Ночевать у Валеры было, конечно, очень удачным решением, жаль, что дальше так не получится — в 8:30 проснулась от его разговора с дрессировщиком о том, что надо сбросить атомную бомбу на Чечню. Это снять не успела, зато успела очередной виток готовящейся революции против Миши, причем никто на меня не бузил, как это часто бывает, потому что я «милый сонный ребенок». Я с утра реально выгляжу очень помято и видимо не вызываю чувства опасности. Есть ощущение, что сегодня что-то случится, так что я голодная и уставшая как всегда, но в целом чувствую себя более-менее неплохо.
В Тарусе у цирка частная закрытая площадка, на которой помимо двух взрослых собак живут еще и восемь щенков. Пока все это очень мило, но один уже пытался поиграть с рысью — спасли.
Снилась поездка в Крым — во сне очень хорошо снято было, конечно, ничего не тряслось, дым от сижки в кадр не летел, Валера говорил только то, что необходимо.

Убила вторые кеды под дождем, потому что мои галоши в тачке у Валеры, а Валера вчера так бухал, что все еще спит.

Отмечали приезд клоунессы, было целое застолье, я нервничала, что не дадут снять, потому что в трейлерах ужасно тесно и вжаться там так, чтобы стать незаметным, почти невозможно. Но почему-то никто не возразил. Пришел Миша с катаной — это уже не первый раз. Когда он напивается, то ходит по цирку с катаной и говорит «сейчас всех порубаю» 🤷‍♀️. Перед новым человеком из всех все сразу полезло — Миша опять говорил о том, что он здесь власть, но выяснилось, что кроме меня этого раньше никто не знал. Утром дрессировщики ходили к директору обсуждать новую информацию (хотят переоформить цирк хоть на себя, главное — не на Мишу). Чем кончилось, еще не знаю.

Щенки мешают Дане ставить шатер, валяются и дерутся на ткани. Пытаюсь перестать их снимать, понимая, что столько кадров с ними мне точно не понадобится, но с трудом себя сдерживаю.

Ночью выходила курить сначала с дрессировщиком, который рассказал, что на самом деле все мы умеем телепортироваться и владеем магией, просто недостаточно используем свой мозг (задумалась), а потом с дрессировщицей, которая начала в темноте играть с рысями.

Чего хочу уже не знаю, совершенно опять запуталась кого снимать и тусуюсь просто там, где происходит какая-то история (может быть, это и правильно). Понятно, что монтаж тоже будет наверно совсем другим, мысленно уже пять раз все пересобрала после нового материала. А тут еще Миша, заново влюбленный в меня, решил вдруг поехать в огромный стационарный цирк на 2 тысячи мест, которым владеет его бывший партнер, который его кинул (и поэтому теперь у Миши Джой). Они не общались, по его словам, 11 лет, но тут что-то в голову ударило, хочет сделать сюрприз.

В общем, ни кульминации, ни финала (может, слишком рано), сегодня мой 24-й съемочный день в цирке и, кто знает, может сегодня я наконец что-то пойму.

В ночи объясняли нашему рабочему Султану, кто такие бисексуалы — Султан не понимал, как девушка может с девушкой, там же ничего нет, «что они, пельменями трутся, что ли?» Пришлось показывать видео.

Кайфую от того, как воодушевленная новой работой клоунесса, оказавшаяся приятным толерантным человеком, постепенно понимает, что за человек клоун Валера, который вчера прямо заявил ей — да, я нацик. Я же тебя спросил, не чурковатая ли ты? Нет, значит сработаемся.

В целом все подыхают от скуки, я в том числе. Вчера прожила день ради двух эпизодов - собственно 20-минутной речи Валеры о национализме и того, как Султан моет голову в раковине (почему-то мне очень нравится, как я это сняла). Потом хотели пойти гулять, но опять начался дождь — догуляли только до Магнита, чтобы приготовить себе суп.

Первый раз сижу с цирком, начиная с переезда в новый город, до этого все время сбегала отдохнуть, первый же раз постоянно живу в самом цирке. В этом что-то есть, хотя у меня тут начал болеть уголок глаза, что меня сильно беспокоит — просто тут все время и везде ужасно грязно, а у меня линзы, короче, надеюсь, я не ослепну.

Проснулась в 9 утра от стучащего мне Миши, который срочно решил рассказать мне, что евреи — великая нация (он вроде еврей).

Поняла, что вещи можно было не брать вообще — хожу неделю в чем приехала и планирую продолжать, мне все равно. Сумку просто пихаю туда, где есть место, в основном, к Дане с Султаном.

На этой неделе удачно соблюдаю хрупкий баланс между цирковыми лагерями — дружу со всеми, никто на меня не кричит. Соврала бы, если бы сказала, что не хочется домой — хочется очень, но еще больше хочется уже понять, к чему все это и чем закончится. Очень страшно, что так ничего и не произойдет или я тупо не замечу. Если все это будет зря — даже не знаю, наверно, это будет непросто принять, заставить себя осознать как опыт и пробовать сначала. Но у меня вообще сейчас довольно пессимистичный настрой, как бывает всегда, когда время протекает почти без съемок. Зато пришла часть зарплаты - можно позволить себе лишнюю шоколадку, уже успех.

За два часа до представления мы начинаем ходить по манежу босиком или в носках, чтобы не оставлять песок. На площадке в Тарусе это превратилось в настоящую проблему, потому что щенки таскают обувь и разбрасывают ее по цирку. Ловила сегодня свой галош, если есть такое слово, минут десять, и главное, что разозлиться на эту мелкую шелупонь совершенно невозможно, такие они радостные.

Клоуны так и пили с приезда и до сегодняшнего дня, не просыхая, в итоге у них не готова ни одна реприза, представление уже в шесть. Клоунесса в панике, Валера в похмелье, я жду, конечно, начала, потому что репетиций их за сегодня уже наснималась. До кучи у нас пропал свет.

Стараюсь не снимать то, что уже снимала, иногда начинаю чувствовать себя одним из артистов, повторяющих раз за разом один и тот же номер. Не уверена все-таки, что мне вполне достаточно того, что есть, да и нет точки, где эту точку искать — непонятно, а сидеть здесь без дела целыми днями совершенно неохота — лучше уж сидеть за монтажом. Вроде досняла немного Даню, надеюсь, этого хватает для его линии, уже не укладывается в голове весь материал, который у меня есть. Перестала писать Разбежкиной, потому что всегда писала только по-честному, а по-честному сейчас я все время нахожусь на качелях от жуткой усталости и скуки боже как хочу домой ничего не получится до того, что я умудрилась реально найти здесь друзей и клево проводить с ними время (в общем, все это какое-то нытье). В этом, кстати, есть небольшой минус, потому что меня стало как-то лично задевать, когда Валера в очередной раз начинает называть нашего рабочего Султана чуркой и уродом, а Султан вообще-то офигенный чувак с очень клевым чувством юмора.

Сегодня не придумала еще, где буду спать — собственно у Дани и Султана где-то сбоку или в чьей-то машине (проблема в том, что тачки все снаружи, и внутрь их уже не загнать из-за шатра). Бегала покупать масло и сахар для попкорна и ваты, теперь сижу жду, когда уже наконец приготовят. Раньше всей душой ненавидела сладкий попкорн, а вот спустя месяц в цирке уже как-то и ничего, очень даже.

Сегодня представление в 6, завтра в 6, послезавтра в 4, сборка шатра до ночи, переезд в Малоярославец, снова сборка шатра. Из Малоярославца ходят электрички в Москву, это всегда меня как-то успокаивает, хотя уж добраться до Москвы-то, конечно, явно не самая большая проблема.

Есть вещь еще со школы мне до конца не понятная — почему со мной происходит какая-то внезапная физическая слабость без всяких к тому причин. Чаще всего в метро — едешь, едешь, а потом вдруг все начинает куда-то уплывать и кажется, что вот сейчас, вот еще пять секунд и точно упадешь в обморок. Я потом читала, что обморок вообще так, конечно, не случается — он обычно раз и все, человек к нему никогда не готов, поэтому если вам кажется, что вы уже долго собираетесь падать, то реально упадете вряд ли — это я с тех пор вспоминаю каждый раз, но стоять сильно легче не становится.

Из-за этого в цирке все привыкли, что я постоянно сижу на земле. Пять минут назад стояла снимала, а вот уже опять на какой-то кочке. Свойство для режиссера не очень удобное, потому что люди иногда и по 40 минут интересно говорят, а ты стоишь и думаешь господи сейчас умру и вообще хреново понимаешь, что происходит. В школе я это чувство описывала врачу как "сердце в вакууме" — мне почему-то кажется, что его внутри обтянули чем-то прозрачным, через что невозможно пробиться, поэтому оно начинает сильно-сильно стучать, и я очень ощущаю не само сердце, а как будто вот эту несуществующую вокруг него оболочку. В школе, опять же, я связывала это с тем, что ничего не ела, потому что все время пыталась похудеть, позже — с курением, когда все об этом говорили — с паническими атаками, но по факту так было всегда вне зависимости от всех этих обстоятельств.

Единственное, что меня в эти моменты спасает — это собственно сосредоточенность на чем-то. Если я еду с кем-то, то прошу рассказать мне что-то, пока не доедем до станции, где я смогу сесть, если снимаю — процесс должен быть реально важным. Во всех остальных случаях пока я не лягу, я буду совершенно недееспособна.

Я опять вернулась в Москву, и соответственно мне опять надо вернуться в цирк, а это все время вызывает у меня мучительный вопрос на кой хрен, я там все уже сняла, хотя это, конечно, вранье. Не сняла ничего про любовь (не нашла), не сняла ничего реально толкового про Даню, еще не случился Крым и наверняка многое еще не случилось. А я хочу слинять и сделать вид, что итак получится, но ужасно боюсь, что не получится (да и не получится, конечно, с таким отношением).

Я постоянно завидую тем, кто делает то, что я хочу делать, но что мне как-то пока не удается. Кто снимает лучше, кто думает интереснее, кто образованнее, кто умудряется как-то одновременно снимать и выглядеть збс (эта техника мне точно недоступна). И на упоминание чьих-то планов реагирую как упрямая коза, которая не хочет слушать, а потом стыжусь и думаю, что блаблабла надо же быть самодостаточной, зря, что ли, луну на руке набивала, ты же это имела в виду, какую-то полноценность (сейчас думаю, боже мой, как смешно).

И вроде бы каждый раз очень долгим мучительным путем прихожу к мысли, что надо просто хорошо сделать то, что уже делаешь, успокоиться, сейчас не будет великого кино, сейчас не будет даже очень красивого кино, но может быть будет кино, это разве мало в моем случае, где, по сути, это будет первое настоящее?

В общем, когда эта хрень с сердцем заканчивается, мне обычно хочется заплакать, тоже как-то скорее физически, чем эмоционально, потому что тело наконец отпускает. А про слезы я помню две вещи — Разбежкину, которая никогда не плачет и дрессировщицу Марину, которая мне сказала "вместо того, чтобы плакать — ори, я так уже семь лет делаю". Поэтому с этим я как-то быстро заканчиваю и все-таки поднимаюсь.

«Еще документалисту надо не стесняться НЕ быть художником.
Даже с маленькой буквы.
Документалисты служат реальности, как когда-то иконописцы Богу.
Мы не богема, мы — чернорабочие»

https://syg.ma/@smena/my-nie-boghiema-my-chiernorabochiie

В Малоярославце очень много цыган, которые облепили меня, конечно, едва я вышла из электрички. За жизнь мне уже пять раз говорили, что кто-то, кто мне завидует, навел на меня порчу и предлагали снять, а я всегда отказывалась. Решила — пора. В общем кольцо, говорит, зажми в руку, свое, шепчет что-то там про моего короля, потом сережки, говорит, зажми, опять шепчет-крестит что-то. Потом наступает момент, которого я жду с трепетом — ну отдай, говорит, колечко или сережки. А у меня глаза как всегда большие-большие и очень честные: кольцо мама подарила на счастье, уже лет семь ношу не снимая, не могу. А сережки подруга в этом году — тоже не могу, у меня, в общем, все счастливое. Денег нет, рюкзак не с собой, все в цирке осталось, даже дома нет, где придется, там и живу. Десять рублей вот могу от всей души.
В общем, она сказала, что порчу сняла, теперь счастье будет. Недорого обошлось.

В цирке ничего не происходит, сижу на ступеньках, обозреваю свои владения. Шатер почти построили, Даня едва двигается — завтра пойдет в больницу, со спиной что-то реально не в порядке. Узнала следующий город — Верея, какая-то живописная мелочь, но я надеюсь, что, минуя ее, мы с Валерой отправимся наконец в Крым, потому что сын на него уже конкретно обижен.

Миша нашел какую-то новую цветастую рубашку и поил меня чаем с лимоном. Дрессировщики шкерятся в трейлере, все остальные уехали, поэтому у меня целая свободная комната в фуре на два дня. Вышла из электрички, сразу увидела купол, даже улыбнулась — не то чтобы сильно скучала, но видимо уже слишком привыкла.

Я часто думаю, что жизнь во многом зависит от того, как я к ней отношусь и всегда наказывает, если позволяешь себе необоснованное нытье, не принимаешь подарки, не ценишь происходящее. Я приехала в Малоярославец и через десять минут начала страдать о том, как меня заебал этот цирк и как меня достали эти люди — три терабайта материала, Валера все никак не поедет в Крым, ну хватит.
И у меня перестала включаться камера. Просто раз и все. Последнее, что я успела снять — очень густой туман, опустившийся прямо на цирк. Две собаки играли в нем, и из кэмпинга вдруг вышла дрессировщица с палкой и фонариком, наорала на них и ушла обратно в темноту. Я подумала, хорошее начало для фильма. Вернулась в шатер, а там в полной темноте Даня один поет «Я солдат» Пятницы, и я подумала — хороший конец. Сняла. И камера умерла.

Я жду электричку в Москву и ужасно злюсь на себя одновременно за техническую необразованность и, гораздо больше, за то, что позволила себе ныть.

Недавно я так же ждала поезд в метро в Москве с очень убитым видом, потому что снова думала, что у меня не выйдет ничего крутого, такого, как у других разбежкинцев, такого, как у великих режиссеров (не меньше), из-за угла выскочил человек и крикнул мне «Бу!», после чего так же быстро куда-то скрылся. Я до сих пор не понимаю, что это было, может, он был пьяный, может, еще что-то, но я испугалась и как всегда приняла это на свой счет: самое бессмысленное — это думать, что все будет плохо, это никогда ничего не дает кроме того, что действительно становится плохо. Он крикнул, а я взяла себя в руки и вернулась в цирк.

А теперь возвращаюсь обратно в Москву спустя день. И все, что я думаю — не позволять себе ныть, сколько бы денег, сил и чего бы то ни было это ни стоило.

Камеру не то что не починили, а до сих пор даже не провели диагностику — не понимаю уже, за что мне такое счастье и как с этим быть. Завтра по-любому надо возвращаться, я провисела в Москве, по сути, неделю, сначала отдыхая сама, потом — из-за сервиса, в чем, оказалось, не было никакого смысла.

Про цирк думала мало — не монтировала, по несколько часов не отвечала пишущим мне героям. Назад не рвусь, скорее просто ставлю задачу дойти до конца, иначе в чем вообще понт? Ощущение, что я где-то очень далеко от всего, что там, как будто на острове, и мне лень плыть обратно на большую землю.

Вяло болит голова от вчерашнего митинга уже второй день. Никак не могу подобрать слова, чтобы описать свои ощущения от него в полной мере. Мои репортажи похожи один на другой, потому что я лезу в самое пекло по привычке, оставшейся, видимо, с 12-го года, а потом понимаю, что снимать оттуда не очень удобно и вообще ОМОН уже не такой веселый, как раньше. Опасаюсь, надо сказать, всегда исключительно за камеру, осознавая ее хрупкость — то ли потому что меня еще ни разу не били дубинкой и не забирали в автозак, то ли еще почему, эта перспектива меня как раз не особо пугает.

Мне казалось, что вся Москва — это мы, и даже когда я терялась, то через пять-семь минут находила кого-то, кому посчастливилось на секунду поймать заглушенный Интернет и узнать, куда идти дальше. Первый раз я оказалась заперта на Тверском бульваре и прочесывала все переулки вплоть до Красной площади вместе с оператором Сергеем и неизвестным парнем с российским флажком. Второй — потерялась в Столешниковом после очередного винтилова и познакомилась с каким-то протестующим, который, на мое счастье, оказался курьером и довел меня до Трубной (такая я москвичка, весь день не понимала, что где находится).

Руки постоянно тряслись, люди стреляли у меня сигареты, а я у них воду. В Столешниковом я делала перерыв, чтобы зарядить телефон в Прайме, и женщина за кассой говорила, что владелец звонит и просит закрыться совсем, потому что "вдруг еще придут" и уточняла у меня — придут? А я не знаю, говорю, может, придут. "А витрину могут разбить?" — спрашивает. Казалось, что могли, уж не знаю с какой стороны.

Поссорилась с женщиной-омоновцем, которая предложила мне не курить у заграждения, на что я предложила ей убрать заграждение и себя саму оттуда. Не знаю, откуда во мне это постоянно берется, я там уже совсем не документалист, но в итоге я минут пять высказывала ей за все свои права, удивлена, что сама вроде бы ни в какие репортажи не попала (слава богу).

Вроде бы говорила такое уже не раз — про новую волну протеста, уже казалось, казалось и еще раз казалось, и все сходило на нет, но и такого протеста как вчера я действительно не помню со времен Болотной. Я чувствовала и продолжаю чувствовать в себе ужасную злость, вчера вечером я ощущала конкретную ярость и хотела по-детски пиздить омоновцев кулачками. Представляю, как обстоят дела с теми, кто все еще задержан и с их родными. Поэтому, может, и правда все начинается по новой. Мирно уж точно не будет, и в этой ситуации хотелось бы, насколько возможно, остаться именно режиссером, а не превратиться в строителя баррикад.

Сегодня год как был убит Александр Расторгуев. Мы с Юрой вчера вспоминали, что было с нами в этот день и что оба на тот момент умудрились не посмотреть ни одного его фильма, а потом понеслась. Я начала, конечно, с "Жара нежных" и помню, что, кажется, даже писала здесь о том, что не видела никогда ничего подобного, что я посмотрела какой-то великий роман. Тогда я еще не знала, что через несколько месяцев посмотрю еще и пятичасовую версию в Октябре, и мне понравится еще больше.

И вот Реальность выложила трейлер фильма о Расторгуеве, где он много говорит о личности режиссера и, среди прочего это: "где самое страшное для тебя, самое невозможное, запретное, вот там твое искусство лежит". Это у меня связывается с советом, который нам давал Сандрик весной — поехать куда-то, где тебе некомфортно, где страшно, и там пытаться снимать.

В 16 лет больше всего на свете я мечтала снимать войну. Мы с тремя моими однокурсниками из Вышки пили водку во дворе Таганки и давали друг другу клятву стать настоящими военкорами. Потом, что конечно смешно, мама мне запретила об этом даже думать, а я была очень послушной девочкой — максимум моего протеста выражался в том, что я скакала на всех многочисленных в то время митингах и искренне интересовалась попаданием в автозак. Потом вообще стала писать о культуре и не могу припомнить более скучного и бессмысленного времени своей жизни, потом — учиться на сценариста, потом наконец попала к Разбежкиной, умудрилась тупить еще примерно до весны и вот наконец как будто вернулась к тому, чего всегда хотела на самом деле.

Хотела дописать — "снимать войну". Но я не знаю. Сложно говорить о чем-то, чего на самом деле никогда не видел. Правда в том, что я испытываю удивительные совершенно чувства, когда снимаю нынешние митинги в Москве — их сложно даже перечислить разом, потому что, кажется, там весь спектр от восторга до ярости я прохожу примерно секунд за пять и мне хочется бросить все, чем я занимаюсь и просто присутствовать здесь и сейчас.

Но я понимаю, что это первый слой, с которым нужно тоже научиться работать — слой энергичного репортажа, из которого не вырастает ничего более глубокого. И чтобы по-настоящему снять может когда-нибудь даже войну, мне лично надо сначала просто научиться, ну, сидеть на жопе ровно и документировать жизнь, самую, казалось бы, скучную, неактивную, с готовкой, стиркой и не самыми удивительными размышлениями о всем вокруг. И примерно этим я, видимо, занимаюсь в цирке — учусь.

Я как-то искренне наконец начинаю думать, что это просто ступень к чему-то более осознанному, что, наверное, хорошо. Если бы я четко знала сейчас, что хочу снимать и испортила бы это все своими ошибками отсутствия опыта, было бы наверно, гораздо обиднее. А так — раздражение, усталость, сломанная камера, выматывающие ожидание — я готова уже гораздо к большему, чем была до начала этих съемок.

Не бывает ничего, не подкрепленного человеком.

https://www.youtube.com/watch?v=IP6hHPpAiPg&feature=youtu.be&fbclid=IwAR043SfzLT7mnomzzSBLAB6x78kc5L6h2OM8xfKL8O3f8F5zh-E7iXkUSLo

Утром сидела на диване, уставившись в одну точку, и думала, что лучше — поехать в цирк совершенно больной или использовать это время, чтобы еще подумать. Опять к вопросу о том, что все как-то неслучайно происходит — то камера, то болезнь, в общем, жизнь не дает мне вернуться и снимать все подряд как пулеметчик, как будто эту функцию я уже выполнила. При этом мне жутко стыдно, как будто даже с кашлем и соплями я должна бы выехать в поле, и я ужасно страдаю, логически понимая, что это довольно тупо.

Уже несколько раз думала, что было бы как минимум просто красиво устроить всем цирковым кинопоказ под куполом. Найти проектор, натянуть простыню и посмотреть, конечно, Феллини — "Клоунов" или "Дорогу". Такая банальная вроде картинка, но уже так долго и сильно я хочу ее реализовать, что, наверно, стоило бы просто это сделать. У Разбежкиной свои фантазии — устроить им фотосессию в стиле старых цирков-шапито, красивых и по-настоящему нарядных, сделать новые афиши, дать им почувствовать себя ненадолго именно тем цирком, который действительно был чудом.

Вчера говорили с МА о том, как странно и обидно, что шапито стало таким скучным. Как будто уже даже не пытается прикрыть свое уродство веселыми огоньками или красивыми афишами. Все превратилось в банальный бизнес, в глупые ссоры из-за денег, в такое выросшее у многих из детской мечты быть цирковым довольно тяжелое выживание в очень странных для современного человека условиях. Вот я тоже в раннем детстве мечтала быть фокусником, именно цирковым, разрезающим там женщин пополам и так далее, но у меня эта мечта быстро скончалась из-за того, что я не могла придумать свой собственный фокус и поняла, что придумывание вообще не мое. После чего решила стать писателем (что, конечно, вообще нелогично).

Испытываю чувство, как будто начинаю плести вокруг снятой жизни свою любимую паутину формы — я уже все вижу: тут они смотрят кино под куполом, а тут под ним же семейная ссора, а потом — слезы, споры, туман, запертые животные, разные цирки, а в конце — красивые афиши или путешествие клоуна за сыном или... и становится тошно, потому что от этого я пыталась убежать после "Сцен". С другой стороны, быть настолько категоричной тоже странно — документальное кино ведь, на самом деле, большая иллюзия — и это, пожалуй, одна из главных мыслей, которые стали для меня открытием в школе. Наверно, глупо совсем отказываться от того, что неплохо получается (то есть от формы) — лучше научиться разумно ее применять.

Не помню, когда чувствовала себя хуже, чем сегодня. Валера уехал за сыном в Крым без меня, несмотря на то, что я постоянно звонила и упрашивала не забыть меня предупредить, ровно тогда, когда я чинила камеру. Судя по всему, уехал вместе с клоунессой, что еще обиднее. Я хотела вернуться в Москву сразу же, нет сил даже смотреть на шапито, обидно и больно, кажется, что это конец, что у меня теперь точно не получится фильм, но автобусы сегодня больше не ходят, и я застряла. Уеду завтра с ними же выбирать игрушки для цирка, которые закупают там же, где я живу — на Севастопольской, и останусь, пока не соображу, что мне делать дальше.

Ни видеть, ни слышать никого из них больше не хочется, как будто все предали меня, хотя, конечно, больше всех виновата только я сама.

Вернувшись в Москву, полезла снимать очередной митинг и впервые лично познакомилась с руками омоновцев, попытавшихся увезти меня в отделение — многим не повезло, мне как всегда да, и пресс-карта почему-то заставила их меня отпустить. Несколько раз получила по объективу, стояла и думала, что уже невозможно снимать — одно и то же, людей винтят, винтят и винтят, жестоко и однообразно, это снимут и без меня. С трудом смонтировала что-то для репаблика, не понимая, это я не знаю с какой стороны это все еще показать или я в принципе просто устала.

На следующий день, оставшись в Москве, хотела пойти посмотреть пилот "Эпидемии" Костомарова, второй сезон которой мне предложили писать. И умудрилась забыть об этом. Казалось бы, куда круче, сериал для Костомарова, продюсеры — Никишов и Федорович, вообще-то стоило бы визжать от счастья и потратить все усилия, но я забыла про показ, и это, конечно, лишний раз означает, что нельзя пытаться быть везде сразу. Вообще главное научиться справляться со страхом, что больше никуда никогда не позовут, запомнят и обидятся. Скорее всего, позовут, если не окажется со временем, что ты какое-то говно, вот на этом стоило бы по-настоящему сосредоточиться.

Вяло анализирую свою жизнь между двухдневным валянием на диване, которое я позволяю себе перед тем как уехать в цирк уже без возвращений до конца августа. Обычно перед днем рождения у меня начинается тяжелый приступ нытья по поводу того, что август — никого нет, никто ко мне не придет, никто меня не поздравит, а раньше еще меня ужасно обижало, что люди ничего мне не дарят, ведь если лично не видел человека на др, то можно и не дарить ничего. И я с этим эгоистичным совершенно детским чувством проживала 15 августа год за годом, день этот стабильно кончался для меня слезами обиды. В этот раз приближение дня рождения наконец-то (к 24 то годам) никак на мне не отражается. Я понимаю, что буду где-то — скорее всего, в Осташкове у озера Селигер, неблизко к Москве, что все мои друзья тоже будут где-то, но я в принципе буду более чем счастлива, если все они окажутся там, где с ними случится кино, и для меня не будет подарка лучше, чем чтобы оно случилось и со мной.

Еще я подумала, что, пожалуй, подарю себе нормальную куртку, потому что, судя по прогнозу гисметео на месяц, ни в Москве, ни в области лета уже не предвидится, а я, по-честному, умудряюсь хуже снимать, если думаю, что совсем уж херово выгляжу, поэтому предпочитаю мерзнуть вместо того, чтобы надеть что-то, что мне не нравится.

Где-то в ОВД-инфо лежит фотография того, как меня тащат омоновцы, но я боюсь, что я ее уже никогда не увижу — да и ладно, пальто было отстойное и волосы в хвостике, в общем, в следующий раз лучше подготовлюсь.

Для меня удивительно, но отдых правда сработал — я даже ехала в автобусе с пониманием, что у меня снова есть силы. Утром позвонил Валера, днем — Даня, сомнений, что сейчас мне надо быть в цирке у меня не осталось.

Отметила про себя, что нужно учиться отличать все-таки знаки, которые дает жизнь. Например, я чувствовала, что мне надо быть в Москве, и у меня поломалась камера, из-за чего я смогла в итоге снять шествие 27 июля. Потом я понимала снова, что зачем-то мне надо быть здесь, ремонт затянулся, я психанула и совершенно зря скаталась в цирк и обратно — снимать не выходило. В итоге это привело меня на митинг 3 августа. Сегодня я знала, что пора возвращаться, и все встретило меня совершенно иначе, чем в последний раз. Я записала часовую исповедь новой клоунессы, в конце которой она расплакалась и сказала, что не знает, что ей делать. Я так и думала — настоящему тут не место, его здесь быстро уничтожают или подминают под себя.

Насчет митинга 10 августа никаких ощущений, что я должна вернуться у меня нет, и я пробую научиться себе доверять. Даже если случится революция, я буду тут, так сложилось и так нужно сейчас. Я чувствую, что нужно остаться до конца августа (минимум) и доплыть до финала, каким бы он ни был.

Здесь охуенно звездное небо, и Верея, в первый раз показавшаяся мне отвратительной, вроде бы не такое отстойное место.
Как всегда, все зависит от оптики. Вроде бы мне удалось свою поменять — надеюсь и сохранить тоже получится.

Странное чувство, конечно, но полцирка свалило опять в Москву за игрушками, а игрушки они закупают аккурат в десяти минутах от моего дома, так что мне стоило усилий на вопрос поеду ли я, ответить нееет, спасибо, я себя знаю, я потом опять не вернусь.

Остались клоуны, дрессировщики и Миша. От скуки снимала, как рысь ест мясо, она обиделась и ушла в угол — оказывается, рыси не выносят, когда на них смотрят во время еды. Назвала это про себя зона рыси — когда герой не подпускает тебя снимать, как он жрет, тут бывает такое.

Директор сегодня из Москвы не вернется, а это означает, что вечером Даня наконец устраивает нелегальную мегатусу под куполом, на которую зовет как наших, так и местных. Даня с утра при этом наполовину ослеп, потому что вчера слишком много занимался сваркой забора — бегала покупать ему какие-то капли, надеемся, что прозреет, а то у него уже нога, спина, теперь еще и не видит, не знаю, что будет к концу сезона.

Пытаюсь сделать из своего дня рождения финал, что конечно смешно, но это реально способ собрать весь цирк за одним столом, чего тут никогда не бывает. Как это будет — не знаю, если будет крутиться вокруг меня, но попытка не пытка.

Вчера был др Максима, сегодня — Рикке (по-моему впервые за несколько лет мы в этот день не рядом). По всем, конечно, очень скучается, но так уж видимо устроена моя новая жизнь.

Для меня до сих пор это странно, каждый раз, когда я об этом задумываюсь — что я просто однажды постучалась в окошко кассы цирка «Джой» и сказала «давайте я сниму про вас фильм», и вот уже полтора месяца живу с ними, и они принимают меня как семья — мы и ссоримся, и миримся, и делимся всем, что у нас есть, и поддерживаем друг друга. На днях Даня спросил меня, как я могу помочь тебе с фильмом? Хочешь я организую что-то? И я, конечно, сказала нет, это не совсем так работает, но сама попытка была для меня ужасно ценной.

Сегодня у нас должна была случиться нелегальная тусовка под куполом, но директор незапланированно вернулся раньше. Не растерявшись мы устроили ее все равно, понадеявшись на авось, но в итоге, конечно, огребли всем собравшимся составом. И тем не менее многое случилось — сегодня я снимала Яну, новую клоунессу, которая почему-то очень много для меня значит. Нас было совсем мало, и в итоге ей приходилось танцевать почти одной, а иногда и совсем одной, и она танцевала. Я люблю ее за то, что она не сдается — она хочет быть хорошим клоуном, просто быть хорошим клоуном, но это на самом деле совсем не просто. Я тоже просто хочу быть хорошим режиссером, просто хочу быть хорошим драматургом, хорошей девушкой, хорошим другом, но все это нихера не просто.

До Яны меня мучило в этом цирке то, что я ни в кого здесь не верю — немного, может быть, в Даню, но сложно верить в человека, лишенного цели. Больше всего на свете он любит тусить, а это как раз совершенно не интересует меня, поэтому герой из него никак не получался, как бы я ни пыталась. Яна совсем другое. Я вижу в ней те же мучения, которые есть у меня самой и единственное искушение, с которым я борюсь — это опустить камеру и просто разговаривать с ней о том, как это — идти к тому, чтобы стать кем-то. Иногда я так и поступаю, потому что сейчас, мне кажется, у меня происходит не только кино. Я опять пытаюсь разобраться с собой. Мне хочется перестать думать, что все вокруг лучше меня, хочется научиться спокойно (насколько это вообще возможно) идти своим путем.

Яна говорит, что все это не просто так и мы здесь не просто так, и в нашем случае я почему-то не вижу в этом банальной мистики. Это правда, что все не просто так: если ты упорно лезешь на скалу, падаешь и поднимаешься снова, ты все равно наверно когда-нибудь окажешься наверху. Или упадешь. Все это неважно — мне важно сейчас про то, как карабкаться и при этом не впадать постоянно в отчаяние. Наверное как-то так.

Утро началось с того, что фура, в которой мы спим, раскачивалась от ветра — я вынеслась наружу, думая, что сегодня наконец именно тот день, когда снесет купол, но вместо этого снесло вольер для рысей, одна из них сбежала и весь день бродит где-то в славном городе Верея, где завтра ожидается, разумеется, день города с активными мероприятиями с утра до вечера. Цирк, конечно, никому не сообщает — ни ментам, ни МЧС, все просто ходят и прочесывают местные овраги. У дрессировщиков остается надежда на то, что рысь, проголодавшись, вернется сама, потому что не умеет охотиться и жутко боится людей, но если не вернется... на этот случай плана у них пока нет.

День из-за этого пролетел феерически быстро. По идее завтра выступление, и оно будет даже если рысь не найдут. Оказывается в прошлом году в это же время и в этом же городе у них уже сбегала игуана. Ее так и не нашли. Видимо, если Джой продолжит приезжать сюда каждый год, в конце концов администрация сможет замутить настоящий зоопарк.

6 утра, до трех сидели с Лешей в засаде и ждали рысь. Просыпаюсь от звука разбитого стекла — думаю ну мало ли, но все равно вылезла. Даня разбил зеркало и тарелку и стоит с костяшками в крови в своей комнате в фуре, пьяный, хотя я это даже не сразу поняла. Идет в манеж, по пути переворачивает стол из реквизита, берет сумку и уходит из цирка. Спросонья я сняла это ужасно (ни фокуса, ни света, нихера не понятно), это жутко обидно, но хотя бы я там была.

Напротив нас люди начинали готовиться ко дню города — Даня помог им раскатать батут, купил себе еще два пива, а потом долго приставал к цветочницам, пытаясь обменять пригласительные на цветы. Я все не могла понять кому мы их ищем, хотя это было несложно — мне.

Оказывается директор ему сказал что-то ужасно обидное (что — он говорить не хочет), Даня психанул и собрался уехать из цирка через два дня. Через пятнадцать минут сказал, что уедет через неделю. Через двадцать — куда они тут без меня?

Прибежала Марина, сказала тащить переноску к той женщине, у которой вчера покусали собаку — рысь вернулась туда. Пока мы несли переноску, рысь опять убежала. Идет жуткий дождь, в такую погоду кошка не выйдет сама.

Эти два дня мне кажется, что я наконец-то снимаю (к сожалению, очень плохо, но тем не менее) финал. Линии закрываются — у дрессировщиков должна была убежать рысь, Даня должен был психануть. Уже даже неважно найдут ли Алмаза и уедет ли Даня из цирка — важно, что все стало взрываться в один момент. Мне не хватает еще чего-то в трейлере Яны и Валеры, и в общем-то, наверное, это все, хотя я совершенно не спешу уезжать.

Короче, вопрос становится действительно острым, потому что завтра у цирка не просто переезд, а переезд очень дальний — на 230 км от нынешней точки. Рысь третьи сутки носится голодная где-то в Верее. Местные менты относятся к этому удивительно флегматично, то есть ничего не делают. Несчастные дрессировщики продолжают прочесывать лес, тоже голодные и неспавшие все это время, я уже даже не лазаю за ними, потому что кадры одни и те же, а толку никакого.
Директор шутит, что завтра у меня случится раздвоение личности, потому что все поедут в Осташков, а дрессировщики останутся искать рысь. Я, конечно, поеду с цирком, тут у меня нет сомнений, но дрессировщиков жалко, а еще немного тревожно за Верею, потому что какая бы неспособная охотиться рысь ни была, от голода, мне кажется, она вспомнит все свои инстинкты.

Тем временем, клоуны, админ и акробат всю ночь тусили в местном клубе санрайз. Ненавижу клубы, для меня это каждый раз ужасный стресс, потому что пьяные люди не очень понимают, че это я тут решила поснимать, а если начать им объяснять, или становятся еще агрессивнее или начинают учить тебя, что снимать, а что нет. Короче я вымоталась, но съездила видимо ради танцев Валеры и Яны и их ссоры по пути к клубу. Может быть, это пригодится, я уже не знаю.

Ходила по автобусной остановке, ела ватрушку и смотрела на автобусы в Москву. Прилетела очень жирная оса, и я поняла, что панический страх этих насекомых, видимо, навсегда оставил меня перед желанием поесть. Шапито очень смешное слово почему-то, если пытаться в него вдуматься — я живу в шапито, я езжу с шапито, меня пиздец как заебало это шапито, я даже не представляю, как меня будет крыть, если ничего в итоге не выйдет.

Мы едем далеко и дальше будем двигаться куда-то в сторону Питера, что, конечно, забавно — закончу где-нибудь в родном городе, все равно хотелось уже наконец до него доехать.

Удивительные существа люди — утром про сбежавшую рысь наконец прознала вся Верея, но просто сбежавшая рысь — это слишком скучно, поэтому на нее быстро повесили убийство человека в соседнем переулке, мамы с детьми стали кричать, что бояться выходить на улицу, мужчина опубликовал фото глубоких порезов, в общем, понеслась. Рысь, между тем, наконец поймали с помощью дротика со снотворным и отвезли обратно в цирк — приключение длиной в трое суток наконец закончилось, дрессировщики мгновенно вырубились, остальные потихоньку переезжают в Осташков.

Я поняла, что совершенно запуталась в том, как дрессировщики относятся к животным: сначала я думала, что все это ужасно — теснота, клетки, дрессура, затем увидела, что они реально целиком посвящают себя питомцам и решила, что все не так плохо, потом, когда рысь сбежала, я вдруг заново заметила, насколько же они ненавидят друг друга, а когда люди постоянно источают ненависть, сложно поверить, что животным с ними хорошо. При этом Леша реально со слезами на глазах тащил сегодня переноску с Алмазом, когда его наконец отловили. Короче, реальность ужасно неоднозначная, я никак не могу понять здесь свою позицию.

Однокурсники, тем временем, попадают на кинофестивали — я не попаду, я в принипе, уже много раз и всем сказала, что я с этим смирилась и предыдущий свой фильм считаю полным говном. Много раз я это сказала, конечно, чтобы самой в это поверить, но до конца не поверила — все равно расстраиваюсь, что у меня ничего не вышло, что может не выйти снова, раз уже один раз облажалась. Вообще это вызывает у меня ужасный страх — все вокруг будут идти вперед, делать новые фильмы, расти, получать призы и так далее, а я буду много рыпаться, и так ничего и не добьюсь. В этих страданиях я никогда не учитываю, что спустя литры слез, например, добилась попадания в шорт-лист Любимовки, но мне этого, конечно, мало. Достаточно не бывает, наверно, вообще никогда.

Тем не менее я умудряюсь сочетать это с искренней радостью за своих друзей. Всегда думала, что ебано, конечно, быть постоянно окруженной талантливыми людьми, но хочется верить, что я тоже не просто так среди них тусуюсь.

Весь день сижу на Селигере, потому что мы стоим прямо на побережье. Утром рыбачили, в пятницу собираются за грибами — ощущение, что я на отдыхе с родителями. Султан купался, вода жутко холодная, а озеро, оказывается, мелкое. Отсняла как поднимают купол, поела лапши, думаю, чем еще себя занять. Завтра день рождения — мне стало все-таки грустно, думаю, что будет как всегда одиноко, наверно, даже больше, чем это бывает обычно. Хочу купить большой шоколадный торт. До Москвы далеко да и смысла ехать туда не было бы — осталось 11 дней до двухнедельного простоя, в который я очевидно вернусь в Москву и буду, наверно, наконец работать над сценарием. Может быть, вернусь уже окончательно — пока непонятно. О закрытии цирка никто не говорит, это я только подозреваю, потому что часть артистов уезжает да и вообще все устали.

Красиво — и я думаю, что это удивительное для меня время, как бы там в итоге ни сложилось с фильмом. Честно говоря, не подозревала, что меня действительно хватит так надолго, особенно в почти полном отсутствии одиночества, которое мне необходимо как воздух. Тесная комната в фуре без душа и туалета, где я каждый вечер до двух ночи жду, чтобы акробат Максим закончил смотреть телевизор и пустил меня поспать, играя в angry birds, стала казаться мне ужасно уютной. Утром огромный ломоть хлеба с маслом и растворимый кофе — каждый день. Постоянная ужасная музыка из большущего бумбокса. Вечно бурчащий Миша да и вообще бесконечные ссоры. Удивительно, что у этого вообще может быть конец — но он должен быть, просто я пока не могу найти.