Все это в конечном итоге было важно — как Слава Дурненков, который был для меня недостижимым кумиром, превратился сначала в знакомого и близкого человека — после "на ходу", а потом — в друга, уже на Любимовке. Весь вечер он спрашивал меня — малыш, ну ты довольна? Ты счастлива? Правда? Ты прошла инициацию. Ты автор. Ты драматург. Я все время смеялась, а он тащил меня знакомиться с кем-то, с кем я уже знакома. Он спрашивал — что дальше? Я говорила — мне страшно. Я не знаю, вдруг больше я ничего никогда не напишу. Но так всегда, так каждый раз, каждый раз, я знаю это уже даже без Славы.

Второе — мне сказали, ты такой трудоголик, это удивительно. Ты же шла, шла и, в общем, пришла. И это правда — 4 года, с десяток начатых и брошенных пьес, задумок, попыток перевести один формат в другой и так далее и из всего этого что-то одно — как это мало по сравнению с тем, сколько было написано — что-то одно получилось, мне не хочется врать, это не вспышка, не чудо какого-то там таланта — это была работа, которая чем-то завершилась, и я предполагаю, следующая потребует не меньше усилий.

Третье — я заново зажглась писать, хотя всерьез хотела теперь только снимать. Я мечтаю понять, что я хочу сделать дальше, и пока не понимаю, но хотеть — это уже неплохо.

Как странно, конечно, слушать свой текст со стороны — я думала, моя голова лопнет, так она разболелась от напряжения, что всем скучно-скучно-скучно, все смеются надо мной. После всего я сбежала в аптеку, пила обезболивающее, кофе, просидела с ощущением тошноты еще и следующую читку и только потом меня стало немного отпускать. А потом я танцевала — и чувствовала себя красивой.

У меня был праздник, и это была Любимовка. Даже если она будет единственной — ну и пусть.

Из цирка звонят и пишут. Звонки я сбрасываю — не в том состоянии, на письма еще отвечаю. Они там поссорились, разъехались в разные стороны, у леопардового котика появились котята — в общем, все продолжается, не останавливается, даже наоборот.

Останавливаюсь я здесь в состоянии полной прострации между полем и монтажом, между успешной Любимовкой и полным непониманием, что писать дальше, между несколькими проектами, которые мало меня трогают, но могут принести закончившиеся деньги. Останавливаясь я начинаю сходить с ума — я ужасно боюсь состояния «ничего», состояния без работы, вообще я нахожусь в точке постоянной усталости уже, наверно, несколько лет и никогда не позволяю себе передышку. Угаров вот говорил, что талантливые люди — ужасно ленивые, я часто это вспоминаю, когда ставлю очередной рекорд производительности — это точно не про меня.

В цирке все было на самом деле очень просто, видимо, этого мне не хватает сейчас. Надо найти где спать, надо поесть, надо зарядить аккумуляторы, скинуть флешки, снимать, снимать, не прятаться, снимать. Мне казалось, что я накачала руки камерой, что вряд ли правда, но это было просто приятно ощущать. Еще было приятно возвращаться — и уезжать назад. Это, наверно, самое приятное.

Теперь надо думать — «семью восемь» стало моим персональным чудом, сложившейся без моего ведома конструкцией, и я не верю в повторение такой удачи, да и вставший на моем пути цирк тоже вряд ли повторится. Второй шаг, по-моему, это уже не только сердце, а сердце плюс что-то еще, короче, хотя бы какие-то мозги, а я не привыкла их задействовать, всегда все делала наугад.

На полу в ванной валяются игрушки кота, которого мы в итоге отдали. Я не могу понять, скучаю я по нему или нет — сейчас уже кажется, что его как будто никогда здесь и не было, и это так странно. Иногда мне кажется, что и цирка тоже не было, что не было пацанов из Русиново, съемной квартиры в Балабаново, хостела с веселыми строителями, Тольятти и вообще не было ничего.

Но оно все-таки было — и хорошо бы, конечно, теперь как-то довести это до конца.

Реально значимую часть моей жизни в последнее время составляет игра angry birds, ну знаете, птички убивают свинок. Мне с одной стороны каждый раз немного неловко, что я трачу на это столько своего времени, с другой — это такая доступная радость. Вот мой парень, например, играет в онлайн шахматы, и я каждый раз думаю, надо тоже играть в онлайн шахматы или хотя бы в шашки (в шахматы вообще я не умею), но сравнится ли это с наградой за тысячу взорванных свинок? Да ничто с этим не сравнится... в общем, я максимально мощно прокрастинирую, лишь бы не разбираться с починкой камеры (опять), не писать сценарий (три), пьесу, монтировать фильм (вообще-то реально срочно).

Я зачем-то пыталась выучить имена и сроки московского дела, потому что вчера мне стало стыдно, когда я поняла, как быстро они исчезают из моей памяти. Сейчас, конечно, я помню Устинова, а остальных уже забываю, и мне страшно, потому что это ничем не остановить, ничем, даже того, что меня это волнует, мало, чтобы постоянно об этом помнить, потому что постоянно, наверное, просто невозможно.

Я плохо себя чувствую — не могу понять, это нервы, или правда нужно идти к врачу. Я вообще почти никогда не иду, пока меня уже не потащат за руку, все равно думаю, что я сама все это с собой делаю — ощущение, что скоро взорвется голова от напряжения, что я чего-то не выдержу, но не знаю чего. Всегда казалось, что с возрастом люди успокаиваются, а я как будто только набираю обороты, но, может, еще просто рано.

Это так банально, что осень опять такая тяжелая, грустная, неподъемная — холодно и хочется, чтобы дома была вкусная еда и чтобы лампочки перестали перегорать.
Все это надо просто как-то выдержать, такая ерунда, на самом деле, мне всегда так неловко за то, что больше всего сил я трачу на борьбу с одиночеством. Это так важно для меня — просто иметь возможность касаться того, кого я люблю.

Позавчера в angry birds у меня умер птенец, не хватило выигранных яблок, чтобы его прокормить.
Но уже растет новый. Назвала его Мик — кто бы знал почему?

Мама откопала интервью со мной на сайте Любимовки раньше, чем я увидела его сама, и отчитала за то, что не скинула сначала текст ей — "не у каждого же мама редактор!" Поспорить не получилось — текст, правда, кривой, начинающие журналисты почему-то любят вставлять разговорную речь в интервью без изменений, что очевидно неправильно — люди же читают, а не слушают. Я, вот, например, говорю, конечно, сильно хуже, чем пишу — у меня туда-сюда скачет мысль, в середине меняется структура предложения и вообще э бе ме, в общем, если будете читать — в жизни я все-таки чуть получше! (я надеюсь)

Меня вылечил монтаж — удивительно важно, видимо, заниматься тем, чем в данный момент надо заниматься, а не всем остальным подряд. Голова перестала постоянно кипеть, я не чувствую себя плохо, я даже чувствую себя в каком-то смысле очень хорошо. Пока у меня просто огромный паззл на 10 тысяч деталей, и я таскаю из него в центр самые яркие, чтобы можно было дальше подтащить что-то еще. Наверно, через какое-то время станет мучительно, когда картинка далеко не сразу начнет собираться в единое целое (уже мучительно даже то, как криво я снимала пропавшую рысь и вообще то, что видно каждый момент, где на меня внезапно снисходила лень найти нормальный ракурс). Но тем не менее — я продолжаю чувствовать к героям большую любовь, и в некоторых моментах, мне кажется, к счастью, это видно — наверно, это и есть какая-то магия кино (пошлые слова, которым я не нашла замену), с которой я раньше никогда не сталкивалась. Мне кажется, я с большой нежностью снимала, как Марина шьет новый сверкающий костюм для выступления и с огромным восхищением то, как Яна танцует в шатре. Я начала собирать как-то не с начала и не с конца — скорее всего, с кульминации, по крайней мере, так это видится мне сейчас. Но я думаю, что это может быть правильно, потому что я заново запускаю в себе все эмоциональные процессы, которые происходили со мной к завершению жизни в цирке — и это значит, что мне хватит сил дойти до конца.

Так странно, что все-таки Любимовка наконец совсем закончилась — вчера выдали грант, выдали не мне, а гораздо более достойной пьесе, и мне и радостно, и грустно одновременно — я думаю, что это очень правильно, я просто боюсь, что у меня больше ничего не случится. Я как-то вообще пропустила момент, в который надо было порадоваться за себя, не знаю, может, немного на закрытии, когда был тот единственный "мой" день, когда все ко мне подходили и все говорили, что им понравилось. А так — я опять о чем-то мучилась, о чем-то переживала, короче, все проебала. Вчера еще думала, что я в этой тусовке вроде бы вполне своя, но всегда отдельно, с разбежкинцами примерно так же — я вроде там, но я не чувствую права на равенство. Мне от этого последнее время ни горячо, ни холодно, но просто почему-то важно заметить какое-то свое положение в пространстве.

С 1 октября уже начинается прием пьес на новую ремарку. Каждый год в это время на меня снисходит весь поток нецензурных слов по этому поводу, суть такая — ну точно не в этом году, у меня нет ни одной идеи, в принципе, нет никакой потребности и вообще пишу я, откровенно говоря, так себе, не как драматург, надо отдохнуть.
Примерно за три дня до дедлайна со мной что-то происходит (не всегда хорошее) страниц на 20.

Но раньше у меня не было монтажа, например, который сейчас важнее всего остального и тоже не получается. Мне правильно посоветовали поговорить с Сандриком, а при имени Сандрик я впадаю в глубокое отчаяние, потому что мне кажется, что он меня ужасно жалеет — в том плане, что вот какая активная девочка, как жалко, что никакая и думает так поверхностно. И в глубине души я понимаю, что Сандрик вряд ли вообще о ком-то так думает. Но мне почему-то сложно — сложнее, чем у кого-либо еще — попросить у него помощи, хотя это могло бы стать лекарством и от тупого страха.

Вообще суть в том, что все время приходится не бояться — даже разговаривать страшно. Очередная банальная истина.

Из всех тупых смертей, которыми мы можем умереть, я определенно попала бы под машину — полностью по своей вине, потому что была бы в наушниках, переходила бы дорогу в неположенном месте, не смотрела бы по сторонам. Мне сигналили бесчетное количество раз, однажды тачка тормозила у меня перед носом, однажды я успела проскользить до переднего стекла, сегодня просто случайно свернула под колеса.
Я никогда не успеваю подумать, что все могло бы кончиться хуже, наверно, поэтому не делаю выводы — я думаю, что мне ужасно стыдно перед водителем, который совершенно ни в чем не виноват — невозможно же следить за всеми ебанутыми по краям дороги. А если бы я умерла сейчас — ну не знаю. Эта мысль почему-то меня не очень пугает. Наверно, если есть другая жизнь, мне было бы там обидно, что я сделала так мало. С другой стороны — я сделала хотя бы что-то.

Я помню, что однажды пришла к Зелинской с внутренним противоречием: все во мне кричало, что мне не хватает сил сделать все, что я хочу успеть, но одновременно с этим я знаю, что сил хватает всегда, абсолютно всегда, просто ты каждый раз решаешь остановиться или нет. Она мне советовала отдохнуть, я, конечно, не отдыхала (не стала бы и сейчас).

На Свободе вышел фильм «Цирковые» — про цирк-шапито. Непонятно, возможно ли действительно так совпасть с кем-то или надо было просто меньше пиздеть в фейсбуке. В любом случае, я не стала его смотреть — и из слабости увидеть что-то лучше, чем мое и из рациональной мысли, что лучше сложить свой фильм со свежей головой.

Когда работаешь, жизнь всегда дается намного легче, особенно если не отвлекаешься. Нет времени на обиды, нет времени на слезы, в общем-то нет времени ни на что, и это неплохо. Но рано или поздно этого становится мало, и в принципе, мне кажется, даже слезы — это нормально, даже если в какой-то момент их слишком много — нормально. Потом всегда все проходит. И всегда случается что-то еще.

На следующих выходных поеду в цирк. Увижу крокодила — уже неплохо.

Поговорила с Юлей, снявшей «Цирковых» — все действительно совершенно разное, и в итоге я обрадовалась, что есть человек, который так точно меня понимает — например, про то, что в цирке все время происходит одно и то же, и каждый раз ты стараешься снять получше, а потом не можешь отличить одно от другого, и монтаж превращается в настоящий ад. Или про то, что как бы ты ни старался, общество заранее скажет, что герои — живодеры, хотя у моих, например, это вообще чуть ли не единственное поле настоящей любви — к животным.

Тем же вечером я случайно собрала рафкат, по крайней мере мне так кажется. Понимание пришло ко мне так же внезапно, как было со «Сценами» — оказывается, вау, если долго переставлять кадры местами, они обретают смысл.

Он длится час сорок, наверняка там есть что-то лишнее, и об этом я попробую поговорить с Сандриком, когда он посмотрит. Один только финал длится больше 15 минут, но как раз из него убирать что-либо было бы самым болезненным для меня. Искренне считаю, что он классный — сама бы я такое никогда не выдумала.

Пересмотрела вчера целиком и подумала в очередной раз, как мне повезло это пережить, в смысле, по-настоящему пережить, могла ли я представить такое год назад? Что одними из самых близких мне людей станут циркачи из шапито?

Трудно представить, что что-то подобное может случиться еще раз, но слишком сильно хочется, чтобы случилось, поэтому, наверно, все будет.
Но я понимаю, почему режиссеры часто делают не так много фильмов — наверно, ресурс не бесконечен, и нужно какое-то время, чтобы снова впустить каких-то людей, какую-то историю.

Но как это клево.

Места типа Атриума созданы, чтобы ты почувствовал себя бедным — вот я сижу возле него от нечего делать в ожидании репетиции и в очередной раз думаю, как банальны мои желания: хочется красивые ботинки, белое платье, черное платье, вафельницу, тостер, нормальную кровать, иметь возможность купить подарки тем, кого люблю. А на днях мы поняли, что вряд ли скоро у нас откуда то появятся деньги — ну реально откуда их взять?

В фильме «Все о моей матери» сыну нравится предисловие из книги о том, что вместе с талантом Господь вручает тебе плеть исключительно для того, чтобы заниматься самоистязанием. Вроде бы много раз уже об этом думала, но все равно — это на самом деле так красиво и логично с точки зрения Господа, если он есть, поступить именно так.

У меня хотят купить авторский сериал, который я придумала больше трех лет назад. Пропылившись все это время на полке, он удивительным образом сам собой вписался именно в настоящее время, и теперь надо только не облажаться его расписать — а это я, надо сказать, умею.

Вернулась Леоника — я ужасно скучала. Все встает на свои места, и это немного меня пугает.

Съездила в цирк и вернулась оттуда той же ночью. Все вроде так же и одновременно по-другому. Клоуны умудрились найти общий язык и как-то продолжить работать вместе. Дрессировщики ругаются, рысь не лопает шарик. Помимо крокодила, которого под песню Рамштайн Ду хаст таскает по манежу мощный сверкающий мужик, появились верблюды, ламы, овцы и воздушная гимнастка, которая ими управляет. Программа стала намного красивее. Еще стало намного холоднее — у клоунов при мне как всегда вырубило свет в трейлере, греться было негде.
Поднимать камеру казалось бессмысленным — я поснимала что-то ради приличия, но в общем — все это уже не нужно. Объяснила Яне, как складывается история и что будет в фильме, чтобы это не было для нее сюрпризом. Попыталась объяснить Леше. Оба как-то легко все поняли. Кино закончилось, а жизнь продолжается — надо уметь ставить точку.
Даня влюбился, Яна, вроде бы, тоже. Шатер до сих пор не падает, только переживают, что скоро выпадет снег, и ставить его будет сложнее. Конец сезона где-то через месяц в зависимости от погоды.
Все были невероятно рады — Яна кормила меня шоколадкой, Валера подарил шарик, Даня покрутил в воздухе, Миша ходил за мной следом со словами, что хочет написать сценарий, а Леша рассказывал, как его возмущает ситуация с пацанами из Ростова, которых только что посадили. Я понимала, что мне бы хотелось остаться с ними дольше, но без потребности снимать я чувствую себя лишней, как будто застреваю в истории, из которой пора уйти. Поэтому я уехала.

И тем не менее наиболее счастливой я чувствую себя, когда я в какой-то чужой реальности или когда я туда собираюсь. Проблема с тем, что мне постоянно чего-то не хватает вовсе не в людях вокруг, а, конечно, во мне. Я чувствую себя настоящей, когда уезжаю и все вокруг себя тоже чувствую настоящим. Иногда такое бывает еще, когда я пишу (так и случилось с "Семью восемь"). Но в целом, это, конечно, удивительный рецепт счастья — переживать чью-то чужую жизнь как свою, чтобы в твоей тоже что-то сдвинулось наконец с мертвой точки.

Говорят, кстати, крокодил не способен сбежать из шапито — слишком медленный. Ну, не знаю. По манежу бегает очень даже.

Первый раз я пыталась снимать волонтеров для курсовой — простояла тогда в декабре на морозе часов пять, ужасно устала, а ночью ко мне еще и привязался жуткий сталкер, который зато потом вошел в пьесу "Семью восемь". Кино не вышло, я бы сейчас совершенно не хотела его снимать, но снять про них хотя бы что-то — ну вот.

Два дня размышляла над хорошей офисной сценарной работой, которую мне предложили и сегодня все-таки отказалась, потому что страшнее всего быть к чему-то привязанным, иметь какую-то совершенно необязательную ответственность. Лучше буду бедным, но свободным фрилансером, который и пишет, и снимает и вообще в каждой бочке затычка.

9 октября Борису Немцову исполнилось бы 60 лет. На народный мемориал «Немцов мост» приносили цветы, портреты и свечи. Режиссер Дарья Слюсаренко (12 минут) https://republic.ru/posts/94927?utm_source=telegram&utm_medium=social&utm_campaign=RepublicMag

Отправила рафкат Разбежкиной, она ответила — "спасибо, ты первая!" Посмотрим, что она скажет дальше.

Там много, надо сказать, сцен, которые для меня важны, но есть одна особенная — Яна в темноте пытается объяснить Валере, что не надо воспринимать ее как женщину, надо — как партнера, как бесполое существо, но он не может, потому что ну, она же женщина, как иначе? И я помню, как много Яну это волновало вообще, как некомфортно ей было работать с мужчиной именно потому, что ты автоматически ставишься ниже. В случае с Яной это происходит потому, что Валера действительно сексист и националист, но это происходит и с гораздо более толерантными по жизни мужчинами — установка "надо быть мужиком" слишком сильная, чтобы ее просто так из себя убрать.
Но и установка "я женщина", на самом деле, ничуть не слабее. Я всю жизнь чувствую нереализованное желание быть любимой и защищенной — важнее всего именно защищенной, я чувствую, что мне не хватает возможности быть слабой в какие-то моменты, быть за чьей-то спиной, и это ужасно меня раздражает как факт, видимо, воспитания, которое складывалось в отношении женщин столетиями. И дело для меня тут вовсе не в борьбе за права, даже наоборот — хочется, чтобы все перестали истерить — мужчины про то, что надо быть мужиком, женщины про то, что им чего-то не разрешают, а жили бы как-то исключительно исходя из собственного мироощущения. Были слабыми когда хотят и сильными когда хотят — вне зависимости от пола.

Как-то именно из этой мысли у меня появилось примерное понимание того, что я хотела бы снять дальше — но это сложно и не факт, что получится попасть туда, куда хотелось бы попасть. Но я коснулась этой темы совсем немного в цирке, там получилось все-таки о другом, а теперь хотела бы разобраться с ней внимательнее — по крайней мере, как всегда, лично для себя, потому что что-то в этом распределении ролей иногда серьезно мешает мне жить, и я хотела бы понять что.

Мы сгоняли на показ "Варда глазами Аньес", и меня неплохо накрыло. Надо сказать, я никогда не смотрела Варду, и у меня было ощущение после этого фильма, что начать с конца — не такое уж плохое решение. Потом мы говорили о том, что она, конечно, напоминает Разбежкину — и мы не про рост (шутки за 300), а про внутреннюю режиссерскую силу и про отношение к жизни, которому искренне хочется научиться. Отношению к жизни как к игре. На самом деле, игра может быть местами ужасно сложной, но тем не менее в конечном итоге это всегда радость — ты встречаешь чью-то жизнь, живешь чью-то жизнь, собираешь чью-то жизнь заново из разных кусков, и это, конечно, должно быть жутко интересно.

А я постоянно страдаю — с рафкатом я облажалась, потому что "монтирую как сценарист", и после Варды мне почему-то вдруг стало понятно в чем дело. Я вцепилась в историю Валеры и Яны, Лешы и Марины мертвой хваткой и проигнорировала все остальное. В итоге, видимо, это больше похоже на текст, чем на кино. Но я знаю, что это можно исправить.

Всегда обидно оказываться не гением в очередной раз, как бы глупо это ни звучало. Я такой человек, у которого обычно не выходит ни с первого, ни с пятого раза, но на шестой иногда случаются чудеса.

Вообще одна из самых сложных вещей — это избавляться от комплекса отличницы во взрослом возрасте. Какая ведь, действительно, травмирующая хуйня — всегда получать пятерки. Мне интересно увидеть и узнать тысячи вещей, и, наверно, из чего-то я могу сделать кино, из чего-то — пьесу, а из чего-то сценарий. Наверно, я могу не соревноваться с собственным парнем, потому что у него всегда получается лучше, чем у меня. Наверно, я могу позволить себе просто любить жизнь так, как я люблю ее на самом деле.

"Вокруг нас не было ничего нейтрального, все было гипертрофировано."

Варда как-то не потеряла себя в 1968 году, окруженная Деми, Годаром и прочими пацанами из новой волны.
Нужно научиться идти своим путем — остальные идут рядом, а не пересекают тебе дорогу.

Уже несколько лет прошло, как у меня в квартире из стены вырвался карниз — не выдержал веса слишком тяжелых штор. Чтобы он не упал, штору я сняла, а чтобы закрыть свет из окна, недолго думая, натянула на полувыпавший карниз пододеяльник. Через какое-то время после того, как я стала жить не одна, свет почему-то стал пробиваться снова, и пришлось повесить еще один пододеяльник. Теперь у каждого над головой висит свой. Мои родители этого наотрез не принимают, и почти каждый раз, когда я прихожу к ним в гости, спрашивают, не починила ли я наконец карниз, а я всегда нахожу отговорки, чтобы не признаваться, что вообще не хочу его чинить. Мне нравится, что у нас в квартире на окне висят пододеяльники, на стене — Вуди Аллен, на холодильнике — фотографии, что стол всегда завален техникой и что мы никогда не довольны.

У Разбежкиной на плечах был платок в горошек, когда она заваривала кофе на кухне, и я думала, как бы мне изловчиться, чтобы сфотографировать ее — не получилось. Я думала, что время летит слишком быстро — сейчас и вообще — что мы не успеем доразобрать сборку, что я не успею дописать пьесу, что у меня совсем нет денег и что я не хочу брать ни один заказ. Мы успели, и она попросила, чтобы я услышала мелодию своего фильма. Не надо больше никуда ехать. Не надо ничего доснимать. Есть все, просто оно неправильно собирается, потому что я постоянно думаю, постоянно выстраиваю конструкции, которые работают на бумаге, но не работают в кино.

Мне было очень спокойно — впервые за последнюю неделю, которую я провела в полуистерическом состоянии. Я не хочу быть кем-то средним, кем-то обычным, я даже не хочу быть сценаристом, я не знаю, как быть просто счастливым человеком — без глупости и пафоса, правда, не знаю и слишком часто об этом думаю, а самое ужасное — начинаю мучить тех, кто рискует находиться ко мне близко. Потом мне становится стыдно — и еще хуже. Потом — все идет по кругу. Потом я вдруг выпрыгиваю из этого и ужасно боюсь, что это повторится (и оно повторяется).

Придется долго перекладывать кусочки цирка, смотреть Феллини и Муратову, первого — за мелодией, вторую — вообще. Забавно, что я провозила Феллини с собой все лето, все время собираясь посмотреть прямо в цирке, но так и не смогла. Обычно я просто скидывала материал и вырубалась (потому что важно было еще не проспать, а то рысь убежит без тебя). В конце концов монтаж занял все место на моем компе, и Феллини пришлось снести (я радовалась — я не люблю Феллини). И все-таки он меня настиг.

Иногда я не знаю, зачем и почему я пишу эти тексты.
Мне кажется, что вообще это здорово чего-то иногда (и даже часто) — не знать. Это дает шанс для какого-то поиска.
Но я всегда так ужасно этого боюсь. Как будто все еще можно во что-то проиграть — на самом деле ведь вряд ли. Проиграть — это перестать пытаться?
Не думаю, что это возможно.

Три дня подряд не вылезала из дома и из монтажа, под конец как обычно начав сходить с ума. Определить это всегда очень просто — со всей своей гиперответственностью я начала все забывать и путать и в итоге приехала к друзьям, чтобы сходить в кино на новую Германику и получила сообщение от мамы со словами "ты где?". Поняла, что вообще-то обещала зайти к родителям, резко развернулась и отправилась туда. Там было смешно: мои родители — это нечто, при том, что я, конечно, их очень люблю. За несколько часов они попытались научить меня снимать документальное кино, не слушать Разбежкину, быть более объективной в восприятии реальности и вообще — во всем они крупнейшие специалисты, и если с первым образованием (журналистским) это еще было понятно, то на сценарном я уже начала сомневаться, а уж дойдя до доккино стала просто улыбаться и много кивать головой. Короче, Германику я не посмотрела, зато унесла домой 2,5 литра домашнего вина.

На следующий день я поняла, что пора устроить себе перерыв. Хотелось как-то культурно компенсировать Германику, и мы отправились на выставку Йоко Оно. У входа нас встретили два суровых мужчины, сообщивших, что музей закрыт по техническим причинам на один именно сегодняшний день. Я поняла, что пора перестать себя обманывать — мы пошли пить. В Чебуречной на Пушкинской мы попали на день рождения Андрея по прозвищу Андроид. Андроид давно вырубился, казалось, уже часа два как, но его друзья охотно сообщили нам, что завтра в 7 утра у него рейс в Доминикану. Мы выразили сомнения, что Андроид успеет на рейс. Друзья Андроида выразили то же.

Покуривая у входа встретила однокурсницу из Вышки, которая, оказалось, поступала к Крымову. Обсудили, как много Крымов плачет. Мужчина сбоку не смог не вмешаться и сказал нам, что нельзя смеяться над мужскими слезами. Мы ответили, что это у нас юношеское.

Причалив к дому в районе полуночи поняла, что вообще-то мне нравится мое кино — хуй там знает, попадет оно на какие-то фестивали или нет, но что-то в нем есть, я тупо чувствую.
А это, в общем, уже немало — на этом можно слегка успокоиться и перестать трепать нервы себе и всем вокруг. Друзья у меня офигенные, парень — крутой и вообще на Артдокфесте (я могу это так сказать с таким восторгом, как будто это я там). Вся вот эта вот жизнь в окружении документалистов определенно пиздец странная, но самая веселая, какая у меня когда-либо была.

Вино, кстати, охуенно вкусное.
Уйдет быстро.

А еще — к родителям — все как всегда сползло к протестам, и я в очередной раз пыталась понять, что еще может стать точкой кипения, куда дальше, мы столько всего уже видели и столько пережили. В этот раз я спрашивала, что заставило бы выйти конкретно их и — ожидаемо — они уже слишком много выходили. И я могу понять это. Но что с этим можно сделать — не знаю.

Не люблю писать такое (у других часто кажется, что врут), но мне было тяжело это смотреть. Вроде бы я почти все знала из этих 2,5 часов, но не это важно — важно как всегда, что это реальные люди и реальные судьбы.
Почему-то мне ужасно врезалось в память, как девушка рассказывает, что их, детей переживших Норд-Ост, потерявших родных и друзей, позвал потом в Кремль Путин и хвастался, что одной из шахидок при штурме попали прямо в глаз.

Это, конечно, совершенно уже не от человека. Я даже толком не могу понять, как это возможно — сказать такое. И любые попытки понять заканчиваются какой-то глупостью. Это просто произносится, как произносится многое другое, и это происходит, и происходит еще, и каждый раз я не могу понять. Может быть, понять это просто невозможно.

https://www.youtube.com/watch?v=KLtaimnBkxo&fbclid=IwAR0YVrq6pMH1FKX-8dfMZ22arvmXRlBXTolhojtU-nOb4brVkX6YlUmhDdw

Хочется про это написать просто как про пример того, как российская киноиндустрия работает с молодыми сценаристами. В меня неожиданно вцепилась известная кинокомпания, которую упоминать, конечно, не буду. Ребята не знают, чего хотят, впрочем — в этом как раз нет ничего нового. Самое частое, что можно услышать от продюсеров — это "дерзко, модно, молодежно, никаких запретов, мы даем вам полную свободу", но при этом совершенно непонятно свободу в чем и куда ее девать. В пару мне зачем-то дали 19-летнего очень хорошего парня, правда, ничего плохого о нем не могу сказать, кроме того, что он никогда раньше не писал сценарии. Мы встретились, бесплатно наваяли очень свободную дерзкую молодежную заявку, после чего получили приглашение на самый верх, куда без машины хер доберешься — пропахали пешком от Кунцево, выслушали все те же самые речи, ничего не понимая — ушли.

Будучи человеком уже опытным я сказала, что без договора работать не буду и назвала минимальную сумму за свое участие. Сумма, надо сказать, по меркам рынка небольшая, но вполне уместная для того, как я сама оцениваю свой сценарный опыт. Плюсуя налоги, процент агентству и все такое — остаенется от нее как всегда ха-ха, так что на меньшее я была категорически не согласна. И тем не менее они предложили меньше на треть, на что я в тот же день сказала, ну тогда без меня, ожидая, что на этом все кончится.

Не тут то было. Уже почти две недели большущая кинокомпания с дорогими кофеварками в каждом углу и богатым убранством кабинетов терзает моих агентов мольбами о том, чтобы я согласилась, но при этом отказывается поднять сумму гонорара даже на десять тысяч. На меня льется ушат слов о том, какая я талантливая, молодая, амбициозная и многообещающая — короче, что угодно, только не деньги.

Права при этом при заключении любого договора по традиции достанутся не мне, а кинокомпании, чем бы дело ни кончилось.
Срок принятия решения у меня — до завтрашнего утра.
Тем временем, "Елки" (да-да, тоже счастье) мне писать не дали, так что деньги с неба не сыплются, и мне приходится реально думать над этим предложением.

Короче, мне все время хочется спросить у них у всех — друзья, какого хера? Я же понимаю, что это для вас не то что не деньги — это вообще просто смех. В чем смысл жать смешные суммы тем, кого вы реально хотите заполучить? Хочется перейти на какой-то глобальный вопрос о том, как устроена Россия, но, пожалуй, на этом стоит остановиться.

Довольно неприятная ситуация произошла с профессором Гасаном Гусейновым, которые преподавал мне во ВШЭ. В посте на фб Гасан Чингизович написал о «клоачности» русского языка, имея в виду то, как меняется язык нашей страны под гнетом пропаганды ненависти со всех сторон, в основном, из телевидения. Как он становится резким, коротким и скудным — так по крайней мере поняла это я, и мне эта мысль показалась ужасно интересной. Наблюдать за языком вообще, мне кажется (к сожалению, только в теории) невероятно увлекательным занятием, потому что язык в каком-то роде зеркало народа, и когда выдающиеся филологи вроде Гусейнова ставят ему какой-то диагноз, это безусловно повод прислушаться и задуматься. Если даже богатство русского языка на глазах исчезает, что говорить об остальном?

Вместо этого, конечно, в сети началась травля по поводу того, что Гусейнов — не патриот. Но он человек неглупый и отреагировал гениально — именно по комментам к его посту можно изучать тот самый новый язык ненависти.

Как формулируют вопросы проправительственные журналисты изучать можно вот по таким статьям: https://www.mk.ru/social/2019/10/30/professor-guseynov-obyasnil-post-pro-kloachnyy-russkiy-yazyk.html?fbclid=IwAR2oRoSXEJ_C9d4u604rPu7nAPRUt5_KGZ8o-66QSnIBQd5Cjm7NGUUTGXI

От себя добавлю, что Гасан Чингизович — один из лучших преподавателей, которые у меня когда-либо были, прививший мне любовь не только к изучению собственной культуры, но еще и итальянской. Он всегда был честен — в отличие от тех, кто сейчас пытается его затравить, и наблюдать все это ужасно мерзко и грустно.

Первое, что я увидела утром — новость о полицейском, который отказался признать себя потерпевшим по «московскому делу».
Лед тает. Все мелочи важны.

Когда нам дают какое-то сложное задание, рано или поздно, в очередной раз не находя в себе сил его выполнить, я пытаюсь понять, за что меня взяла Разбежкина. Раньше мне всегда казалось, что это какая-то случайность, нелепость или странное совпадение. Но недавно у нас было занятие с Сандриком, и он вдруг сказал нам — все вы здесь не случайно. Не случилось ошибки. И у меня что-то защемило внутри, как будто мне ужасно нужно было, чтобы наконец кто-то из Школы это сказал. Неважно, что Школа скоро закончится. Я думаю, это какой-то способ существования, в который нас пустили, местами довольно дикий, но иногда совершенно прекрасный. В общем, не место и не расписание — все это понятно.

Нам задали написать пьесу, и это стало самым мученическим процессом из всех, с которыми я справлялась (и не справлялась) за время обучения. Мы слушали улицы, мы приставали к людям с вопросами, мы фотографировали то, что никогда бы не сфотографировали, мы снимали курсовые и адаптировали частушки, но пьеса — в общем, ничего хуже со мной тут еще не случалось.

Люди часто цепляют меня своими детскими воспоминаниями. Почему-то это ужасно интересно — что человек запомнил из детства и как он об этом говорит. Я всегда восхищаюсь этими рассказами, благо друзья у меня совершенно разные и с совершенно непохожим прошлым. Но у меня нет этого — нет воспоминаний. Не знаю, как так сложилось или почему мне так кажется. Я стала думать, что меня взяли за то, что я — чистый лист, который пишет сам себя. Мои пьесы и мои сценарии — это обычно своеобразный онлайн моей жизни, в которой я пытаюсь разобраться. И может быть, это дает мне более чистый и точный взгляд на реальность в принципе, а может быть — гораздо более ограниченный (чаще я думаю именно так).

Нам нужно написать о каком-то семейном празднике. Я смутно помню детство в Приморско-Ахтарске, где было много вина, собак и кошек, где был полуразрушенный дом напротив и железная дорога к морю. Еще хуже — свои дни рождения, которые почти никогда не праздновались. Новый год — ничего кроме стола и Путина. Единственное, что казалось забавным — мою маму назвали Виктория в честь 9 мая, поэтому каждый мамин день рождения был равен параду. И я промучилась несколько дней в попытках выдумать что-то, прежде чем написала маме и попросила ее что-нибудь рассказать о ее дне рождении. Но она ответила мне — сорри, никогда не было ничего интересного. Цветы, подарки, стол.

И я поняла, что на этот раз мне не хватает своей собственной жизни, а чужой со мной некому сейчас поделиться — мало времени и очень много паники. Мне всегда казалось, что это удача — что меня как-то пару раз назвали драматургом — в общем, мало чем подкрепленная истина. И какое-то небольшое задание на три страницы оказалось этому доказательством.

Но это полезно — понимать, что ты никем не являешься. Больно, всегда очень обидно и неприятно — но все-таки очень полезно. Из этой точки, разумеется, легче начинать с нуля.

Самое важное открытие этой осени для меня безусловно Муратова — я как-то протянула без нее всю свою кривоватую дорогу в кино, и наконец Разбежкина заставила меня начать нормально смотреть.
Месяц назад я думала, что главное открытие — это Варда.
На самом деле и Муратова, и Варда, и Феллини — не хочется превращаться в высоколобого сноба, но фильмы в последнее время вызывают у меня такой восторг и приступ желания что-то делать, какого, наверно, не было никогда.
Как Угаров вызывает желание писать пьесы одним фактом того, что он был и что он писал.
Вот бывает время, когда я чувствую себя глупой и необразованной — я катастрофически много не знаю и ужасно страдаю из-за этого, а бывает — нахожусь в постоянной эйфории по поводу того, что я могу узнать еще то, то и это, а потом может быть сделать что-то свое. Второе, безусловно, приятнее.

Короче, Литвинову спросили, чему ее научила Кира Муратова?
Литвинова ответила, что Муратова научила ее быть отдельной.

Быть отдельной.
Господи, как это точно.

"Можно лечь на воде и знать: вот, вода нигде не училась,
набегала, сходила, всхлипывала, сочилась,
уводила берег в неразличимость
никогда себе не лгала — у тебя и это не получилось"

Это Полозкова — я люблю Полозкову, и общество вокруг меня настроено так, что этого надо стыдиться, и я зачем-то какое-то время стыдилась, а теперь наконец не хочу. Некоторые ее стихи очень помогали мне хотя бы ненадолго найти покой — а это, сейчас мне кажется, так важно, уметь найти не только то, что тебя разжигает, но и покой. Мне с этим гораздо сложнее. Иногда для этого почему-то хватает погоды, иногда стихов, иногда — приготовить пирог, а иногда ничего не помогает. Вот сейчас мне почти ничего не помогает. Если ткнуть меня пальцем, я начинаю плакать. Такое глупое состояние — переходное ли, я не знаю, отчего оно. Я перестала заниматься всем, что мне неинтересно — принципиально, чтобы не тратить силы, чтобы не разбазарить себя. Я поставила цель — накопить на камеру, с целью мне всегда легче найти какой-то путь сквозь собственный хаос. Но накопить только тем, что мне интересно — попробовать жить без компромиссов с собой, не соглашаться на дурацкие сценарии и нелепые подработки. Сделать красивую елку для детей в музее Булгакова, фотографировать для музея истории ГУЛАГа, писать свой сценарий, писать свою пьесу, монтировать свой фильм, искать новый. Мне хочется очистить пространство вокруг и внутри себя, как будто в нем накопилось слишком много хлама из прошлого, слишком много обиды, разочарований в себе и в других — мне хочется стать снова пустым, чистым листом. Это невозможно. Но отпустить что-то из прошлого можно всегда, попытаться увидеть с другого ракурса можно всегда — это я знаю точно.

Какое-то время (да и сейчас) я очень любила вот это. Оно, мне кажется, очень простое — и в частности поэтому, наверно, так мне нравится.

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
"я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и - дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится