Я часто думаю, что жизнь во многом зависит от того, как я к ней отношусь и всегда наказывает, если позволяешь себе необоснованное нытье, не принимаешь подарки, не ценишь происходящее. Я приехала в Малоярославец и через десять минут начала страдать о том, как меня заебал этот цирк и как меня достали эти люди — три терабайта материала, Валера все никак не поедет в Крым, ну хватит.
И у меня перестала включаться камера. Просто раз и все. Последнее, что я успела снять — очень густой туман, опустившийся прямо на цирк. Две собаки играли в нем, и из кэмпинга вдруг вышла дрессировщица с палкой и фонариком, наорала на них и ушла обратно в темноту. Я подумала, хорошее начало для фильма. Вернулась в шатер, а там в полной темноте Даня один поет «Я солдат» Пятницы, и я подумала — хороший конец. Сняла. И камера умерла.

Я жду электричку в Москву и ужасно злюсь на себя одновременно за техническую необразованность и, гораздо больше, за то, что позволила себе ныть.

Недавно я так же ждала поезд в метро в Москве с очень убитым видом, потому что снова думала, что у меня не выйдет ничего крутого, такого, как у других разбежкинцев, такого, как у великих режиссеров (не меньше), из-за угла выскочил человек и крикнул мне «Бу!», после чего так же быстро куда-то скрылся. Я до сих пор не понимаю, что это было, может, он был пьяный, может, еще что-то, но я испугалась и как всегда приняла это на свой счет: самое бессмысленное — это думать, что все будет плохо, это никогда ничего не дает кроме того, что действительно становится плохо. Он крикнул, а я взяла себя в руки и вернулась в цирк.

А теперь возвращаюсь обратно в Москву спустя день. И все, что я думаю — не позволять себе ныть, сколько бы денег, сил и чего бы то ни было это ни стоило.

Камеру не то что не починили, а до сих пор даже не провели диагностику — не понимаю уже, за что мне такое счастье и как с этим быть. Завтра по-любому надо возвращаться, я провисела в Москве, по сути, неделю, сначала отдыхая сама, потом — из-за сервиса, в чем, оказалось, не было никакого смысла.

Про цирк думала мало — не монтировала, по несколько часов не отвечала пишущим мне героям. Назад не рвусь, скорее просто ставлю задачу дойти до конца, иначе в чем вообще понт? Ощущение, что я где-то очень далеко от всего, что там, как будто на острове, и мне лень плыть обратно на большую землю.

Вяло болит голова от вчерашнего митинга уже второй день. Никак не могу подобрать слова, чтобы описать свои ощущения от него в полной мере. Мои репортажи похожи один на другой, потому что я лезу в самое пекло по привычке, оставшейся, видимо, с 12-го года, а потом понимаю, что снимать оттуда не очень удобно и вообще ОМОН уже не такой веселый, как раньше. Опасаюсь, надо сказать, всегда исключительно за камеру, осознавая ее хрупкость — то ли потому что меня еще ни разу не били дубинкой и не забирали в автозак, то ли еще почему, эта перспектива меня как раз не особо пугает.

Мне казалось, что вся Москва — это мы, и даже когда я терялась, то через пять-семь минут находила кого-то, кому посчастливилось на секунду поймать заглушенный Интернет и узнать, куда идти дальше. Первый раз я оказалась заперта на Тверском бульваре и прочесывала все переулки вплоть до Красной площади вместе с оператором Сергеем и неизвестным парнем с российским флажком. Второй — потерялась в Столешниковом после очередного винтилова и познакомилась с каким-то протестующим, который, на мое счастье, оказался курьером и довел меня до Трубной (такая я москвичка, весь день не понимала, что где находится).

Руки постоянно тряслись, люди стреляли у меня сигареты, а я у них воду. В Столешниковом я делала перерыв, чтобы зарядить телефон в Прайме, и женщина за кассой говорила, что владелец звонит и просит закрыться совсем, потому что "вдруг еще придут" и уточняла у меня — придут? А я не знаю, говорю, может, придут. "А витрину могут разбить?" — спрашивает. Казалось, что могли, уж не знаю с какой стороны.

Поссорилась с женщиной-омоновцем, которая предложила мне не курить у заграждения, на что я предложила ей убрать заграждение и себя саму оттуда. Не знаю, откуда во мне это постоянно берется, я там уже совсем не документалист, но в итоге я минут пять высказывала ей за все свои права, удивлена, что сама вроде бы ни в какие репортажи не попала (слава богу).

Вроде бы говорила такое уже не раз — про новую волну протеста, уже казалось, казалось и еще раз казалось, и все сходило на нет, но и такого протеста как вчера я действительно не помню со времен Болотной. Я чувствовала и продолжаю чувствовать в себе ужасную злость, вчера вечером я ощущала конкретную ярость и хотела по-детски пиздить омоновцев кулачками. Представляю, как обстоят дела с теми, кто все еще задержан и с их родными. Поэтому, может, и правда все начинается по новой. Мирно уж точно не будет, и в этой ситуации хотелось бы, насколько возможно, остаться именно режиссером, а не превратиться в строителя баррикад.

Сегодня год как был убит Александр Расторгуев. Мы с Юрой вчера вспоминали, что было с нами в этот день и что оба на тот момент умудрились не посмотреть ни одного его фильма, а потом понеслась. Я начала, конечно, с "Жара нежных" и помню, что, кажется, даже писала здесь о том, что не видела никогда ничего подобного, что я посмотрела какой-то великий роман. Тогда я еще не знала, что через несколько месяцев посмотрю еще и пятичасовую версию в Октябре, и мне понравится еще больше.

И вот Реальность выложила трейлер фильма о Расторгуеве, где он много говорит о личности режиссера и, среди прочего это: "где самое страшное для тебя, самое невозможное, запретное, вот там твое искусство лежит". Это у меня связывается с советом, который нам давал Сандрик весной — поехать куда-то, где тебе некомфортно, где страшно, и там пытаться снимать.

В 16 лет больше всего на свете я мечтала снимать войну. Мы с тремя моими однокурсниками из Вышки пили водку во дворе Таганки и давали друг другу клятву стать настоящими военкорами. Потом, что конечно смешно, мама мне запретила об этом даже думать, а я была очень послушной девочкой — максимум моего протеста выражался в том, что я скакала на всех многочисленных в то время митингах и искренне интересовалась попаданием в автозак. Потом вообще стала писать о культуре и не могу припомнить более скучного и бессмысленного времени своей жизни, потом — учиться на сценариста, потом наконец попала к Разбежкиной, умудрилась тупить еще примерно до весны и вот наконец как будто вернулась к тому, чего всегда хотела на самом деле.

Хотела дописать — "снимать войну". Но я не знаю. Сложно говорить о чем-то, чего на самом деле никогда не видел. Правда в том, что я испытываю удивительные совершенно чувства, когда снимаю нынешние митинги в Москве — их сложно даже перечислить разом, потому что, кажется, там весь спектр от восторга до ярости я прохожу примерно секунд за пять и мне хочется бросить все, чем я занимаюсь и просто присутствовать здесь и сейчас.

Но я понимаю, что это первый слой, с которым нужно тоже научиться работать — слой энергичного репортажа, из которого не вырастает ничего более глубокого. И чтобы по-настоящему снять может когда-нибудь даже войну, мне лично надо сначала просто научиться, ну, сидеть на жопе ровно и документировать жизнь, самую, казалось бы, скучную, неактивную, с готовкой, стиркой и не самыми удивительными размышлениями о всем вокруг. И примерно этим я, видимо, занимаюсь в цирке — учусь.

Я как-то искренне наконец начинаю думать, что это просто ступень к чему-то более осознанному, что, наверное, хорошо. Если бы я четко знала сейчас, что хочу снимать и испортила бы это все своими ошибками отсутствия опыта, было бы наверно, гораздо обиднее. А так — раздражение, усталость, сломанная камера, выматывающие ожидание — я готова уже гораздо к большему, чем была до начала этих съемок.

Не бывает ничего, не подкрепленного человеком.

https://www.youtube.com/watch?v=IP6hHPpAiPg&feature=youtu.be&fbclid=IwAR043SfzLT7mnomzzSBLAB6x78kc5L6h2OM8xfKL8O3f8F5zh-E7iXkUSLo

Утром сидела на диване, уставившись в одну точку, и думала, что лучше — поехать в цирк совершенно больной или использовать это время, чтобы еще подумать. Опять к вопросу о том, что все как-то неслучайно происходит — то камера, то болезнь, в общем, жизнь не дает мне вернуться и снимать все подряд как пулеметчик, как будто эту функцию я уже выполнила. При этом мне жутко стыдно, как будто даже с кашлем и соплями я должна бы выехать в поле, и я ужасно страдаю, логически понимая, что это довольно тупо.

Уже несколько раз думала, что было бы как минимум просто красиво устроить всем цирковым кинопоказ под куполом. Найти проектор, натянуть простыню и посмотреть, конечно, Феллини — "Клоунов" или "Дорогу". Такая банальная вроде картинка, но уже так долго и сильно я хочу ее реализовать, что, наверно, стоило бы просто это сделать. У Разбежкиной свои фантазии — устроить им фотосессию в стиле старых цирков-шапито, красивых и по-настоящему нарядных, сделать новые афиши, дать им почувствовать себя ненадолго именно тем цирком, который действительно был чудом.

Вчера говорили с МА о том, как странно и обидно, что шапито стало таким скучным. Как будто уже даже не пытается прикрыть свое уродство веселыми огоньками или красивыми афишами. Все превратилось в банальный бизнес, в глупые ссоры из-за денег, в такое выросшее у многих из детской мечты быть цирковым довольно тяжелое выживание в очень странных для современного человека условиях. Вот я тоже в раннем детстве мечтала быть фокусником, именно цирковым, разрезающим там женщин пополам и так далее, но у меня эта мечта быстро скончалась из-за того, что я не могла придумать свой собственный фокус и поняла, что придумывание вообще не мое. После чего решила стать писателем (что, конечно, вообще нелогично).

Испытываю чувство, как будто начинаю плести вокруг снятой жизни свою любимую паутину формы — я уже все вижу: тут они смотрят кино под куполом, а тут под ним же семейная ссора, а потом — слезы, споры, туман, запертые животные, разные цирки, а в конце — красивые афиши или путешествие клоуна за сыном или... и становится тошно, потому что от этого я пыталась убежать после "Сцен". С другой стороны, быть настолько категоричной тоже странно — документальное кино ведь, на самом деле, большая иллюзия — и это, пожалуй, одна из главных мыслей, которые стали для меня открытием в школе. Наверно, глупо совсем отказываться от того, что неплохо получается (то есть от формы) — лучше научиться разумно ее применять.

Не помню, когда чувствовала себя хуже, чем сегодня. Валера уехал за сыном в Крым без меня, несмотря на то, что я постоянно звонила и упрашивала не забыть меня предупредить, ровно тогда, когда я чинила камеру. Судя по всему, уехал вместе с клоунессой, что еще обиднее. Я хотела вернуться в Москву сразу же, нет сил даже смотреть на шапито, обидно и больно, кажется, что это конец, что у меня теперь точно не получится фильм, но автобусы сегодня больше не ходят, и я застряла. Уеду завтра с ними же выбирать игрушки для цирка, которые закупают там же, где я живу — на Севастопольской, и останусь, пока не соображу, что мне делать дальше.

Ни видеть, ни слышать никого из них больше не хочется, как будто все предали меня, хотя, конечно, больше всех виновата только я сама.

Вернувшись в Москву, полезла снимать очередной митинг и впервые лично познакомилась с руками омоновцев, попытавшихся увезти меня в отделение — многим не повезло, мне как всегда да, и пресс-карта почему-то заставила их меня отпустить. Несколько раз получила по объективу, стояла и думала, что уже невозможно снимать — одно и то же, людей винтят, винтят и винтят, жестоко и однообразно, это снимут и без меня. С трудом смонтировала что-то для репаблика, не понимая, это я не знаю с какой стороны это все еще показать или я в принципе просто устала.

На следующий день, оставшись в Москве, хотела пойти посмотреть пилот "Эпидемии" Костомарова, второй сезон которой мне предложили писать. И умудрилась забыть об этом. Казалось бы, куда круче, сериал для Костомарова, продюсеры — Никишов и Федорович, вообще-то стоило бы визжать от счастья и потратить все усилия, но я забыла про показ, и это, конечно, лишний раз означает, что нельзя пытаться быть везде сразу. Вообще главное научиться справляться со страхом, что больше никуда никогда не позовут, запомнят и обидятся. Скорее всего, позовут, если не окажется со временем, что ты какое-то говно, вот на этом стоило бы по-настоящему сосредоточиться.

Вяло анализирую свою жизнь между двухдневным валянием на диване, которое я позволяю себе перед тем как уехать в цирк уже без возвращений до конца августа. Обычно перед днем рождения у меня начинается тяжелый приступ нытья по поводу того, что август — никого нет, никто ко мне не придет, никто меня не поздравит, а раньше еще меня ужасно обижало, что люди ничего мне не дарят, ведь если лично не видел человека на др, то можно и не дарить ничего. И я с этим эгоистичным совершенно детским чувством проживала 15 августа год за годом, день этот стабильно кончался для меня слезами обиды. В этот раз приближение дня рождения наконец-то (к 24 то годам) никак на мне не отражается. Я понимаю, что буду где-то — скорее всего, в Осташкове у озера Селигер, неблизко к Москве, что все мои друзья тоже будут где-то, но я в принципе буду более чем счастлива, если все они окажутся там, где с ними случится кино, и для меня не будет подарка лучше, чем чтобы оно случилось и со мной.

Еще я подумала, что, пожалуй, подарю себе нормальную куртку, потому что, судя по прогнозу гисметео на месяц, ни в Москве, ни в области лета уже не предвидится, а я, по-честному, умудряюсь хуже снимать, если думаю, что совсем уж херово выгляжу, поэтому предпочитаю мерзнуть вместо того, чтобы надеть что-то, что мне не нравится.

Где-то в ОВД-инфо лежит фотография того, как меня тащат омоновцы, но я боюсь, что я ее уже никогда не увижу — да и ладно, пальто было отстойное и волосы в хвостике, в общем, в следующий раз лучше подготовлюсь.

Для меня удивительно, но отдых правда сработал — я даже ехала в автобусе с пониманием, что у меня снова есть силы. Утром позвонил Валера, днем — Даня, сомнений, что сейчас мне надо быть в цирке у меня не осталось.

Отметила про себя, что нужно учиться отличать все-таки знаки, которые дает жизнь. Например, я чувствовала, что мне надо быть в Москве, и у меня поломалась камера, из-за чего я смогла в итоге снять шествие 27 июля. Потом я понимала снова, что зачем-то мне надо быть здесь, ремонт затянулся, я психанула и совершенно зря скаталась в цирк и обратно — снимать не выходило. В итоге это привело меня на митинг 3 августа. Сегодня я знала, что пора возвращаться, и все встретило меня совершенно иначе, чем в последний раз. Я записала часовую исповедь новой клоунессы, в конце которой она расплакалась и сказала, что не знает, что ей делать. Я так и думала — настоящему тут не место, его здесь быстро уничтожают или подминают под себя.

Насчет митинга 10 августа никаких ощущений, что я должна вернуться у меня нет, и я пробую научиться себе доверять. Даже если случится революция, я буду тут, так сложилось и так нужно сейчас. Я чувствую, что нужно остаться до конца августа (минимум) и доплыть до финала, каким бы он ни был.

Здесь охуенно звездное небо, и Верея, в первый раз показавшаяся мне отвратительной, вроде бы не такое отстойное место.
Как всегда, все зависит от оптики. Вроде бы мне удалось свою поменять — надеюсь и сохранить тоже получится.

Странное чувство, конечно, но полцирка свалило опять в Москву за игрушками, а игрушки они закупают аккурат в десяти минутах от моего дома, так что мне стоило усилий на вопрос поеду ли я, ответить нееет, спасибо, я себя знаю, я потом опять не вернусь.

Остались клоуны, дрессировщики и Миша. От скуки снимала, как рысь ест мясо, она обиделась и ушла в угол — оказывается, рыси не выносят, когда на них смотрят во время еды. Назвала это про себя зона рыси — когда герой не подпускает тебя снимать, как он жрет, тут бывает такое.

Директор сегодня из Москвы не вернется, а это означает, что вечером Даня наконец устраивает нелегальную мегатусу под куполом, на которую зовет как наших, так и местных. Даня с утра при этом наполовину ослеп, потому что вчера слишком много занимался сваркой забора — бегала покупать ему какие-то капли, надеемся, что прозреет, а то у него уже нога, спина, теперь еще и не видит, не знаю, что будет к концу сезона.

Пытаюсь сделать из своего дня рождения финал, что конечно смешно, но это реально способ собрать весь цирк за одним столом, чего тут никогда не бывает. Как это будет — не знаю, если будет крутиться вокруг меня, но попытка не пытка.

Вчера был др Максима, сегодня — Рикке (по-моему впервые за несколько лет мы в этот день не рядом). По всем, конечно, очень скучается, но так уж видимо устроена моя новая жизнь.

Для меня до сих пор это странно, каждый раз, когда я об этом задумываюсь — что я просто однажды постучалась в окошко кассы цирка «Джой» и сказала «давайте я сниму про вас фильм», и вот уже полтора месяца живу с ними, и они принимают меня как семья — мы и ссоримся, и миримся, и делимся всем, что у нас есть, и поддерживаем друг друга. На днях Даня спросил меня, как я могу помочь тебе с фильмом? Хочешь я организую что-то? И я, конечно, сказала нет, это не совсем так работает, но сама попытка была для меня ужасно ценной.

Сегодня у нас должна была случиться нелегальная тусовка под куполом, но директор незапланированно вернулся раньше. Не растерявшись мы устроили ее все равно, понадеявшись на авось, но в итоге, конечно, огребли всем собравшимся составом. И тем не менее многое случилось — сегодня я снимала Яну, новую клоунессу, которая почему-то очень много для меня значит. Нас было совсем мало, и в итоге ей приходилось танцевать почти одной, а иногда и совсем одной, и она танцевала. Я люблю ее за то, что она не сдается — она хочет быть хорошим клоуном, просто быть хорошим клоуном, но это на самом деле совсем не просто. Я тоже просто хочу быть хорошим режиссером, просто хочу быть хорошим драматургом, хорошей девушкой, хорошим другом, но все это нихера не просто.

До Яны меня мучило в этом цирке то, что я ни в кого здесь не верю — немного, может быть, в Даню, но сложно верить в человека, лишенного цели. Больше всего на свете он любит тусить, а это как раз совершенно не интересует меня, поэтому герой из него никак не получался, как бы я ни пыталась. Яна совсем другое. Я вижу в ней те же мучения, которые есть у меня самой и единственное искушение, с которым я борюсь — это опустить камеру и просто разговаривать с ней о том, как это — идти к тому, чтобы стать кем-то. Иногда я так и поступаю, потому что сейчас, мне кажется, у меня происходит не только кино. Я опять пытаюсь разобраться с собой. Мне хочется перестать думать, что все вокруг лучше меня, хочется научиться спокойно (насколько это вообще возможно) идти своим путем.

Яна говорит, что все это не просто так и мы здесь не просто так, и в нашем случае я почему-то не вижу в этом банальной мистики. Это правда, что все не просто так: если ты упорно лезешь на скалу, падаешь и поднимаешься снова, ты все равно наверно когда-нибудь окажешься наверху. Или упадешь. Все это неважно — мне важно сейчас про то, как карабкаться и при этом не впадать постоянно в отчаяние. Наверное как-то так.

Утро началось с того, что фура, в которой мы спим, раскачивалась от ветра — я вынеслась наружу, думая, что сегодня наконец именно тот день, когда снесет купол, но вместо этого снесло вольер для рысей, одна из них сбежала и весь день бродит где-то в славном городе Верея, где завтра ожидается, разумеется, день города с активными мероприятиями с утра до вечера. Цирк, конечно, никому не сообщает — ни ментам, ни МЧС, все просто ходят и прочесывают местные овраги. У дрессировщиков остается надежда на то, что рысь, проголодавшись, вернется сама, потому что не умеет охотиться и жутко боится людей, но если не вернется... на этот случай плана у них пока нет.

День из-за этого пролетел феерически быстро. По идее завтра выступление, и оно будет даже если рысь не найдут. Оказывается в прошлом году в это же время и в этом же городе у них уже сбегала игуана. Ее так и не нашли. Видимо, если Джой продолжит приезжать сюда каждый год, в конце концов администрация сможет замутить настоящий зоопарк.

6 утра, до трех сидели с Лешей в засаде и ждали рысь. Просыпаюсь от звука разбитого стекла — думаю ну мало ли, но все равно вылезла. Даня разбил зеркало и тарелку и стоит с костяшками в крови в своей комнате в фуре, пьяный, хотя я это даже не сразу поняла. Идет в манеж, по пути переворачивает стол из реквизита, берет сумку и уходит из цирка. Спросонья я сняла это ужасно (ни фокуса, ни света, нихера не понятно), это жутко обидно, но хотя бы я там была.

Напротив нас люди начинали готовиться ко дню города — Даня помог им раскатать батут, купил себе еще два пива, а потом долго приставал к цветочницам, пытаясь обменять пригласительные на цветы. Я все не могла понять кому мы их ищем, хотя это было несложно — мне.

Оказывается директор ему сказал что-то ужасно обидное (что — он говорить не хочет), Даня психанул и собрался уехать из цирка через два дня. Через пятнадцать минут сказал, что уедет через неделю. Через двадцать — куда они тут без меня?

Прибежала Марина, сказала тащить переноску к той женщине, у которой вчера покусали собаку — рысь вернулась туда. Пока мы несли переноску, рысь опять убежала. Идет жуткий дождь, в такую погоду кошка не выйдет сама.

Эти два дня мне кажется, что я наконец-то снимаю (к сожалению, очень плохо, но тем не менее) финал. Линии закрываются — у дрессировщиков должна была убежать рысь, Даня должен был психануть. Уже даже неважно найдут ли Алмаза и уедет ли Даня из цирка — важно, что все стало взрываться в один момент. Мне не хватает еще чего-то в трейлере Яны и Валеры, и в общем-то, наверное, это все, хотя я совершенно не спешу уезжать.

Короче, вопрос становится действительно острым, потому что завтра у цирка не просто переезд, а переезд очень дальний — на 230 км от нынешней точки. Рысь третьи сутки носится голодная где-то в Верее. Местные менты относятся к этому удивительно флегматично, то есть ничего не делают. Несчастные дрессировщики продолжают прочесывать лес, тоже голодные и неспавшие все это время, я уже даже не лазаю за ними, потому что кадры одни и те же, а толку никакого.
Директор шутит, что завтра у меня случится раздвоение личности, потому что все поедут в Осташков, а дрессировщики останутся искать рысь. Я, конечно, поеду с цирком, тут у меня нет сомнений, но дрессировщиков жалко, а еще немного тревожно за Верею, потому что какая бы неспособная охотиться рысь ни была, от голода, мне кажется, она вспомнит все свои инстинкты.

Тем временем, клоуны, админ и акробат всю ночь тусили в местном клубе санрайз. Ненавижу клубы, для меня это каждый раз ужасный стресс, потому что пьяные люди не очень понимают, че это я тут решила поснимать, а если начать им объяснять, или становятся еще агрессивнее или начинают учить тебя, что снимать, а что нет. Короче я вымоталась, но съездила видимо ради танцев Валеры и Яны и их ссоры по пути к клубу. Может быть, это пригодится, я уже не знаю.

Ходила по автобусной остановке, ела ватрушку и смотрела на автобусы в Москву. Прилетела очень жирная оса, и я поняла, что панический страх этих насекомых, видимо, навсегда оставил меня перед желанием поесть. Шапито очень смешное слово почему-то, если пытаться в него вдуматься — я живу в шапито, я езжу с шапито, меня пиздец как заебало это шапито, я даже не представляю, как меня будет крыть, если ничего в итоге не выйдет.

Мы едем далеко и дальше будем двигаться куда-то в сторону Питера, что, конечно, забавно — закончу где-нибудь в родном городе, все равно хотелось уже наконец до него доехать.

Удивительные существа люди — утром про сбежавшую рысь наконец прознала вся Верея, но просто сбежавшая рысь — это слишком скучно, поэтому на нее быстро повесили убийство человека в соседнем переулке, мамы с детьми стали кричать, что бояться выходить на улицу, мужчина опубликовал фото глубоких порезов, в общем, понеслась. Рысь, между тем, наконец поймали с помощью дротика со снотворным и отвезли обратно в цирк — приключение длиной в трое суток наконец закончилось, дрессировщики мгновенно вырубились, остальные потихоньку переезжают в Осташков.

Я поняла, что совершенно запуталась в том, как дрессировщики относятся к животным: сначала я думала, что все это ужасно — теснота, клетки, дрессура, затем увидела, что они реально целиком посвящают себя питомцам и решила, что все не так плохо, потом, когда рысь сбежала, я вдруг заново заметила, насколько же они ненавидят друг друга, а когда люди постоянно источают ненависть, сложно поверить, что животным с ними хорошо. При этом Леша реально со слезами на глазах тащил сегодня переноску с Алмазом, когда его наконец отловили. Короче, реальность ужасно неоднозначная, я никак не могу понять здесь свою позицию.

Однокурсники, тем временем, попадают на кинофестивали — я не попаду, я в принипе, уже много раз и всем сказала, что я с этим смирилась и предыдущий свой фильм считаю полным говном. Много раз я это сказала, конечно, чтобы самой в это поверить, но до конца не поверила — все равно расстраиваюсь, что у меня ничего не вышло, что может не выйти снова, раз уже один раз облажалась. Вообще это вызывает у меня ужасный страх — все вокруг будут идти вперед, делать новые фильмы, расти, получать призы и так далее, а я буду много рыпаться, и так ничего и не добьюсь. В этих страданиях я никогда не учитываю, что спустя литры слез, например, добилась попадания в шорт-лист Любимовки, но мне этого, конечно, мало. Достаточно не бывает, наверно, вообще никогда.

Тем не менее я умудряюсь сочетать это с искренней радостью за своих друзей. Всегда думала, что ебано, конечно, быть постоянно окруженной талантливыми людьми, но хочется верить, что я тоже не просто так среди них тусуюсь.

Весь день сижу на Селигере, потому что мы стоим прямо на побережье. Утром рыбачили, в пятницу собираются за грибами — ощущение, что я на отдыхе с родителями. Султан купался, вода жутко холодная, а озеро, оказывается, мелкое. Отсняла как поднимают купол, поела лапши, думаю, чем еще себя занять. Завтра день рождения — мне стало все-таки грустно, думаю, что будет как всегда одиноко, наверно, даже больше, чем это бывает обычно. Хочу купить большой шоколадный торт. До Москвы далеко да и смысла ехать туда не было бы — осталось 11 дней до двухнедельного простоя, в который я очевидно вернусь в Москву и буду, наверно, наконец работать над сценарием. Может быть, вернусь уже окончательно — пока непонятно. О закрытии цирка никто не говорит, это я только подозреваю, потому что часть артистов уезжает да и вообще все устали.

Красиво — и я думаю, что это удивительное для меня время, как бы там в итоге ни сложилось с фильмом. Честно говоря, не подозревала, что меня действительно хватит так надолго, особенно в почти полном отсутствии одиночества, которое мне необходимо как воздух. Тесная комната в фуре без душа и туалета, где я каждый вечер до двух ночи жду, чтобы акробат Максим закончил смотреть телевизор и пустил меня поспать, играя в angry birds, стала казаться мне ужасно уютной. Утром огромный ломоть хлеба с маслом и растворимый кофе — каждый день. Постоянная ужасная музыка из большущего бумбокса. Вечно бурчащий Миша да и вообще бесконечные ссоры. Удивительно, что у этого вообще может быть конец — но он должен быть, просто я пока не могу найти.

В общем-то, было ужасно трогательно — весь день цирковые шушукались, а потом подарили мне афишу, на которой каждый из них расписался (а еще термос и брелок с Осташковым). Утром зацвел Селигер — проходящая мимо женщина сказала, что раз цветет, значит вода теплая. Я сломала все ногти, но поменяла объектив с 16 на 80 (других у меня нет) и пытаюсь научиться на него снимать. Решила, что раз мне стало так скучно, надо чем-то разнообразить хотя бы съемки.

Говорят, что следующим будет Андреаполь, тоже Тверская область. А потом я наконец вернусь в Москву. Валера и Яна грызутся с утра до вечера, у акробата болит зуб, у шапитмейстера — спина. Как этот цирк вообще выживает, все еще загадка для меня.

Есть хорошие дни и есть плохие, причем понятно это обычно как-то сразу — вчера был хороший, сегодня плохой. Вчера утром пошла позавтракать в местную пекарню (очень вкусно), потом — за сигаретами, встретила дрессировщиков и поняла, что помимо поисков рыси как-то подзабила на них и уже давно даже не заходила в гости в кэмпинг. Прошла с ними до цирка (тут впервые магазин, к сожалению, очень далеко от нас, об этом путешествии каждый раз думаешь с тоской, глядя на кончающиеся сижки) и просто слушала — у них накопилось много, они устали, говорили о животных, о том как их достал Джой и как они мечтали бы уехать, если бы не были «людьми слова». Всю дорогу думала, что даже в магаз нельзя ходить без камеры, ну и лошара, с другой стороны на камеру могло бы не выйти такого контакта. В итоге просидела у них полдня, что-то поснимала, а потом выступление рыси пошло по пизде (не стала лопать шарик), Марина взяла огромную палку и меня со словами «будешь снимать, как я буду пиздить Лешу» и реально отпиздила его, потом взяла доску потяжелее, а Леха бегал от нее, как в каком-то мультфильме. В жизни все это было дико смешно и странно, в конце концов она завершила это словами «к сожалению, так только люди дрессируются».

Было еще много мелочей — например, лопнувший шарик у Вени и двое апплодирующих, орущих и свистящих артистов после представления под куполом, которые имитируют публику для пугливого енота Лелика, не делающего трюки на зрителей. В финале дня набирали куб с водой и проехались до цирка на прицепе — кадра из этого не вышло, было совершенно темно, но весело.

А сегодня я проснулась с ощущением, что хочу уехать. Оно случается со мной регулярно все время, что я в цирке и обычно я уезжаю, а в этот раз терплю, потому что путешествие было бы неоправданно далеким и дорогим. Похолодало, я начинаю считать дни до простоя как в детском лагере — осталось восемь. Это неправильно, хочется как-то себя поджечь, но пока не удается. Обычно я устаю, когда в очередной раз ощущаю все это бесконечной историей, ощущаю себя застрявшей в этой реальности без способности вычленить из нее сюжет. Утром я поняла, что так и не нашла в этом цирке почти никакой любви (Яны — к ее делу? Дрессировщиков — к животным?), и это сильно расстроило меня, потому что если не сейчас, то наверно уже никогда.

В местном хостеле живем только я и еще одна девушка, так вот, уживаемся мы не очень. На ее счастье я появляюсь крайне редко, на несчастье — очень спонтанно, вчера например пришла в три часа ночи, а ночью приходится звонить в очень громкий звонок, чтобы тебе открыли, что даму, конечно, бесит. Кроме того, ей нравится готовить, прямо там мясо, овощи, приходит с кучей пакетов, а моя полка выглядит так — сосиски/колбаса, хлеб и сырки, что у нее вызывает удивительно высокомерный взгляд в мою сторону, когда не дай боже мы сталкиваемся на кухне. Сегодня вот остались только сосиски. Так эта коза приготовила свои блюда в единственной на весь хостел кастрюле, и мне тупо не в чем их варить. Короче, не знаю, к чему я это, такие вещи заставляют меня в одиночку хихикать в своей комнате, когда нечего снимать.

Было очень лень идти вчера в караоке с цирком, далеко, холодно и вообще я устала, но меня всегда подгоняет одна мысль — если уж так мучиться, то лучше все-таки до конца. Есть ощущение снятого финала, хотя я оставляю за собой право на ошибку, поэтому не рыпаюсь обратно в Москву (вру — смотрю автобусы каждые пять минут). Не хочется расписывать, что именно было — ношу за спиной жесткие диски как детей, не дай бог там что-то полетит, а я как всегда без бэкапа.

В дни, когда есть выступления, всегда чуть проще, потому что происходит какой-то кипиш. Сегодня еще и очередная сборка шатра и подготовка к переезду, а завтра — Андреаполь (звучит красиво, но в такую жопу мы еще не заезжали, это еще на 90 км дальше от Москвы). Потом знаю наизусть, что наступит затишье до пятницы — будет скучно и тупо, поэтому и есть соблазн съебаться в Москву, но не возвращаться же с двумя непростыми (легко проебать) пересадками потом почти за 500 км чисто на выходные?

Короче, я ленивая жопа, и очень хочу домой. Держит меня только то, что до сих пор после вчерашнего караоке у меня трясутся руки — я впервые использовала все аккумуляторы, а флешки так вообще по два раза. Шатер не сгорел если что — люди все-таки оказались гораздо интереснее.

В шесть утра следующего дня я уехала в Москву, и это было самое странное бегство из всех, что случались со мной за это лето. Я не спала — часть ночи болтала с местным мужиком с ресепшена, часть — отсматривала материал и ела сосиски (впервые в жизни готовила их в микроволновке, что ни день, то открытие). Потом поссорилась с героем из-за того, что он проебал мои наушники и минут сорок искала местный автовокзал. Осташков — самый мертвый город из всех, где мы останавливались. Несмотря на огромное красивое озеро, которое должно было бы сделать его великолепным курортом, все там умирает, разваливается и в буквальном смысле горит — почему-то там очень много сожженных домов. Отличить заброшенную жд станцию от реально работающего автовокзала требовало усилий — с виду одно и то же, просто в одном из зданий горит огонек.

В итоге я проехала 6 часов до Москвы в тесной маршрутке, чтобы два дня поваляться дома и ехать обратно завтрашним утром уже не шесть, а примерно восемь часов, потому что за время моего отсутствия цирк сдвинулся в Андреаполь. С одной стороны — бэкапнула материал, что в условиях моей работы всегда бесценно, с другой — отдых съедается дальней дорогой, но все это неважно, потому что осталось, в принципе, всего несколько дней, и можно будет с чистой душой свалить в Москву аж на всю Любимовку, потому что ровно в это время цирк закрывается на перерыв, и все едут по домам. За этот короткий промежуток мне предстоит решить, хочу ли я вернуться обратно, потому что сезон закончится только к ноябрю или мне хватает материала, чтобы закончить фильм. Для этого, видимо, придется все отсмотреть — что было, скажем, в июне, я уже совершенно не могу вспомнить.

Между тем, август подходит к концу, а это значит, что мне пора бы забирать кота у человека, который присматривал за ним вместо нас все лето, и тут мы с Юрой поняли, что кота назад совсем не хотим. Уже два дня нахожусь в мучениях по этому поводу, потому что получается, что я брала отвественность на себя когда-то за живое существо, а теперь оно просто не совпадает с моим образом жизни. При этом я понимаю, что коту не будет лучше, если я буду вечно оставлять его то там, то тут — я вряд ли уже стану человеком, часто сидящим дома. Раньше кот спасал меня от одиночества, теперь, если подумать, что я снова буду одна, во-первых, это меня не пугает, а во-вторых, справляться я буду другими методами — например, фотографией, сейчас ничего не доставляет мне столько радости. Когда я в очередной раз начинаю ненавидеть цирк, как правило, я просто иду гулять по городу, в котором мы стоим, и если мне удается хотя бы один кадр, это почему-то дарит мне кучу сил.

Поэтому лучшее, что я могу сделать — это, наверно, найти для него новых хороших хозяев и продолжать пытаться/учиться быть режиссером — в одиночестве, как оно и должно быть.

В принципе, всегда, когда я настроена враждебно к реальности, она настроена враждебно ко мне в ответ, что совершенно логично. Встала в 4 утра, в пути сломался соседний с нами автобус, а благородный водитель подобрал высыпавшихся оттуда пассажиров. Из-за этого мы опоздали в Осташков, из которого до Андреаполя в день ходит одна единственная электричка длиной в один вагон. Я забежала в нее за минуту до отправления. Ехала еще два часа и вуаля, наконец нашла свой цирк.

Села на разноцветную лесенку и решила пострадать — во-первых, я не выспалась, во-вторых, устала, в-третьих, за последние пару месяцев ради этого фильма я въебала возможность писать для Костомарова, работать над своим полным метром, преподавать во ВШЭ, преподавать в МШНК и еще, наверно, массу всего, что по ходу даже не заметила. Стоит ли оно того — все так же эфемерно и совершенно непонятно. Наверно, надо верить, что стоит, иначе в чем вообще понт?

Купол начал вызывать у меня тошноту даже своими цветами. Наверно, рано или поздно я должна была начать все это так ненавидеть, ведь было уже все от любви до отчаяния. Значит ли это, что надо заканчивать или что надо продолжать? Зависит ли это вообще от моего состояния?

Иногда ловлю себя на том, что чувствую себя одиноко по отношению к разбежкинцам, как будто я не своя — те, кто снял крутые фильмы, общается с теми, кто снял крутые фильмы, а я что в этом смысле могу предложить? Хочется чтобы меня утешали, гладили по голове и безусловно любили — ненавижу это состояние, потому что оно совершенно беспомощно.

Надо найти, где ночевать. В цирке сегодня нет свободных мест.

Прочитала интервью с Зосей и Женей по поводу создания «Белой мамы», очень среагировала на словосочетание «обычная жадность документалиста». Последнее время думаю именно об этом, что уже хватит, но все время кажется, что не хватит, и я снимаю еще, еще и еще, даже то, что уже тысячу раз снято. Пытаюсь заполнить все возможные пробелы, бегаю за сыном администратора, чтобы дал мне вылезти из люка в его тачке, когда он поедет мегафонить по городу.

Материала больше четырех терабайт, и если хоть немного доверять себе, то я все-таки закончила. Хотелось бы снять отъезд фуры с нарисованным клоуном, если в этот раз она будет уезжать, отъезд всех остальных. На мне висит еще несколько обещаний по съемке выступлений дрессировщикам и клоунам, которые я буду перекидывать им уже из Москвы.

Залетела леопардовая кошка, дрессировщики ушли за тестом на беременность (обычным человеческим, оказывается, в этом плане ничего у нас не отличается). Два последних дня это была единственная новость, ничего не происходило, сегодня у нас наконец выступление, а это значит, что с самого утра началась суета и заиграла музыка в шатре — я выдохнула, а то от скуки можно было реально сойти с ума.

Спала в прицепе у акробата и, несмотря на выданную мне персонально ветродуйку, околела так, что стучала зубами весь следующий день. Рассчитывая на скорую зарплату за поэпизодник раскошелилась на гостиницу, стояла под теплым душем и думала, как же все-таки сильно после этого лета я научилась ценить простые вещи — вот вода, например, а кровать — это уже совсем роскошь.

Осталось два дня, и я еду домой. Меня ждет срочное написание диалогов для полного метра, Любимовка, в которой я участвую и как актриса и как драматург и отсмотр огромного количества материала, но все это сейчас я воспринимаю как настоящий отпуск после последних трех месяцев в поле.

«Как скучно жить без светлой сказки с одним лишь холодом в груди, без обольстительной развязки, без упований впереди» — это начинает играть в шатре за час до представления.

Сегодня я здесь последний день. Я приняла решение не возвращаться, оно требует от меня не меньше сил, чем приезжать сюда снова и снова. Рано или поздно нужно перейти к следующему этапу, который пугает меня гораздо больше, чем работа в поле, то есть к монтажу. Съемка, как ни крути, доставляет мне странное ни с чем не сравнимое удовольствие, которое не зависит ни от какой усталости — со словами такого у меня, кстати, никогда не было. Я люблю писать, это помогает мне думать, но в рабочем смысле (сценария или пьесы) выматывает и выжимает настолько, что не хочется уже совсем ничего. Съемка всегда как будто окупает сама себя — любой удачный кадр среди сотни неудачных дает мне силы искать следующий.

Цирк как будто мобилизовался к моему отъезду — клоунесса вдруг решила кинуть клоуна и уехать одна, в связи с чем секретно от него взяла билет на поезд и молчит, чтобы рассказать ему только после представления. Вечером будут делать общецирковую фотографию. Я буду уезжать последней, утром или днем, наверное, вместе с директором, чтобы снять всех остальных.

Ощущение опять, уже писала это, как в детском лагере. Все обнимаются и готовятся прощаться — кто-то всего на две недели, я — насовсем. Я все еще испытываю ко всем ним странные чувства — какой-то нежности смешанной и с любовью, и с ненавистью, и с жалостью. Мне очень хочется, чтобы фильм не вышел однозначным — о том, что шапито это ужасно или что это волшебство (этого, правда, точно не получится). Хочется, чтобы он был ровно таким, как то, с чем я от них уезжаю.

Надеюсь, у меня получится.