6 утра, до трех сидели с Лешей в засаде и ждали рысь. Просыпаюсь от звука разбитого стекла — думаю ну мало ли, но все равно вылезла. Даня разбил зеркало и тарелку и стоит с костяшками в крови в своей комнате в фуре, пьяный, хотя я это даже не сразу поняла. Идет в манеж, по пути переворачивает стол из реквизита, берет сумку и уходит из цирка. Спросонья я сняла это ужасно (ни фокуса, ни света, нихера не понятно), это жутко обидно, но хотя бы я там была.

Напротив нас люди начинали готовиться ко дню города — Даня помог им раскатать батут, купил себе еще два пива, а потом долго приставал к цветочницам, пытаясь обменять пригласительные на цветы. Я все не могла понять кому мы их ищем, хотя это было несложно — мне.

Оказывается директор ему сказал что-то ужасно обидное (что — он говорить не хочет), Даня психанул и собрался уехать из цирка через два дня. Через пятнадцать минут сказал, что уедет через неделю. Через двадцать — куда они тут без меня?

Прибежала Марина, сказала тащить переноску к той женщине, у которой вчера покусали собаку — рысь вернулась туда. Пока мы несли переноску, рысь опять убежала. Идет жуткий дождь, в такую погоду кошка не выйдет сама.

Эти два дня мне кажется, что я наконец-то снимаю (к сожалению, очень плохо, но тем не менее) финал. Линии закрываются — у дрессировщиков должна была убежать рысь, Даня должен был психануть. Уже даже неважно найдут ли Алмаза и уедет ли Даня из цирка — важно, что все стало взрываться в один момент. Мне не хватает еще чего-то в трейлере Яны и Валеры, и в общем-то, наверное, это все, хотя я совершенно не спешу уезжать.

Короче, вопрос становится действительно острым, потому что завтра у цирка не просто переезд, а переезд очень дальний — на 230 км от нынешней точки. Рысь третьи сутки носится голодная где-то в Верее. Местные менты относятся к этому удивительно флегматично, то есть ничего не делают. Несчастные дрессировщики продолжают прочесывать лес, тоже голодные и неспавшие все это время, я уже даже не лазаю за ними, потому что кадры одни и те же, а толку никакого.
Директор шутит, что завтра у меня случится раздвоение личности, потому что все поедут в Осташков, а дрессировщики останутся искать рысь. Я, конечно, поеду с цирком, тут у меня нет сомнений, но дрессировщиков жалко, а еще немного тревожно за Верею, потому что какая бы неспособная охотиться рысь ни была, от голода, мне кажется, она вспомнит все свои инстинкты.

Тем временем, клоуны, админ и акробат всю ночь тусили в местном клубе санрайз. Ненавижу клубы, для меня это каждый раз ужасный стресс, потому что пьяные люди не очень понимают, че это я тут решила поснимать, а если начать им объяснять, или становятся еще агрессивнее или начинают учить тебя, что снимать, а что нет. Короче я вымоталась, но съездила видимо ради танцев Валеры и Яны и их ссоры по пути к клубу. Может быть, это пригодится, я уже не знаю.

Ходила по автобусной остановке, ела ватрушку и смотрела на автобусы в Москву. Прилетела очень жирная оса, и я поняла, что панический страх этих насекомых, видимо, навсегда оставил меня перед желанием поесть. Шапито очень смешное слово почему-то, если пытаться в него вдуматься — я живу в шапито, я езжу с шапито, меня пиздец как заебало это шапито, я даже не представляю, как меня будет крыть, если ничего в итоге не выйдет.

Мы едем далеко и дальше будем двигаться куда-то в сторону Питера, что, конечно, забавно — закончу где-нибудь в родном городе, все равно хотелось уже наконец до него доехать.

Удивительные существа люди — утром про сбежавшую рысь наконец прознала вся Верея, но просто сбежавшая рысь — это слишком скучно, поэтому на нее быстро повесили убийство человека в соседнем переулке, мамы с детьми стали кричать, что бояться выходить на улицу, мужчина опубликовал фото глубоких порезов, в общем, понеслась. Рысь, между тем, наконец поймали с помощью дротика со снотворным и отвезли обратно в цирк — приключение длиной в трое суток наконец закончилось, дрессировщики мгновенно вырубились, остальные потихоньку переезжают в Осташков.

Я поняла, что совершенно запуталась в том, как дрессировщики относятся к животным: сначала я думала, что все это ужасно — теснота, клетки, дрессура, затем увидела, что они реально целиком посвящают себя питомцам и решила, что все не так плохо, потом, когда рысь сбежала, я вдруг заново заметила, насколько же они ненавидят друг друга, а когда люди постоянно источают ненависть, сложно поверить, что животным с ними хорошо. При этом Леша реально со слезами на глазах тащил сегодня переноску с Алмазом, когда его наконец отловили. Короче, реальность ужасно неоднозначная, я никак не могу понять здесь свою позицию.

Однокурсники, тем временем, попадают на кинофестивали — я не попаду, я в принипе, уже много раз и всем сказала, что я с этим смирилась и предыдущий свой фильм считаю полным говном. Много раз я это сказала, конечно, чтобы самой в это поверить, но до конца не поверила — все равно расстраиваюсь, что у меня ничего не вышло, что может не выйти снова, раз уже один раз облажалась. Вообще это вызывает у меня ужасный страх — все вокруг будут идти вперед, делать новые фильмы, расти, получать призы и так далее, а я буду много рыпаться, и так ничего и не добьюсь. В этих страданиях я никогда не учитываю, что спустя литры слез, например, добилась попадания в шорт-лист Любимовки, но мне этого, конечно, мало. Достаточно не бывает, наверно, вообще никогда.

Тем не менее я умудряюсь сочетать это с искренней радостью за своих друзей. Всегда думала, что ебано, конечно, быть постоянно окруженной талантливыми людьми, но хочется верить, что я тоже не просто так среди них тусуюсь.

Весь день сижу на Селигере, потому что мы стоим прямо на побережье. Утром рыбачили, в пятницу собираются за грибами — ощущение, что я на отдыхе с родителями. Султан купался, вода жутко холодная, а озеро, оказывается, мелкое. Отсняла как поднимают купол, поела лапши, думаю, чем еще себя занять. Завтра день рождения — мне стало все-таки грустно, думаю, что будет как всегда одиноко, наверно, даже больше, чем это бывает обычно. Хочу купить большой шоколадный торт. До Москвы далеко да и смысла ехать туда не было бы — осталось 11 дней до двухнедельного простоя, в который я очевидно вернусь в Москву и буду, наверно, наконец работать над сценарием. Может быть, вернусь уже окончательно — пока непонятно. О закрытии цирка никто не говорит, это я только подозреваю, потому что часть артистов уезжает да и вообще все устали.

Красиво — и я думаю, что это удивительное для меня время, как бы там в итоге ни сложилось с фильмом. Честно говоря, не подозревала, что меня действительно хватит так надолго, особенно в почти полном отсутствии одиночества, которое мне необходимо как воздух. Тесная комната в фуре без душа и туалета, где я каждый вечер до двух ночи жду, чтобы акробат Максим закончил смотреть телевизор и пустил меня поспать, играя в angry birds, стала казаться мне ужасно уютной. Утром огромный ломоть хлеба с маслом и растворимый кофе — каждый день. Постоянная ужасная музыка из большущего бумбокса. Вечно бурчащий Миша да и вообще бесконечные ссоры. Удивительно, что у этого вообще может быть конец — но он должен быть, просто я пока не могу найти.

В общем-то, было ужасно трогательно — весь день цирковые шушукались, а потом подарили мне афишу, на которой каждый из них расписался (а еще термос и брелок с Осташковым). Утром зацвел Селигер — проходящая мимо женщина сказала, что раз цветет, значит вода теплая. Я сломала все ногти, но поменяла объектив с 16 на 80 (других у меня нет) и пытаюсь научиться на него снимать. Решила, что раз мне стало так скучно, надо чем-то разнообразить хотя бы съемки.

Говорят, что следующим будет Андреаполь, тоже Тверская область. А потом я наконец вернусь в Москву. Валера и Яна грызутся с утра до вечера, у акробата болит зуб, у шапитмейстера — спина. Как этот цирк вообще выживает, все еще загадка для меня.

Есть хорошие дни и есть плохие, причем понятно это обычно как-то сразу — вчера был хороший, сегодня плохой. Вчера утром пошла позавтракать в местную пекарню (очень вкусно), потом — за сигаретами, встретила дрессировщиков и поняла, что помимо поисков рыси как-то подзабила на них и уже давно даже не заходила в гости в кэмпинг. Прошла с ними до цирка (тут впервые магазин, к сожалению, очень далеко от нас, об этом путешествии каждый раз думаешь с тоской, глядя на кончающиеся сижки) и просто слушала — у них накопилось много, они устали, говорили о животных, о том как их достал Джой и как они мечтали бы уехать, если бы не были «людьми слова». Всю дорогу думала, что даже в магаз нельзя ходить без камеры, ну и лошара, с другой стороны на камеру могло бы не выйти такого контакта. В итоге просидела у них полдня, что-то поснимала, а потом выступление рыси пошло по пизде (не стала лопать шарик), Марина взяла огромную палку и меня со словами «будешь снимать, как я буду пиздить Лешу» и реально отпиздила его, потом взяла доску потяжелее, а Леха бегал от нее, как в каком-то мультфильме. В жизни все это было дико смешно и странно, в конце концов она завершила это словами «к сожалению, так только люди дрессируются».

Было еще много мелочей — например, лопнувший шарик у Вени и двое апплодирующих, орущих и свистящих артистов после представления под куполом, которые имитируют публику для пугливого енота Лелика, не делающего трюки на зрителей. В финале дня набирали куб с водой и проехались до цирка на прицепе — кадра из этого не вышло, было совершенно темно, но весело.

А сегодня я проснулась с ощущением, что хочу уехать. Оно случается со мной регулярно все время, что я в цирке и обычно я уезжаю, а в этот раз терплю, потому что путешествие было бы неоправданно далеким и дорогим. Похолодало, я начинаю считать дни до простоя как в детском лагере — осталось восемь. Это неправильно, хочется как-то себя поджечь, но пока не удается. Обычно я устаю, когда в очередной раз ощущаю все это бесконечной историей, ощущаю себя застрявшей в этой реальности без способности вычленить из нее сюжет. Утром я поняла, что так и не нашла в этом цирке почти никакой любви (Яны — к ее делу? Дрессировщиков — к животным?), и это сильно расстроило меня, потому что если не сейчас, то наверно уже никогда.

В местном хостеле живем только я и еще одна девушка, так вот, уживаемся мы не очень. На ее счастье я появляюсь крайне редко, на несчастье — очень спонтанно, вчера например пришла в три часа ночи, а ночью приходится звонить в очень громкий звонок, чтобы тебе открыли, что даму, конечно, бесит. Кроме того, ей нравится готовить, прямо там мясо, овощи, приходит с кучей пакетов, а моя полка выглядит так — сосиски/колбаса, хлеб и сырки, что у нее вызывает удивительно высокомерный взгляд в мою сторону, когда не дай боже мы сталкиваемся на кухне. Сегодня вот остались только сосиски. Так эта коза приготовила свои блюда в единственной на весь хостел кастрюле, и мне тупо не в чем их варить. Короче, не знаю, к чему я это, такие вещи заставляют меня в одиночку хихикать в своей комнате, когда нечего снимать.

Было очень лень идти вчера в караоке с цирком, далеко, холодно и вообще я устала, но меня всегда подгоняет одна мысль — если уж так мучиться, то лучше все-таки до конца. Есть ощущение снятого финала, хотя я оставляю за собой право на ошибку, поэтому не рыпаюсь обратно в Москву (вру — смотрю автобусы каждые пять минут). Не хочется расписывать, что именно было — ношу за спиной жесткие диски как детей, не дай бог там что-то полетит, а я как всегда без бэкапа.

В дни, когда есть выступления, всегда чуть проще, потому что происходит какой-то кипиш. Сегодня еще и очередная сборка шатра и подготовка к переезду, а завтра — Андреаполь (звучит красиво, но в такую жопу мы еще не заезжали, это еще на 90 км дальше от Москвы). Потом знаю наизусть, что наступит затишье до пятницы — будет скучно и тупо, поэтому и есть соблазн съебаться в Москву, но не возвращаться же с двумя непростыми (легко проебать) пересадками потом почти за 500 км чисто на выходные?

Короче, я ленивая жопа, и очень хочу домой. Держит меня только то, что до сих пор после вчерашнего караоке у меня трясутся руки — я впервые использовала все аккумуляторы, а флешки так вообще по два раза. Шатер не сгорел если что — люди все-таки оказались гораздо интереснее.

В шесть утра следующего дня я уехала в Москву, и это было самое странное бегство из всех, что случались со мной за это лето. Я не спала — часть ночи болтала с местным мужиком с ресепшена, часть — отсматривала материал и ела сосиски (впервые в жизни готовила их в микроволновке, что ни день, то открытие). Потом поссорилась с героем из-за того, что он проебал мои наушники и минут сорок искала местный автовокзал. Осташков — самый мертвый город из всех, где мы останавливались. Несмотря на огромное красивое озеро, которое должно было бы сделать его великолепным курортом, все там умирает, разваливается и в буквальном смысле горит — почему-то там очень много сожженных домов. Отличить заброшенную жд станцию от реально работающего автовокзала требовало усилий — с виду одно и то же, просто в одном из зданий горит огонек.

В итоге я проехала 6 часов до Москвы в тесной маршрутке, чтобы два дня поваляться дома и ехать обратно завтрашним утром уже не шесть, а примерно восемь часов, потому что за время моего отсутствия цирк сдвинулся в Андреаполь. С одной стороны — бэкапнула материал, что в условиях моей работы всегда бесценно, с другой — отдых съедается дальней дорогой, но все это неважно, потому что осталось, в принципе, всего несколько дней, и можно будет с чистой душой свалить в Москву аж на всю Любимовку, потому что ровно в это время цирк закрывается на перерыв, и все едут по домам. За этот короткий промежуток мне предстоит решить, хочу ли я вернуться обратно, потому что сезон закончится только к ноябрю или мне хватает материала, чтобы закончить фильм. Для этого, видимо, придется все отсмотреть — что было, скажем, в июне, я уже совершенно не могу вспомнить.

Между тем, август подходит к концу, а это значит, что мне пора бы забирать кота у человека, который присматривал за ним вместо нас все лето, и тут мы с Юрой поняли, что кота назад совсем не хотим. Уже два дня нахожусь в мучениях по этому поводу, потому что получается, что я брала отвественность на себя когда-то за живое существо, а теперь оно просто не совпадает с моим образом жизни. При этом я понимаю, что коту не будет лучше, если я буду вечно оставлять его то там, то тут — я вряд ли уже стану человеком, часто сидящим дома. Раньше кот спасал меня от одиночества, теперь, если подумать, что я снова буду одна, во-первых, это меня не пугает, а во-вторых, справляться я буду другими методами — например, фотографией, сейчас ничего не доставляет мне столько радости. Когда я в очередной раз начинаю ненавидеть цирк, как правило, я просто иду гулять по городу, в котором мы стоим, и если мне удается хотя бы один кадр, это почему-то дарит мне кучу сил.

Поэтому лучшее, что я могу сделать — это, наверно, найти для него новых хороших хозяев и продолжать пытаться/учиться быть режиссером — в одиночестве, как оно и должно быть.

В принципе, всегда, когда я настроена враждебно к реальности, она настроена враждебно ко мне в ответ, что совершенно логично. Встала в 4 утра, в пути сломался соседний с нами автобус, а благородный водитель подобрал высыпавшихся оттуда пассажиров. Из-за этого мы опоздали в Осташков, из которого до Андреаполя в день ходит одна единственная электричка длиной в один вагон. Я забежала в нее за минуту до отправления. Ехала еще два часа и вуаля, наконец нашла свой цирк.

Села на разноцветную лесенку и решила пострадать — во-первых, я не выспалась, во-вторых, устала, в-третьих, за последние пару месяцев ради этого фильма я въебала возможность писать для Костомарова, работать над своим полным метром, преподавать во ВШЭ, преподавать в МШНК и еще, наверно, массу всего, что по ходу даже не заметила. Стоит ли оно того — все так же эфемерно и совершенно непонятно. Наверно, надо верить, что стоит, иначе в чем вообще понт?

Купол начал вызывать у меня тошноту даже своими цветами. Наверно, рано или поздно я должна была начать все это так ненавидеть, ведь было уже все от любви до отчаяния. Значит ли это, что надо заканчивать или что надо продолжать? Зависит ли это вообще от моего состояния?

Иногда ловлю себя на том, что чувствую себя одиноко по отношению к разбежкинцам, как будто я не своя — те, кто снял крутые фильмы, общается с теми, кто снял крутые фильмы, а я что в этом смысле могу предложить? Хочется чтобы меня утешали, гладили по голове и безусловно любили — ненавижу это состояние, потому что оно совершенно беспомощно.

Надо найти, где ночевать. В цирке сегодня нет свободных мест.

Прочитала интервью с Зосей и Женей по поводу создания «Белой мамы», очень среагировала на словосочетание «обычная жадность документалиста». Последнее время думаю именно об этом, что уже хватит, но все время кажется, что не хватит, и я снимаю еще, еще и еще, даже то, что уже тысячу раз снято. Пытаюсь заполнить все возможные пробелы, бегаю за сыном администратора, чтобы дал мне вылезти из люка в его тачке, когда он поедет мегафонить по городу.

Материала больше четырех терабайт, и если хоть немного доверять себе, то я все-таки закончила. Хотелось бы снять отъезд фуры с нарисованным клоуном, если в этот раз она будет уезжать, отъезд всех остальных. На мне висит еще несколько обещаний по съемке выступлений дрессировщикам и клоунам, которые я буду перекидывать им уже из Москвы.

Залетела леопардовая кошка, дрессировщики ушли за тестом на беременность (обычным человеческим, оказывается, в этом плане ничего у нас не отличается). Два последних дня это была единственная новость, ничего не происходило, сегодня у нас наконец выступление, а это значит, что с самого утра началась суета и заиграла музыка в шатре — я выдохнула, а то от скуки можно было реально сойти с ума.

Спала в прицепе у акробата и, несмотря на выданную мне персонально ветродуйку, околела так, что стучала зубами весь следующий день. Рассчитывая на скорую зарплату за поэпизодник раскошелилась на гостиницу, стояла под теплым душем и думала, как же все-таки сильно после этого лета я научилась ценить простые вещи — вот вода, например, а кровать — это уже совсем роскошь.

Осталось два дня, и я еду домой. Меня ждет срочное написание диалогов для полного метра, Любимовка, в которой я участвую и как актриса и как драматург и отсмотр огромного количества материала, но все это сейчас я воспринимаю как настоящий отпуск после последних трех месяцев в поле.

«Как скучно жить без светлой сказки с одним лишь холодом в груди, без обольстительной развязки, без упований впереди» — это начинает играть в шатре за час до представления.

Сегодня я здесь последний день. Я приняла решение не возвращаться, оно требует от меня не меньше сил, чем приезжать сюда снова и снова. Рано или поздно нужно перейти к следующему этапу, который пугает меня гораздо больше, чем работа в поле, то есть к монтажу. Съемка, как ни крути, доставляет мне странное ни с чем не сравнимое удовольствие, которое не зависит ни от какой усталости — со словами такого у меня, кстати, никогда не было. Я люблю писать, это помогает мне думать, но в рабочем смысле (сценария или пьесы) выматывает и выжимает настолько, что не хочется уже совсем ничего. Съемка всегда как будто окупает сама себя — любой удачный кадр среди сотни неудачных дает мне силы искать следующий.

Цирк как будто мобилизовался к моему отъезду — клоунесса вдруг решила кинуть клоуна и уехать одна, в связи с чем секретно от него взяла билет на поезд и молчит, чтобы рассказать ему только после представления. Вечером будут делать общецирковую фотографию. Я буду уезжать последней, утром или днем, наверное, вместе с директором, чтобы снять всех остальных.

Ощущение опять, уже писала это, как в детском лагере. Все обнимаются и готовятся прощаться — кто-то всего на две недели, я — насовсем. Я все еще испытываю ко всем ним странные чувства — какой-то нежности смешанной и с любовью, и с ненавистью, и с жалостью. Мне очень хочется, чтобы фильм не вышел однозначным — о том, что шапито это ужасно или что это волшебство (этого, правда, точно не получится). Хочется, чтобы он был ровно таким, как то, с чем я от них уезжаю.

Надеюсь, у меня получится.

Все. В каком-то полупсихозе добралась до Москвы — снимала, как все уезжали, а потом директор, оставшийся последним, передумал ехать сегодня, решил, что лучше завтра. А я не могу завтра, потому что завтра уже маячит рабочий скайп — невозможно больше игнорировать профессию, которую я успешно динамила три месяца.

Меня подкинули 86 км до Нелидово, потому что из Андреаполя все перестает ходить в 12 дня, оттуда — автобус до Москвы. Собрала наконец вещи, все лето валявшиеся в цирке — удивительно непривычно видеть в ванной, например, фен, провисевший все это время в цирковой фуре. Забыла купленное там полотенце и галоши — да ну и хер с ними.

На предпоследнем представлении выклянчила себе светящуюся звездочку на шею — одну из таких хотела еще когда только пришла в цирк. Там были сердечки, маска Крика, еще что-то, но я хотела звезду, потому что звезды нарисованы на цирковом куполе, и, как бы это ни было глупо, я чувствую, что вроде как увезла одну с собой.

В последнюю ночь нервничала и писала МА — может, я ошибаюсь? Вдруг еще мало? Вдруг не хватит? Уже когда я сидела в автобусе от нее пришел ответ — "всей жизни героев не хватит". В общем, все в моих руках на монтаже.

Еще ничего не поняла — впереди какое-то охренительное количество дел, которые непонятно как надо сделать в ближайшие пару недель. Но это уже завтра. Сегодня просто лягу спать со звездой на шее — я ужасно суеверная, как ни крути.

Настя Патлай написала, что 10 лет назад поступала в школу доккино и театра, и я поняла, что тоже не 10, но уже ровно год назад, и это тоже невероятно круто изменило мою жизнь. Я, конечно, предполагала, надеялась, шла с каким-то странным импульсом — я решилась поступать очень спонтанно, не было готового плана и понимания, куда я иду, было ощущение, что мне нужно туда, как раньше такое было у меня с МШНК (все это тоже было не зря, так мне кажется сейчас). За год я научилась заново жить и заново любить — это две самые важные вещи, пафосные, но честные. Что со мной сделала МА, я не знаю, в какой момент это случилось и как ей это удалось?

После курсового фильма, когда я собиралась ехать снимать слепых в Русиново, я подошла к МА и сказала, что я, наверно, уеду как можно скорее и все равно куда, если у меня не выйдет, потому что я боюсь даже просто ехать и что я похожа на нее в плане детства — я из очень интеллигентной семьи из Санкт-Петербурга, и все детство я читала книжки, много книжек, а больше ничего не делала, мне нечего вспомнить и рассказать, мне не из чего вытащить фильм или пьесу, все, что мне остается — это ковать себя уже сейчас, будучи взрослой. Она мне улыбнулась. Помню, как была мне важна эта улыбка, потому что не сотворять себе кумиров я не умею — ровно так же я обожала Зелинскую, пока училась на сценарном, я совершенно слепо шла за ней, куда бы она ни позвала. Лучшие режиссеры, судя по историям, проявляют характер, идут наперекор, защищают то, что хотят создать — но мне нечего было защищать ни на сценарном, ни у Разбежкиной, поэтому я выбрала внимательно слушать и постараться не сцать всего подряд (это, кстати, оказалось не так уж сложно).

Хороший продюсер позвал меня писать молодежный сериал без всяких рамок — "любой, чтобы получилась бомба". Я познакомилась с соавтором, прошерстила любимые и новые сериалы на эту тему и весь вечер вспоминала себя в 16-20 лет. Тогда я мечтала писать на эту тему, я горела и не могла объяснить никому концепт — просто дайте мне написать про молодых, я хочу сделать российских skins, просто дайте мне шанс. Как это всегда бывает, шанс настиг меня только сейчас, и не сказать, что 24 — это старость, но все-таки жаль, что частично то, чем я серьезно горела тогда, уже кажется мне ужасно смешным и глупым.

Дурненков говорил, что с возрастом исчезают амбиции, и это большое счастье, потому что ты просто кайфуешь от того, что делаешь. Этого я пока не понимаю, я хочу, конечно выше, быстрее, сильнее всех, но не меньше хочу, чтобы так было у тех, кого я люблю. И это, наверно, простое, но главное изменение — оно как-то влияет на все — на взгляд на мир, на собственную жизнь, на отношения с людьми. Если раньше мне хотелось постоять с каннской веточкой в гордом одиночестве, то сейчас я бы предпочла, чтобы всем досталось.

Единственное чего я не понимаю — это в каком все-таки возрасте люди начинают реально поддерживать порядок в квартире. Мне кажется, до такого я дожить не смогу.

Вообще там, где я раньше писала, что больше не боюсь одиночества — это, конечно, полная ерунда, иллюзия, которая возникает, когда у тебя на самом деле все какое-то время хорошо. Когда мне становится по-настоящему одиноко, как сейчас, как будто нет совсем никого, я мысленно продлеваю это состояние на условный год вперед без перерыва, как это уже случалось, и мне хочется плакать.

Я заполняю это чувство работой всю жизнь, создавая у остальных людей иллюзию того, что многого добиваюсь. Мне было плохо в цирке физически — усталость, нет возможности поспать, сходить в душ и тд, но мне было там хорошо внутренне, а сейчас мне снова плохо, и сценарная работа не вытаскивает меня наверх. Я всегда пытаюсь создать что-то, чтобы закрыть пустоту внутри, может, поэтому у меня ничего никогда и не выходит.

Везу камеру в сервис. Чувствую себя уже месяц так, будто мне отрубили руку и мечтаю, чтобы ее наконец починили за любые деньги, которых у меня нет.

Все это в конечном итоге было важно — как Слава Дурненков, который был для меня недостижимым кумиром, превратился сначала в знакомого и близкого человека — после "на ходу", а потом — в друга, уже на Любимовке. Весь вечер он спрашивал меня — малыш, ну ты довольна? Ты счастлива? Правда? Ты прошла инициацию. Ты автор. Ты драматург. Я все время смеялась, а он тащил меня знакомиться с кем-то, с кем я уже знакома. Он спрашивал — что дальше? Я говорила — мне страшно. Я не знаю, вдруг больше я ничего никогда не напишу. Но так всегда, так каждый раз, каждый раз, я знаю это уже даже без Славы.

Второе — мне сказали, ты такой трудоголик, это удивительно. Ты же шла, шла и, в общем, пришла. И это правда — 4 года, с десяток начатых и брошенных пьес, задумок, попыток перевести один формат в другой и так далее и из всего этого что-то одно — как это мало по сравнению с тем, сколько было написано — что-то одно получилось, мне не хочется врать, это не вспышка, не чудо какого-то там таланта — это была работа, которая чем-то завершилась, и я предполагаю, следующая потребует не меньше усилий.

Третье — я заново зажглась писать, хотя всерьез хотела теперь только снимать. Я мечтаю понять, что я хочу сделать дальше, и пока не понимаю, но хотеть — это уже неплохо.

Как странно, конечно, слушать свой текст со стороны — я думала, моя голова лопнет, так она разболелась от напряжения, что всем скучно-скучно-скучно, все смеются надо мной. После всего я сбежала в аптеку, пила обезболивающее, кофе, просидела с ощущением тошноты еще и следующую читку и только потом меня стало немного отпускать. А потом я танцевала — и чувствовала себя красивой.

У меня был праздник, и это была Любимовка. Даже если она будет единственной — ну и пусть.

Из цирка звонят и пишут. Звонки я сбрасываю — не в том состоянии, на письма еще отвечаю. Они там поссорились, разъехались в разные стороны, у леопардового котика появились котята — в общем, все продолжается, не останавливается, даже наоборот.

Останавливаюсь я здесь в состоянии полной прострации между полем и монтажом, между успешной Любимовкой и полным непониманием, что писать дальше, между несколькими проектами, которые мало меня трогают, но могут принести закончившиеся деньги. Останавливаясь я начинаю сходить с ума — я ужасно боюсь состояния «ничего», состояния без работы, вообще я нахожусь в точке постоянной усталости уже, наверно, несколько лет и никогда не позволяю себе передышку. Угаров вот говорил, что талантливые люди — ужасно ленивые, я часто это вспоминаю, когда ставлю очередной рекорд производительности — это точно не про меня.

В цирке все было на самом деле очень просто, видимо, этого мне не хватает сейчас. Надо найти где спать, надо поесть, надо зарядить аккумуляторы, скинуть флешки, снимать, снимать, не прятаться, снимать. Мне казалось, что я накачала руки камерой, что вряд ли правда, но это было просто приятно ощущать. Еще было приятно возвращаться — и уезжать назад. Это, наверно, самое приятное.

Теперь надо думать — «семью восемь» стало моим персональным чудом, сложившейся без моего ведома конструкцией, и я не верю в повторение такой удачи, да и вставший на моем пути цирк тоже вряд ли повторится. Второй шаг, по-моему, это уже не только сердце, а сердце плюс что-то еще, короче, хотя бы какие-то мозги, а я не привыкла их задействовать, всегда все делала наугад.

На полу в ванной валяются игрушки кота, которого мы в итоге отдали. Я не могу понять, скучаю я по нему или нет — сейчас уже кажется, что его как будто никогда здесь и не было, и это так странно. Иногда мне кажется, что и цирка тоже не было, что не было пацанов из Русиново, съемной квартиры в Балабаново, хостела с веселыми строителями, Тольятти и вообще не было ничего.

Но оно все-таки было — и хорошо бы, конечно, теперь как-то довести это до конца.

Реально значимую часть моей жизни в последнее время составляет игра angry birds, ну знаете, птички убивают свинок. Мне с одной стороны каждый раз немного неловко, что я трачу на это столько своего времени, с другой — это такая доступная радость. Вот мой парень, например, играет в онлайн шахматы, и я каждый раз думаю, надо тоже играть в онлайн шахматы или хотя бы в шашки (в шахматы вообще я не умею), но сравнится ли это с наградой за тысячу взорванных свинок? Да ничто с этим не сравнится... в общем, я максимально мощно прокрастинирую, лишь бы не разбираться с починкой камеры (опять), не писать сценарий (три), пьесу, монтировать фильм (вообще-то реально срочно).

Я зачем-то пыталась выучить имена и сроки московского дела, потому что вчера мне стало стыдно, когда я поняла, как быстро они исчезают из моей памяти. Сейчас, конечно, я помню Устинова, а остальных уже забываю, и мне страшно, потому что это ничем не остановить, ничем, даже того, что меня это волнует, мало, чтобы постоянно об этом помнить, потому что постоянно, наверное, просто невозможно.

Я плохо себя чувствую — не могу понять, это нервы, или правда нужно идти к врачу. Я вообще почти никогда не иду, пока меня уже не потащат за руку, все равно думаю, что я сама все это с собой делаю — ощущение, что скоро взорвется голова от напряжения, что я чего-то не выдержу, но не знаю чего. Всегда казалось, что с возрастом люди успокаиваются, а я как будто только набираю обороты, но, может, еще просто рано.

Это так банально, что осень опять такая тяжелая, грустная, неподъемная — холодно и хочется, чтобы дома была вкусная еда и чтобы лампочки перестали перегорать.
Все это надо просто как-то выдержать, такая ерунда, на самом деле, мне всегда так неловко за то, что больше всего сил я трачу на борьбу с одиночеством. Это так важно для меня — просто иметь возможность касаться того, кого я люблю.

Позавчера в angry birds у меня умер птенец, не хватило выигранных яблок, чтобы его прокормить.
Но уже растет новый. Назвала его Мик — кто бы знал почему?

Мама откопала интервью со мной на сайте Любимовки раньше, чем я увидела его сама, и отчитала за то, что не скинула сначала текст ей — "не у каждого же мама редактор!" Поспорить не получилось — текст, правда, кривой, начинающие журналисты почему-то любят вставлять разговорную речь в интервью без изменений, что очевидно неправильно — люди же читают, а не слушают. Я, вот, например, говорю, конечно, сильно хуже, чем пишу — у меня туда-сюда скачет мысль, в середине меняется структура предложения и вообще э бе ме, в общем, если будете читать — в жизни я все-таки чуть получше! (я надеюсь)

Меня вылечил монтаж — удивительно важно, видимо, заниматься тем, чем в данный момент надо заниматься, а не всем остальным подряд. Голова перестала постоянно кипеть, я не чувствую себя плохо, я даже чувствую себя в каком-то смысле очень хорошо. Пока у меня просто огромный паззл на 10 тысяч деталей, и я таскаю из него в центр самые яркие, чтобы можно было дальше подтащить что-то еще. Наверно, через какое-то время станет мучительно, когда картинка далеко не сразу начнет собираться в единое целое (уже мучительно даже то, как криво я снимала пропавшую рысь и вообще то, что видно каждый момент, где на меня внезапно снисходила лень найти нормальный ракурс). Но тем не менее — я продолжаю чувствовать к героям большую любовь, и в некоторых моментах, мне кажется, к счастью, это видно — наверно, это и есть какая-то магия кино (пошлые слова, которым я не нашла замену), с которой я раньше никогда не сталкивалась. Мне кажется, я с большой нежностью снимала, как Марина шьет новый сверкающий костюм для выступления и с огромным восхищением то, как Яна танцует в шатре. Я начала собирать как-то не с начала и не с конца — скорее всего, с кульминации, по крайней мере, так это видится мне сейчас. Но я думаю, что это может быть правильно, потому что я заново запускаю в себе все эмоциональные процессы, которые происходили со мной к завершению жизни в цирке — и это значит, что мне хватит сил дойти до конца.

Так странно, что все-таки Любимовка наконец совсем закончилась — вчера выдали грант, выдали не мне, а гораздо более достойной пьесе, и мне и радостно, и грустно одновременно — я думаю, что это очень правильно, я просто боюсь, что у меня больше ничего не случится. Я как-то вообще пропустила момент, в который надо было порадоваться за себя, не знаю, может, немного на закрытии, когда был тот единственный "мой" день, когда все ко мне подходили и все говорили, что им понравилось. А так — я опять о чем-то мучилась, о чем-то переживала, короче, все проебала. Вчера еще думала, что я в этой тусовке вроде бы вполне своя, но всегда отдельно, с разбежкинцами примерно так же — я вроде там, но я не чувствую права на равенство. Мне от этого последнее время ни горячо, ни холодно, но просто почему-то важно заметить какое-то свое положение в пространстве.

С 1 октября уже начинается прием пьес на новую ремарку. Каждый год в это время на меня снисходит весь поток нецензурных слов по этому поводу, суть такая — ну точно не в этом году, у меня нет ни одной идеи, в принципе, нет никакой потребности и вообще пишу я, откровенно говоря, так себе, не как драматург, надо отдохнуть.
Примерно за три дня до дедлайна со мной что-то происходит (не всегда хорошее) страниц на 20.

Но раньше у меня не было монтажа, например, который сейчас важнее всего остального и тоже не получается. Мне правильно посоветовали поговорить с Сандриком, а при имени Сандрик я впадаю в глубокое отчаяние, потому что мне кажется, что он меня ужасно жалеет — в том плане, что вот какая активная девочка, как жалко, что никакая и думает так поверхностно. И в глубине души я понимаю, что Сандрик вряд ли вообще о ком-то так думает. Но мне почему-то сложно — сложнее, чем у кого-либо еще — попросить у него помощи, хотя это могло бы стать лекарством и от тупого страха.

Вообще суть в том, что все время приходится не бояться — даже разговаривать страшно. Очередная банальная истина.

Из всех тупых смертей, которыми мы можем умереть, я определенно попала бы под машину — полностью по своей вине, потому что была бы в наушниках, переходила бы дорогу в неположенном месте, не смотрела бы по сторонам. Мне сигналили бесчетное количество раз, однажды тачка тормозила у меня перед носом, однажды я успела проскользить до переднего стекла, сегодня просто случайно свернула под колеса.
Я никогда не успеваю подумать, что все могло бы кончиться хуже, наверно, поэтому не делаю выводы — я думаю, что мне ужасно стыдно перед водителем, который совершенно ни в чем не виноват — невозможно же следить за всеми ебанутыми по краям дороги. А если бы я умерла сейчас — ну не знаю. Эта мысль почему-то меня не очень пугает. Наверно, если есть другая жизнь, мне было бы там обидно, что я сделала так мало. С другой стороны — я сделала хотя бы что-то.

Я помню, что однажды пришла к Зелинской с внутренним противоречием: все во мне кричало, что мне не хватает сил сделать все, что я хочу успеть, но одновременно с этим я знаю, что сил хватает всегда, абсолютно всегда, просто ты каждый раз решаешь остановиться или нет. Она мне советовала отдохнуть, я, конечно, не отдыхала (не стала бы и сейчас).

На Свободе вышел фильм «Цирковые» — про цирк-шапито. Непонятно, возможно ли действительно так совпасть с кем-то или надо было просто меньше пиздеть в фейсбуке. В любом случае, я не стала его смотреть — и из слабости увидеть что-то лучше, чем мое и из рациональной мысли, что лучше сложить свой фильм со свежей головой.

Когда работаешь, жизнь всегда дается намного легче, особенно если не отвлекаешься. Нет времени на обиды, нет времени на слезы, в общем-то нет времени ни на что, и это неплохо. Но рано или поздно этого становится мало, и в принципе, мне кажется, даже слезы — это нормально, даже если в какой-то момент их слишком много — нормально. Потом всегда все проходит. И всегда случается что-то еще.

На следующих выходных поеду в цирк. Увижу крокодила — уже неплохо.

Поговорила с Юлей, снявшей «Цирковых» — все действительно совершенно разное, и в итоге я обрадовалась, что есть человек, который так точно меня понимает — например, про то, что в цирке все время происходит одно и то же, и каждый раз ты стараешься снять получше, а потом не можешь отличить одно от другого, и монтаж превращается в настоящий ад. Или про то, что как бы ты ни старался, общество заранее скажет, что герои — живодеры, хотя у моих, например, это вообще чуть ли не единственное поле настоящей любви — к животным.

Тем же вечером я случайно собрала рафкат, по крайней мере мне так кажется. Понимание пришло ко мне так же внезапно, как было со «Сценами» — оказывается, вау, если долго переставлять кадры местами, они обретают смысл.

Он длится час сорок, наверняка там есть что-то лишнее, и об этом я попробую поговорить с Сандриком, когда он посмотрит. Один только финал длится больше 15 минут, но как раз из него убирать что-либо было бы самым болезненным для меня. Искренне считаю, что он классный — сама бы я такое никогда не выдумала.

Пересмотрела вчера целиком и подумала в очередной раз, как мне повезло это пережить, в смысле, по-настоящему пережить, могла ли я представить такое год назад? Что одними из самых близких мне людей станут циркачи из шапито?

Трудно представить, что что-то подобное может случиться еще раз, но слишком сильно хочется, чтобы случилось, поэтому, наверно, все будет.
Но я понимаю, почему режиссеры часто делают не так много фильмов — наверно, ресурс не бесконечен, и нужно какое-то время, чтобы снова впустить каких-то людей, какую-то историю.

Но как это клево.