мое кино — хуй там знает, попадет оно на какие-то фестивали или нет, но что-то в нем есть, я тупо чувствую.
А это, в общем, уже немало — на этом можно слегка успокоиться и перестать трепать нервы себе и всем вокруг. Друзья у меня офигенные, парень — крутой и вообще на Артдокфесте (я могу это так сказать с таким восторгом, как будто это я там). Вся вот эта вот жизнь в окружении документалистов определенно пиздец странная, но самая веселая, какая у меня когда-либо была.

Вино, кстати, охуенно вкусное.
Уйдет быстро.

А еще — к родителям — все как всегда сползло к протестам, и я в очередной раз пыталась понять, что еще может стать точкой кипения, куда дальше, мы столько всего уже видели и столько пережили. В этот раз я спрашивала, что заставило бы выйти конкретно их и — ожидаемо — они уже слишком много выходили. И я могу понять это. Но что с этим можно сделать — не знаю.

Не люблю писать такое (у других часто кажется, что врут), но мне было тяжело это смотреть. Вроде бы я почти все знала из этих 2,5 часов, но не это важно — важно как всегда, что это реальные люди и реальные судьбы.
Почему-то мне ужасно врезалось в память, как девушка рассказывает, что их, детей переживших Норд-Ост, потерявших родных и друзей, позвал потом в Кремль Путин и хвастался, что одной из шахидок при штурме попали прямо в глаз.

Это, конечно, совершенно уже не от человека. Я даже толком не могу понять, как это возможно — сказать такое. И любые попытки понять заканчиваются какой-то глупостью. Это просто произносится, как произносится многое другое, и это происходит, и происходит еще, и каждый раз я не могу понять. Может быть, понять это просто невозможно.

https://www.youtube.com/watch?v=KLtaimnBkxo&fbclid=IwAR0YVrq6pMH1FKX-8dfMZ22arvmXRlBXTolhojtU-nOb4brVkX6YlUmhDdw

Хочется про это написать просто как про пример того, как российская киноиндустрия работает с молодыми сценаристами. В меня неожиданно вцепилась известная кинокомпания, которую упоминать, конечно, не буду. Ребята не знают, чего хотят, впрочем — в этом как раз нет ничего нового. Самое частое, что можно услышать от продюсеров — это "дерзко, модно, молодежно, никаких запретов, мы даем вам полную свободу", но при этом совершенно непонятно свободу в чем и куда ее девать. В пару мне зачем-то дали 19-летнего очень хорошего парня, правда, ничего плохого о нем не могу сказать, кроме того, что он никогда раньше не писал сценарии. Мы встретились, бесплатно наваяли очень свободную дерзкую молодежную заявку, после чего получили приглашение на самый верх, куда без машины хер доберешься — пропахали пешком от Кунцево, выслушали все те же самые речи, ничего не понимая — ушли.

Будучи человеком уже опытным я сказала, что без договора работать не буду и назвала минимальную сумму за свое участие. Сумма, надо сказать, по меркам рынка небольшая, но вполне уместная для того, как я сама оцениваю свой сценарный опыт. Плюсуя налоги, процент агентству и все такое — остаенется от нее как всегда ха-ха, так что на меньшее я была категорически не согласна. И тем не менее они предложили меньше на треть, на что я в тот же день сказала, ну тогда без меня, ожидая, что на этом все кончится.

Не тут то было. Уже почти две недели большущая кинокомпания с дорогими кофеварками в каждом углу и богатым убранством кабинетов терзает моих агентов мольбами о том, чтобы я согласилась, но при этом отказывается поднять сумму гонорара даже на десять тысяч. На меня льется ушат слов о том, какая я талантливая, молодая, амбициозная и многообещающая — короче, что угодно, только не деньги.

Права при этом при заключении любого договора по традиции достанутся не мне, а кинокомпании, чем бы дело ни кончилось.
Срок принятия решения у меня — до завтрашнего утра.
Тем временем, "Елки" (да-да, тоже счастье) мне писать не дали, так что деньги с неба не сыплются, и мне приходится реально думать над этим предложением.

Короче, мне все время хочется спросить у них у всех — друзья, какого хера? Я же понимаю, что это для вас не то что не деньги — это вообще просто смех. В чем смысл жать смешные суммы тем, кого вы реально хотите заполучить? Хочется перейти на какой-то глобальный вопрос о том, как устроена Россия, но, пожалуй, на этом стоит остановиться.

Довольно неприятная ситуация произошла с профессором Гасаном Гусейновым, которые преподавал мне во ВШЭ. В посте на фб Гасан Чингизович написал о «клоачности» русского языка, имея в виду то, как меняется язык нашей страны под гнетом пропаганды ненависти со всех сторон, в основном, из телевидения. Как он становится резким, коротким и скудным — так по крайней мере поняла это я, и мне эта мысль показалась ужасно интересной. Наблюдать за языком вообще, мне кажется (к сожалению, только в теории) невероятно увлекательным занятием, потому что язык в каком-то роде зеркало народа, и когда выдающиеся филологи вроде Гусейнова ставят ему какой-то диагноз, это безусловно повод прислушаться и задуматься. Если даже богатство русского языка на глазах исчезает, что говорить об остальном?

Вместо этого, конечно, в сети началась травля по поводу того, что Гусейнов — не патриот. Но он человек неглупый и отреагировал гениально — именно по комментам к его посту можно изучать тот самый новый язык ненависти.

Как формулируют вопросы проправительственные журналисты изучать можно вот по таким статьям: https://www.mk.ru/social/2019/10/30/professor-guseynov-obyasnil-post-pro-kloachnyy-russkiy-yazyk.html?fbclid=IwAR2oRoSXEJ_C9d4u604rPu7nAPRUt5_KGZ8o-66QSnIBQd5Cjm7NGUUTGXI

От себя добавлю, что Гасан Чингизович — один из лучших преподавателей, которые у меня когда-либо были, прививший мне любовь не только к изучению собственной культуры, но еще и итальянской. Он всегда был честен — в отличие от тех, кто сейчас пытается его затравить, и наблюдать все это ужасно мерзко и грустно.

Первое, что я увидела утром — новость о полицейском, который отказался признать себя потерпевшим по «московскому делу».
Лед тает. Все мелочи важны.

Когда нам дают какое-то сложное задание, рано или поздно, в очередной раз не находя в себе сил его выполнить, я пытаюсь понять, за что меня взяла Разбежкина. Раньше мне всегда казалось, что это какая-то случайность, нелепость или странное совпадение. Но недавно у нас было занятие с Сандриком, и он вдруг сказал нам — все вы здесь не случайно. Не случилось ошибки. И у меня что-то защемило внутри, как будто мне ужасно нужно было, чтобы наконец кто-то из Школы это сказал. Неважно, что Школа скоро закончится. Я думаю, это какой-то способ существования, в который нас пустили, местами довольно дикий, но иногда совершенно прекрасный. В общем, не место и не расписание — все это понятно.

Нам задали написать пьесу, и это стало самым мученическим процессом из всех, с которыми я справлялась (и не справлялась) за время обучения. Мы слушали улицы, мы приставали к людям с вопросами, мы фотографировали то, что никогда бы не сфотографировали, мы снимали курсовые и адаптировали частушки, но пьеса — в общем, ничего хуже со мной тут еще не случалось.

Люди часто цепляют меня своими детскими воспоминаниями. Почему-то это ужасно интересно — что человек запомнил из детства и как он об этом говорит. Я всегда восхищаюсь этими рассказами, благо друзья у меня совершенно разные и с совершенно непохожим прошлым. Но у меня нет этого — нет воспоминаний. Не знаю, как так сложилось или почему мне так кажется. Я стала думать, что меня взяли за то, что я — чистый лист, который пишет сам себя. Мои пьесы и мои сценарии — это обычно своеобразный онлайн моей жизни, в которой я пытаюсь разобраться. И может быть, это дает мне более чистый и точный взгляд на реальность в принципе, а может быть — гораздо более ограниченный (чаще я думаю именно так).

Нам нужно написать о каком-то семейном празднике. Я смутно помню детство в Приморско-Ахтарске, где было много вина, собак и кошек, где был полуразрушенный дом напротив и железная дорога к морю. Еще хуже — свои дни рождения, которые почти никогда не праздновались. Новый год — ничего кроме стола и Путина. Единственное, что казалось забавным — мою маму назвали Виктория в честь 9 мая, поэтому каждый мамин день рождения был равен параду. И я промучилась несколько дней в попытках выдумать что-то, прежде чем написала маме и попросила ее что-нибудь рассказать о ее дне рождении. Но она ответила мне — сорри, никогда не было ничего интересного. Цветы, подарки, стол.

И я поняла, что на этот раз мне не хватает своей собственной жизни, а чужой со мной некому сейчас поделиться — мало времени и очень много паники. Мне всегда казалось, что это удача — что меня как-то пару раз назвали драматургом — в общем, мало чем подкрепленная истина. И какое-то небольшое задание на три страницы оказалось этому доказательством.

Но это полезно — понимать, что ты никем не являешься. Больно, всегда очень обидно и неприятно — но все-таки очень полезно. Из этой точки, разумеется, легче начинать с нуля.

Самое важное открытие этой осени для меня безусловно Муратова — я как-то протянула без нее всю свою кривоватую дорогу в кино, и наконец Разбежкина заставила меня начать нормально смотреть.
Месяц назад я думала, что главное открытие — это Варда.
На самом деле и Муратова, и Варда, и Феллини — не хочется превращаться в высоколобого сноба, но фильмы в последнее время вызывают у меня такой восторг и приступ желания что-то делать, какого, наверно, не было никогда.
Как Угаров вызывает желание писать пьесы одним фактом того, что он был и что он писал.
Вот бывает время, когда я чувствую себя глупой и необразованной — я катастрофически много не знаю и ужасно страдаю из-за этого, а бывает — нахожусь в постоянной эйфории по поводу того, что я могу узнать еще то, то и это, а потом может быть сделать что-то свое. Второе, безусловно, приятнее.

Короче, Литвинову спросили, чему ее научила Кира Муратова?
Литвинова ответила, что Муратова научила ее быть отдельной.

Быть отдельной.
Господи, как это точно.

"Можно лечь на воде и знать: вот, вода нигде не училась,
набегала, сходила, всхлипывала, сочилась,
уводила берег в неразличимость
никогда себе не лгала — у тебя и это не получилось"

Это Полозкова — я люблю Полозкову, и общество вокруг меня настроено так, что этого надо стыдиться, и я зачем-то какое-то время стыдилась, а теперь наконец не хочу. Некоторые ее стихи очень помогали мне хотя бы ненадолго найти покой — а это, сейчас мне кажется, так важно, уметь найти не только то, что тебя разжигает, но и покой. Мне с этим гораздо сложнее. Иногда для этого почему-то хватает погоды, иногда стихов, иногда — приготовить пирог, а иногда ничего не помогает. Вот сейчас мне почти ничего не помогает. Если ткнуть меня пальцем, я начинаю плакать. Такое глупое состояние — переходное ли, я не знаю, отчего оно. Я перестала заниматься всем, что мне неинтересно — принципиально, чтобы не тратить силы, чтобы не разбазарить себя. Я поставила цель — накопить на камеру, с целью мне всегда легче найти какой-то путь сквозь собственный хаос. Но накопить только тем, что мне интересно — попробовать жить без компромиссов с собой, не соглашаться на дурацкие сценарии и нелепые подработки. Сделать красивую елку для детей в музее Булгакова, фотографировать для музея истории ГУЛАГа, писать свой сценарий, писать свою пьесу, монтировать свой фильм, искать новый. Мне хочется очистить пространство вокруг и внутри себя, как будто в нем накопилось слишком много хлама из прошлого, слишком много обиды, разочарований в себе и в других — мне хочется стать снова пустым, чистым листом. Это невозможно. Но отпустить что-то из прошлого можно всегда, попытаться увидеть с другого ракурса можно всегда — это я знаю точно.

Какое-то время (да и сейчас) я очень любила вот это. Оно, мне кажется, очень простое — и в частности поэтому, наверно, так мне нравится.

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
"я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и - дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится

Очень часто хочу что-нибудь сломать — испытываю прямо-таки потребность, например иногда, уютно лежа в кроватке, представляю, как разбиваю тарелку, но как-то не делаю этого из соображений того, что придется пылесосить, а я ненавижу пылесосить да и вообще, жалко тарелку.

Нельзя писать пьесы долго — это мое личное давно уже утвержденное правило. Нельзя, потому что чем дольше ты пишешь, тем больше тебе начинает казаться, что ты занимаешься какой-то херней. Вот неделю, допустим, ты не касаешься текста, а потом перечитываешь его, чтобы поймать ту же волну и продолжить писать — но вместо волны ловишь мысль "блять что за хуйня про что это вообще" и самое печальное, что это единственная мысль, которая вообще посещает тебя в связи с этим произведением.

Идешь мыть посуду/убираться в квартире — занятие в нашей паре совершенно, надо сказать, лишенное смысла, но надо ведь иногда — рассчитывая, что в это время еще какая-нибудь мысль посетит тебя, ну хотя бы одна, может быть, пару слов. Вместо этого к мысли о том, что все хуйня прибавляется мысль о том, как бездарно ты тратишь время своей жизни и какая бездарность ты вообще.

Поэтому я ужасно завидую людям, которые как-то умеют брать себя в руки, чтобы думать — я думать не могу, мне это противопоказано, любые сложные конструкции, вообще любой анализ по ходу попытки что-то сделать равен смерти того, что я делаю. И это безусловно печально — вообще думать хотелось бы, но как-то не получается. Короче, когда говорят "интуитивный автор", мой взгляд затуманивается пониманием сказанного.

Пойду помою посуду.

Была добровольно выслана в Петербург почти на месяц, чтобы снимать, что творится в БДТ — а творится там фестиваль, выстроенный вокруг Фанерного театра — в буквальном смысле конструкции из фанеры, маленького театра внутри большого, по которому будут водить экскурсии, в котором будут играть музыку, к которому будут строить нос, уходящий прямиком в огромную сцену.
Ехала с огромным чувством радости — монтаж достал так, как только может достать и вроде бы закончен, любая сценарная работа вызывает оторопь, а камера, пылящаяся на столе — стыд и страх, что когда снова возьму ее, так больше не получится.
Короче, через пару часов после приезда уже была в БДТ, уже бегала по всем этажам за девушкой, которая проводила мне экскурсию. У меня успело возникнуть две мысли — вау, какое все красивое и вау, какое все огромное. Я ничего не запомнила и потом не могла найти, где висит моя куртка.
Оттуда меня сразу же засунули на встречу с Могучим, который видимо обладает даром заставлять заикаться даже людей, которые работают с ним годами. Ощущение было как будто в школе у доски с невыученным уроком, правда, не моим — спрос был с редактора ютуб канала. Но меня посадили ровно посередине, видимо, для удобства худрука, который, по-моему, пытался составить обо мне быстрое мнение. Я, конечно, не героиня историй "и тут она сказала, и я понял — характер/талант/сила", поэтому никакого впечатления не производила, но как-то и не боялась, понимая, что тут пока непонятно что бы вообще я могла доказать. Я людей то не успела увидеть. Потом мы побегали с экскурсией для журналистов по фанерному театру, потом была пресс-конференция, на которой я умудрялась замечать, что Могучий выпаливает меня даже там, но там, в общем, мне тоже нечем было его поразить.
Потом мне сказали — а завтра ничего, спи, отдыхай, обживайся. Утром я узнала, что у Могучего др. Еще через час — что он ненавидит праздники, поэтому снимать все равно нечего.
Испытываю легкий приступ паники, смешанный с интересом — внутри кажется, что ты в каком-то, надо сказать, страшноватом пространстве. Я слышала, что большой театр — это жестко, но не знала, что ощущения можно словить так быстро. К этим людям кошмарно сложно подбираться. Я даже без камеры вижу, что все они напрягаются от мысли, что тут кто-то будет снимать. Более того, это, конечно, не цирк — я чисто по масштабу здания пока не понимаю, как мне к кому-то привязаться. Тут лучше кого-то выбрать изначально.
С другой стороны, думаю, как здорово, что у меня нет никакого пиетета перед этим самым большим театром. Мне что Фабр, что Могучий (простите) — важно просто, смогу ли я найти с ними контакт и делать я это буду определенно не через восхищение их работами — придется через что-то другое.
Короче, и страшно, и весело.
У дома построили метро — это совершенная роскошь.

За один день пересралась с половиной руководства БДТ (вторая половина меня еще просто не знает) из-за того, что снимала утилизацию декораций. Следить за рабочими, монтирующими огромные баннеры для фасада театра было скучновато, и не знаю какой реж не переключился бы на старичка, который на фоне раздолбанных манекенов с наслаждением херачил декорации палкой. Без задней мысли я перевела фокус на него, и тут понеслась: сначала на меня накричала вроде как главная по монтажным работам (я так точно и не поняла должность), после этого, так как я забыковала и стала требовать встречи с Могучим — со мной встретилась его зам (и без крика, но тоже меня отчитала). Я продолжала как баран просить уедиенции с худруком в святой уверенности (не знаю откуда она у меня), что он бы даже не обратил на это внимание — в конце концов он просил меня «поливать все», ну я и поливала, цепляясь за те крупицы интересного, которые пока обнаружила. Короче, дальше весь день все смотрели на меня с большим недовольством и подозрением и до кучи наругали, что не ношу футболку с надписью БДТ stuff.

Я околела на морозе, два часа ожидая поднятия несчастного баннера на общем плане (потому что на крышу меня тоже не пустили) и не отогрелась до сих пор — да и сняла, как не пыталась стоять ровно, с мелкой дрожью, мороз уже был, видимо, слишком глубоко.

Протусила две экскурсии по Фанерному театру — плюсы были в том, что я знала уже весь путь и смогла заранее выстроить прикольные кадры, минусы — в том, что все это фасадная хрень, а глубже пробраться за сегодня у меня так и не вышло. Надо куда-то лезть, иначе я начинаю впадать в депрессию — вяло пожевав луковые колечки в бургер кинге, потратила огромную для себя сумму на новый жесткий диск и дошик (повезло — по скидке) и вечером, стоя наконец под горячим душем, пыталась напомнить себе, что вообще-то мне все это нравится больше, чем что-либо в жизни — да, это опять сложно, да, опять я думаю, что меня никогда не примут, но я опять не в Москве, опять с камерой, опять что-то ищу — и если я облажаюсь, не дай бог, боже мой как страшно, если я облажаюсь здесь, я попробую в другом месте.

Утро не задалось — сначала отменили монтаж выставки, которую я должна была снимать, затем — встречу с Могучим, которая тоже была запланирована. Иными словами, я осталась без конкретных задач в этом необъятном театре и погрузилась в отчаяние — представляла только кричащих теток и закрытые двери огромного здания и думала, как не хочу туда идти. Но жизнь уже научила, что идти надо — в самом отчаянном моменте часто происходит какой-то прорыв.

Минут пять стояла возле дверей дирекции (обожаю собираться с духом), потом зашла туда с широчайшей улыбкой и попросила пустить меня в какие-нибудь мастерские. Директор позвонила столярам (к гримерам и художникам сказала "не сегодня") и стала очень смешно меня описывать — "ну тут ходит у нас.. снимает.. Могучий, да, одобрено Могучим, нужен какой-то экшн". Короче, меня проводили к "экшену" — но я как всегда свернула не туда и попала к бутафорам, которые изнывали от скуки в понедельник, который для театра вообще выходной. Я изнывала от скуки тоже. Тут то мы и подружились.

На стене у бутафора Николая висел железный, смятый лично его руками Владимир Путин — я влюбилась. Николай рассказал мне сотню и одну историй из своей жизни и познакомил с другими бутафорами. Все вместе они познакомили меня с подпольной театральной курилкой (официально курить в театре нельзя нигде вообще, только снаружи). В курилке мужики-строители яростно спорили о допустимости порнографии в современном театре... Снимать я пока не снимала — я всегда сначала пытаюсь стать своей, но слушать это было музыкой для моих ушей после трех дней однообразных разжевываний величия Фанерного Театра.

Кололи ножом грецкие орехи с дачи Николая из Лужской области, обсуждали правила охоты (39 медведей убей, а на сорокового не иди — это уже твоя смерть), пили кофе и смотрели телек. Я подумала, что спустя три дня наконец нашла место в театре, где мне комфортно, а это уже какой-то успех.

Ушла оттуда впервые думая, что может что-то и получится — но точно не то, что одобрит руководство БДТ... Впрочем, какая разница, это уже детали.

Утро начинается с мысли "блять опять в БДТ", но я уже привыкла вытаскивать себя из постели, проезжать несколько станций, брать по пути кофе за 80 рублей (мне нужна какая-то радость) и снова туда влезать. Сначала как всегда растерялась — в столярке что-то пилили, куда-то бегали, но что снимать было совершенно непонятно. Потом как-то скучковались вокруг барханов — художникам там надо создать барханы для нового спектакля, и это огромная проблема. Барханы утверждают, судя по всему, не первый месяц — количество, качество, плотность, материал. В художке стоит небольшой макет с этими самыми барханами — в порыве ярости технолог сегодня разметал их руками так, что чуть не попадали. В общем, очень нервная работа.

Пролезла на сцену, где получила пиздюлей от очередных неизвестных людей и вылезла от греха подальше — не знаю хорошо это или плохо и откуда у меня такая прыть, но всем кто наезжает на меня, успеваю очень быстро сообразить какой-то колкий саркастичный ответ (наверно, это не очень профессионально, но опять же мне нужная какая-то радость).

Пролезла к администраторам и договорилась с ними о часовом свидании в четверг, когда придут зрители — они долго не могли понять, зачем я хочу сидеть с ними час, а то и два, если может ничего не произойти, но в конце концов, к счастью, решили не понимать. Ругались на то, что присылают документалистов, которые не разбираются в том, как устроен театр. Я пожимала плечами — что-то да я об этом уже знаю.

Остаток дня пила с бутафорами коньячок под прекрасные споры о том, кто что читал и какая станция питерского метро открылась первой. Закорефанилась окончательно, даже дошла с ними до метро, уже понимая, что все-таки они не те герои, они — замечательная краска и прекрасные люди, но чтобы сделать тут фильм (или хотя бы что-то похожее), мне нужно что-то еще.

Поэтому завтра придется влезть в какое-нибудь новое место.
Будет монтаж какой-то моднейшей выставки — ну, авось.

Я поняла, что меня очень сильно пугает ограниченность времени в этом пространстве. Иногда оно захватывает меня — сегодня я попала на монтаж сцены к Трем Толстякам: ходить там без сопровождения запрещено — слишком опасно, висят огромные декорации большущего веса, свет, разные приборы, есть даже специальная команда "Головы!", которую может внезапно крикнуть оператор — в этот моменты все, кто занимается монтажом, должны подключить внутреннее зрение 360 градусов и активировать суперреакцию уворачиваться. Мне объяснили, что без привычки быстро научиться чувствовать, откуда что летит я не смогу, поэтому стоять можно там, там и там, а сюда — только за ручку, а туда вообще никогда. Я думаю, что через какое-то время можно было бы и туда и туда. Но нужно время, и соответсвенно время именно с этими людьми и именно на сцене. А я не уверена, что я хочу там снимать. Это очень красиво. Но что кроме этого — я не знаю.

Была в пошивочном цеху — Вера Николаевна перешивала корсет для соблазнительницы, которая была беременна и вот родила — распускала-распускала, а теперь все обратно зашивать. Там тихо играла попсовая музыка, строчили машинки — всего три человека. Я тихо ушла и опять потерялась — случайно попала на три этажа актерских гримерок. Попросила завтра пустить меня поснимать актеров — хз что из этого выйдет. Сегодня на лестнице встретила странного седого человека, который громко дышал и тянулся. Это было так странно, что я просто застыла и зачем-то спросила, могу ли я его снять. Он сказал, что его все время снимают, записывают, все это так мешает ему жить, он так устал (и так врал — было сразу понятно, что актер). Но я не стала к нему лезть. Просто отметила про себя, что общение с этими ребятами реально нелегкое дело.

Вечером понимала, что у меня есть какие-то траектории — могу пойти на сцену, могу к бутафорам, могу в пошивочный или повисеть у художников. Вместо этого я висела в служебном буфете, обхватив голову руками и паникуя — я не вижу никакой истории, вокруг которой можно было бы все это собрать. Может, все это вообще мишура, и мы сделаем что-то, когда наконец начнется кипиш в Фанерном театре, а если нет, и я просто так ничего и не придумаю? На чем остановиться? Как перестать бегать туда-сюда? Как найти здесь героя или хотя бы тему?

Помню, мне было ужасно одиноко однажды, когда собирали цирковой шатер — в самом начале в Балабаново, и я от этого чувства как-то очень хорошо сняла ту сборку — мне казалось, что у меня просто ничего больше нет кроме этой съемки, ничего и никого, только ночь, холод и шапито.
Эта сборка не вошла в финальный монтаж, но была чем-то важна для съемок — сложно даже сказать чем именно. В БДТ я тоже чувствую огромное одиночество. Но не могу найти съемок, которые помогли бы мне с ним справиться.

Начинать что-то новое ужасно сложно. Каждый раз кажется, что уже знаешь об этом — но что толку.

Дни в БДТ подходят к концу — я рада, потому что ужасно вымоталась, последнее время мы снимали в каком-то нон-стоп режиме с утра до вечера, при этом в каких-то промежутках дня было невыносимо нечего делать, что выматывает всегда гораздо больше, чем любая активная съемка.
Опыт для меня был бесценный в том плане, что я всегда думала, что я хорошо работаю в команде, но оказалось, что это адский труд — умение слушать, уступать, переживать свои провалы на фоне чужих успехов и не пытаться подстроиться под чужой стиль. В начале это казалось мне невозможным, а ближе к концу стало нравиться — вместе придумывать монтаж, финал, дополнять отсутствующие куски, договариваться и т.д. Короче, в этом тоже что-то есть. Определенно, работать в одиночку я люблю гораздо больше, потому что вся невыносимость косяков все равно остается только на твоей совести и ты не испытываешь странного чувства стыда перед человеком, с которым работаешь — потому что если он снимает хорошо, ты тоже должен не проебаться, у вас же совместный фильм. Страх кого-то подвести — это вообще жуткая вещь на самом деле. Но при этом есть свои плюсы — например, удивительное чувство радости, когда ваши сюжеты перекликаются между собой и понятно, как их соединить (никто из нас не смог бы быть во всех этих местах одновременно).
К самому БДТ я больше не испытываю ненависти, но и любить его не начала — наверно, потому что не нашла там ничего близкого лично мне. В начале работы я разговаривала с Закой, и она посоветовала мне найти повод остаться в виде человека, и я всю дорогу искала этого человека — в веселых бутафорах, в забавном пожилом актере Ронисе, в Фабре, в бешеных продюсерах — но, к сожалению, не нашла. И тем не менее, у нас сложился какой-то небольшой сюжет и даже придумался финал.
Странное чувство испытываю от того, что вроде бы все это было так долго, а с другой стороны так быстро. Знаю, что вернувшись домой, довольно скоро захочу снова быть еще где-то. Но сейчас мне действительно хочется домой. Пишу диалоги для елки, которую мы ставим с Леней, Максимом и Юрой, хочу успеть где-то надыбать настоящую елку и в нашу квартиру и приготовить огромный таз оливье (банальность — частый ключ к простому счастью).
Мне, конечно, стало здесь ужасно страшно, что я больше ничего никогда не сниму (да и "Джой", я стала думать, не такое уж клевое кино) — но по факту, понятно, что не может быть так, чтобы каждый раз сразу везло. Я все-таки всегда верю в то, что все неслучайно — вот и БДТ, наверно, был сейчас для меня неслучайно. Надеюсь, что какие-то свои страхи я навсегда оставлю здесь и что-то новое получится у меня лучше — просто потому, что я попытаюсь начать из другого состояния.