Натерла на ноге огромную мозоль, пока гуляла с Дурненковым в своих новых идентичных с ним кедах, и умирала потом весь следующий день. Не могла выбраться из Тольятти на поезде, на автобусе и снова на поезде, но все-таки в конце концов улетела на самолете. Все это было ужасно весело, и каждый новый таксист (а я сменила их за день штук пять) спрашивал — что, опоздали? И я начинала смеяться.

От Москвы странное и непривычное ощущение перевалочного пункта, где я могу поваляться, выстирать все свои вещи, бэкапнуть материал, обнять всех, кого я люблю и собраться дальше. Оставаться надолго как будто просто нельзя — ощущение, что важная натянутая нить (с реальностью? это пафосно) может порваться, и я не успею за нее ухватиться.

Говорила с Дурненковым о том, что потеряла способность писать для индустрии, писать вообще то, за что сценаристам платят деньги, и он меня легко понял. Сказал, что поэтому он совсем углубился в театр — там все равно все более живое, хотя и денег, конечно, не ахти.

Нельзя разрешать себе усталость — это важно, просто не разрешать. Нельзя разрешать себе замыкание, когда ты приехал что-то искать — я закрылась в первый день настолько, что не отвечала на прямо обращенные ко мне вопросы людей — разумеется со мной в ответ ничего и не случалось.

Русиново — это намного страшнее, там, мне кажется, у меня нет такой возможности побыть в себе и медленно вылезти наружу, как черепашка — там хорошо бы зацепиться сразу, и я пока не представляю как. Но поэтому и надо ехать — на берегу ничего невозможно спланировать кроме автобуса, на котором ты отъезжаешь — это я уже поняла.

Вообще главное — приезжать к выходу новой игры престолов и последнего героя — шучу, конечно. А отчасти нет — начать разговор с обсуждения последней серии можно, видимо, почти с любым на свете человеком.

Вообще главное — это быть проще.
Я зачем-то сказала Диме, продающему кукурузу у Волги, что я режиссер, а он мне ответил — а я вообще-то поэт, знаешь, как напьюсь, вообще начинаю говорить только стихами, жена считает, что это такая шиза, но шизофреники они же злые, а я вот совсем не злой. И то, что он мне сказал было гораздо интереснее, чем то, что я могла бы предложить ему о себе.

Ведьмина метла — это такой большой шар из иголок, который образуется вместо острого конца у ели, когда мутирует почка. Раньше про мутации не знали, поэтому думали, что на этом шаре ведьмы собираются на шабаш, вот и ведьмина метла. Одна такая находится где-то в Екатеринбурге прямо у кладбища, как будто реально для шабаша.

Мужчина с погонялом Одуванчик вчера поймал тритона у дороги и показал мне его — брюшко, говорит, как у крокодила. Я не знаю, но красивое.

В Балабаново нет почти ничего, ну то есть, есть Ленин и площадь с вечным огнем, который стерегут школьники. Завтра у них тут будет, конечно, какой-то концерт.

Весь день льет как из ведра, я попряталась во всех укромных местах по пути, а их тут немного, нашла свой хостел, подружилась с женщиной из Узбекистана, за что та дала мне два матраса вместо одного, потому что тут очень жесткие пружины у каркаса кровати. Узнала, что в Балабаново протекает река с названием Страдаловка — посмеялась. Забыла очки. Линз хватит на десять дней.

Решила останавливаться каждый день в новом городе — завтра это может быть Обнинск, Боровск или Ермолино, я не знаю. Автобусы в Русиново отходят ровно от той площади, где будет концерт к 9 мая. Мне было сегодня интересно наблюдать за девочками — почему-то там только девочки — которые самоотверженно стоят по стойке смирно под ливнем у вечного огня, а потом переодеваются, их встречают мальчики, они идут куда-то. Их заставляют или они сами? Я так и не спросила.

Вообще мне нравится лажать в одиночестве, потому что иногда даже получается не лажать.

Я посмотрела на себя в зеркало — там веснушки, лицо обгорело и облезло, майка растянулась, поверх я повязала дождевик, все равно всю неделю обещают дожди. Мне понравилось.

Думаю о том, что надо взять в руку майского жука. Вчера отказалась, испугалась — у меня такого никогда не было, он же большой, большое такое красивое насекомое. А мне говорят ну что ты, он же только руку лапками щекочет. Хочу, чтобы щекотал.

С меня упал груз какой-то боли с истекшим сроком давности. Почувствовала себя Крымовым на наших занятиях — какие-то слезы из ниоткуда, совершенно счастливые. Я думаю, будет, наверно, и больно и сложно, но все по-другому. Очень сильно по-другому, вот с этим облезлым носом, не знаю как сказать.

Лишнего говорить не хочется — хочется лазать через заборы, чем и займусь.

Эйфория прошла. Я приехала обратно. Дети делятся на два типа: снимай только меня меня даша даша ты где и не снимай меня. Телки разбегаются врассыпную как только я к ним приближаюсь, пацаны — лучше, но пока у меня их четверо, и они все время разговаривают со мной. Не знаю, пройдет ли это, если я буду там постоянно. Если нет — какая-то лажа.

Был, правда, один очень смешной момент — пацан Гарик сорвал с клумбы цветок, чтобы подарить мамке и огреб от лавочки местных бабушек, это было смешно.

Двое родителей не против, чтобы я снимала их детей. Остальных я еще не видела. Катя, одна из моих надежд, вообще пока не в городе, а у бабушки.

Долго не включалась плита в хостеле, справилась только с помощью какого-то мужика. Чистых тарелок нет, грязных, впрочем, тоже. Нет ни масла, ни соли, странно, что я не заметила этого в первый раз, ничего не купила — пожарила на сухой сковородке яйца с сосисками и хлеб. В принципе, ничего и не хочется. Опять гроза, ощущение, что ничего не получится. Встретила одного из чувашских братьев, но была, видимо, такая, что контакт как-то не пошел.

Не знаю. Надо взять себя в руки как всегда. Мне нравилось глазеть по сторонам, а теперь надо посмотреть как-то глубже и как-то очень правильно себя вести, а я не знаю как. Они все спрашивают меня — а зачем ты снимаешь зачем зачем. Я не знаю.

Приехала в 11, во дворе один Валера, и тот идет домой. Пасмурно, села на скамейку, думаю бля. Валера решил домой не идти — мы пошли звонить в домофон Ярику и второму Валере. Они нас пустили в падик, потому что пока мамки нет, им гулять нельзя. Не выдержали и потом пустили нас и в квартиру, где постоянно орали друг на друга, кто должен отвечать за палево. Ярик сказал, что Валера в меня влюблен, Валера покраснел и сказал, что Ярик дебил.

Мамка приехала, но почему-то пацанов не выпустила, и мы с первым Валерой забрались в "домик" — это тупо домик на детской площадке, но он же, судя по всему, место сбора для всех. Они постоянно говорят погнали до домика, го в домик, потом мы приходим в домик и сидим, а потом го вокруг дома, а го еще раз ну и тд. В этот раз в домике были телки, которые не стали протестовать, чтобы я снимала (о боже) и даже накарябали на стенах, что кто-то + кто-то = любовь.

Долго гуляла с Валерой и его другом с дач Мишей. Купались, Валера нашел какой-то сундук, но оказалось, не сундук.

Долго думала, как доебаться до пацанов постарше, которые мне интересны. Ушла покурить за дом, чтобы подумать, и тут вся эта толпа вышла на меня сама со словами, а ты пива можешь купить? Я этого ожидала, взяла у них бабки, пошла купила. Они тусили с видом мы ниче тебе не должны, пошли "на плиты" — это какие-то реально плиты, видимо, от стройки, на которые можно забираться, короче, там они бухают. Там состоялся мой гениальный диалог с пацаном по имени Герман. Он был примерно такой:
— Ты че бля снимаешь?
— А тебе че бля?
— А че бля?
— Ну вот именно а че бля?
— Че?
— Че?
— Хуй в очо!
Но остальные снимать разрешили. Напиздела всем, что я режиссер, теперь весь двор считает, что про них будет кино в кинотеатре и друг другу это пересказывает. Надеюсь, это им тоже скоро надоест.

Ужасно устала.

Чувашские братья слушают на кухне Иванушек и шикают всем входящим, чтобы были потише. Выпила с ними чай, покурила, сказала я все, пока, потому что хочу отсмотреть материал. Проследили мою комнату, обещали зайти. Тоже хотят в кино.

Катя говорит — перелезай. А я на поле и не могу найти шину, чтобы перепрыгнуть обратно. Я отвечаю, что не умею, не подтянусь. Она говорит — давай, я камеру подержу. И смотрят все пацаны, я знаю, они все время смотрят. Я отдаю ей камеру, подтягиваюсь и перелезаю. Не так уж и сложно.

Утром решаю сесть перед домиком и просто сидеть. Приходят девочки. Сначала корчатся, через полчаса забывают, снова вспоминают про меня и забывают опять. Вся задница в тополином пухе, но мне тут вообще не до красоты, тем более, я уже поняла — мелкие все просто сами липнут ко мне, пятнадцатилетние стараются подкатить, 11-12 — самые сложные, с ними надо просто говорить только на их языке, а их язык это в основном мат и понты. Они толком не понимают, как ко мне относиться — я вроде взрослая, но покупаю им сижки, вроде такая же как они, но так не тусуюсь. И видимо из-за этого им реально постепенно становится все равно.

Родители делятся на два типа — одни неожиданно доброжелательны. Когда я красочно расписываю, что я буду делать кино про дворовое детство, они начинают ностальгировать и на все соглашаются. Другие — шепчутся у меня за спиной со злобой. Я всех их слышу, двор, на самом деле, ужасно тесный. Но пока что мне не до них.

Герман тушил мне загоревшиеся от бычка волосы, я думала, это кинул он прямо в меня и отошла потом с ним поговорить — типа не по-пацански, я тебе сижки купила, а ты их в меня. Оказалось, это Антоха кинул в него, а попал в меня. Помирились.

Какой-то странный собачий кайф сняла, без удушения — просто быстро-быстро дышишь, потом тебя поднимают и бросают на землю. Бросали, конечно, Германа. Было ощущение, что пиздит. Умудрился упасть и даже ответить на телефонный звонок, хватался за сердце.

Большую часть дня тусила на футбольном поле. Иногда кажется, что оттуда можно вообще не уходить, там сосредоточена вся жизнь двора. С двух сторон играют разные компании, у стенки курят, играют в карты, едят кукурузные хлопья, дерутся. Ваня хочет быть баскетболистом, поедет в Москву в ЦСКА. Во дворе Русиново нет колец.

К четвертому дню раззнакомилась со всеми в хостеле, даже жалко уезжать. Оставила свой номер Сане из Чувашии на всякий — такая у них крутая в Шумерли компания, хочется сгонять. Весь вечер я отсматривала материал, а они рядом играли в буру и смотрели у меня самое интересное. Оценили драку.

Каждое утро мне заново страшно ехать, я чувствую усталость именно утром, хочется еще полежать, хочется кофе, в комфортный душ с полотенцем и тд. Когда приезжаю, первые минут 15 туплю и хожу вокруг дома, потом выбираю какую-то первую точку, потом уже не рефлексирую. Сегодня первый раз успела в середине дня съесть булочку. Зато курить успеваю много — это с пацанами легко.

Думаю, что чтобы совсем влиться, мне надо реально стать частью двора. Я уже, в принципе, почти своя, но если бы я жила там — было бы намного лучше.

В Русиново сдаются квартиры. Думаю, что тупо въехать туда на месяц — это хороший вариант.

Вообще-то оказалось, что больше всего на свете мне нравится снимать (в том числе фотографировать), а не писать. И это довольно большое открытие для меня. Писатель руководствуется все-таки прежде всего именно словом — как Данилов в своей книге "Сидеть и смотреть". Если бы он все это просто заснял, было бы совсем не то, потому что самое интересное в книге — это именно то, как он эти свои наблюдения излагает.

Мне не приходит это в голову. Я руководствуюсь светом и рамкой кадра, которую последнее время вижу намного чаще, чем раньше. И я не думаю, что я могла бы лучше описать сидящую у окна в храме женщину, чем я могу ее заснять.
При этом я не снимаю, мне кажется, чувственно, как это делают другие. Я снимаю очень прямо — так же прямо, как я пишу. По-моему, я даже здесь это уже упоминала, так запало мне в душу, что когда-то кто-то сказал мне, что мой стиль похож на Довлатова, и я ужасно радовалась.

На майских я все время думала, что надо бы записывать то, что происходит, все эти разговоры, все эти знакомства — но не стала. Потому что это показалось мне автоматическим. Я присвоила себе профессию драматурга, еще не обретя на нее права, и я, по-честному, не чувствую сейчас, что я могу написать пьесу. Я не хочу, а ради чего тогда — ради имени в конкурсах? Это приятно, но сейчас мне этого уже мало.

И вот что: сейчас я думаю, что я не драматург, тем более, не писатель и даже не сценарист — я просто внимательный наблюдатель, успевающий достать камеру, а еще я очень люблю ходить, и это, может быть, сделает меня в конечном итоге все-таки режиссером.

На человека, которому вчера было на вечере памяти Греминой больнее всех, было физически больно смотреть — и я старалась не смотреть, но все равно возвращалась взглядом. А потом другой человек просто взял и засунул ему камеру прямо в лицо — и ему пришлось отвернуться так резко, как я никогда от него бы не ожидала. Мне показалось, что даже меня этим ударили по лицу, и я поняла, что увидела, наверно, самое неправильное, недопустимое поведение документалиста, по крайней мере в моем понимании этой профессии.

Стулья вынесли на сцену. Сидели и пели. Говорили, открыли вино. Вина оказалось, удивительно, слишком много.
Резала помидоры, думала, что все как год назад и совсем по-другому. Но все еще не менее тяжело.

Постелили на сцене все вместе черный пол. А потом все как-то очень незаметно и быстро исчезли.

Вот сложно — сейчас меня обвиняют в предвзятости, потому что я отношусь к Театру.doc, и я знаю, что, конечно, в этом есть доля правды — я закипаю мгновенно, если человек говорит про нас что-то плохое, но есть все-таки разница. Я готова выслушивать мнение того, кто с Театром.doc знаком и не любит его, а когда человек, будь он хоть четырежды гениален в своей области, говорит сначала "я туда никогда не ходил", а потом — "это не искусство", то я почему-то ощущаю за собой полное право просто перестать его слушать.

Диалог — он работает в обе стороны. Я не умею играть в метафоры, думать образами, у меня нет поэтического языка, и я восхищена теми, кто им обладает. У других бывают проблемы с простотой, а еще — с тем, чтобы честно смотреть на то, что перед тобой труп, например, лежит, а не снимать летающую над ним бабочку. В общем, я боюсь, что мне тяжело учиться у того, кто заранее считает, что мой путь и моя условная вера — это ничто. Так диалог не начинается, не продолжается, он на этом заканчивается. "Зачем вы мне это рассказали?" Потому что ты не знаешь, не представляешь, а еще, по-моему, боишься даже приблизиться — вот с чем работает Театр.doc, он приближается за тебя.

А еще чем громче человек кричит, чем больше он на тебя нападает и меньше при этом говорит по сути, тем больше я вижу за этим криком что-то другое. Это просто вынужденное столкновение с искусством, которое недоступно конкретно тебе. Такое есть у каждого — никто не умеет все делать одинаково хорошо. Но это не повод говорить, что всего остального не существует.

Пока что мне кажется, что на ходу — это самое сложное, что со мной случалось. Весь день я просто пыталась вычленить самое интересное из пяти часов разговора — это уже само по себе выматывающе. Потом поняла, что в разговоре отсутствует какая-либо структура, которая обычно есть в на ходу — с темы театра мы перескакиваем на любовь, с любви на политику, с политики на собак. Потом я поняла, что я не такой уж хороший слушатель, как мне кажется. Я не развиваю тему, иногда лезу невовремя, не говоря уже о том, как неаккуратно снимаю. Из пяти часов получилось полтора, и я поняла, что мой монтаж слишком рваный, такой же, видимо, как сам разговор. И как мне из этого сделать 25 минут или даже две части по 25 минут, чтобы в них было хоть что-то скрепляющее их изнутри?

Я ничего не понимаю в драматургии в таком ее виде, судя по всему.

Забыла про то, что должна была встретиться по поводу своего сценария — уже который раз, становится неловко.

Думаю о том, как здорово, что во время любых путешествий у меня пропадает чувство лени — такое вот, что не хочется выходить из дома. Место, где спишь — не дом, поэтому, видимо, ты к нему не привязан, и идти куда-то гораздо легче. Поэтому, наверно, интересно, когда дома нет вообще. Не знаю, может быть, это глупость.

Когда мы с Рикке впервые подписали договор на полный метр, мы его в итоге провалили — может быть, она думает по-другому, но я, по крайней мере со своей частью, пришла к выводу, что была не готова. Не получалось ничего, думалось тяжело, писалось еще тяжелее. Через какое-то время мы перестали общаться с продюсером, а через год подписали расторжение договора.

И почти сразу на нас свалился новый — правда, совершенно в другом жанре. А за это время случилось ну очень много — я мигрировала в сторону документального кино, Рикке долгое время проработала в одной из крутейших компаний страны, мы писали вместе и по отдельности сериалы, мультфильмы, веб-сериалы, какую-то ересь и что-то очень хорошее. В общем, прошло много времени. Но мы обе боялись, что ситуация с полным метром повторится, потому что полный метр — это, как ни крути, страшно, особенно, видимо, в первый раз. Что-то очень большое, как море, ты начинаешь по нему плыть и, если совсем не знаешь пути к другому берегу, то рискуешь и не добраться.

И вдруг оказалось, что это весело. Как играть во что-то, как складывать кубики в детстве — я вспоминаю историю, Рикке вспоминает историю, мы вплетаем их в сюжет, формируем костяк, и вот спустя три часа тяп-ляп мы намечаем маршрут по этому глубокому морю. И уже не так страшно плыть.

Мы выходили курить трижды — первый раз мужчина подошел к Рикке, когда она, проводя рукой по груди, изображала сок от бургера и сказал, что "обсуждая такое, курить неприлично" (что бы это ни было). Во второй раз этот мужчина исчез. А в третий к нам подошел другой с гитарой и сказал, что споет нам песню — почему-то "Владимирский централ". Рядом скакал щенок, привязанный поводком к его другу — двухмесячный найденыш, решивший в конце концов, что нет ничего удобнее, чем лежать на моем рюкзаке. А я думала, как же я все-таки не люблю Арбат — неестественно яркий, набитый туристами и туристической мишурой. И я дослушала песню и куда-то свернула, а потом свернула еще и еще — и на секунду мне показалось, что я все успею.

Наверно, есть в этом какая-то извращенная логика, желание хорошего, потребность защитить — в том, с какой агрессией на меня вчера напала на детской площадке женщина, ребенка которой я даже не снимаю. Но я вот думаю, какая это проблема, что ребенок, особенно уже достигший возраста ну 12-15 лет, продолжает в глазах родителей считаться их собственностью. Они нападают так, как будто я пришла ограбить их квартиру, хотя я не трогаю, не вмешиваюсь, даже наоборот — на их месте я бы задумалась о пользе постоянного нахождения рядом взрослого человека — вчера вот я помогала пьяному Кирюхе спуститься с заброшки, потому что сам он уже не мог. Какое зло я могу им принести? Или это просто страх журналистики как таковой в нашей стране как чего-то извращающего реальность, обязательно представляющего ее в самом невыгодном свете?
Но не все ведь так, другие наоборот — ух ты, как здорово, снимай ради бога. От чего это зависит, как мне понять, у кого из них как сложилась жизнь и какие слова подобрать, чтобы не быть в их глазах кем-то, от кого надо прятать ребенка?

Случайно оделась вчера как дура — в белую блузку, в которой по итогу, конечно, влезала по стене в какую-то заброшку. И конечно, не могла влезть, слишком высокая была стена — стояла еще и думала, что я всех их пропущу вперед, а потом уже буду карабкаться тут как каракатица, потому что при всех ну совсем пиздец. Но в итоге один другому кричит, чтобы дали мне руку, и все, раз, и я наверху. И так опять это страшно для меня — боже мой, СТЕНА. Видимо, это был второй уровень после забора, посмотрим, что дальше.

Покупаю в дорогу пикник в пятерочке, у магазина выстроились мои чуваки. Одна спрашивает — когда вернешься? Говорю, что как только разберусь с квартирой, но в любом случае совсем скоро, другой обрывает ее, говорит, она все равно с нами будет гулять, с пацанами. Я смеюсь, но вообще то он прав — с пацанами веселее всего.

У Ирины цветастый комбинезон, она ждет меня у дома 22, и мы поднимаемся на третий этаж — все по плану, но тут бац, квартира не открывается, как ни пытается Ирина пинать ее ногами и бить руками — не поддается. Проходит минут 15, Ирина предлагает молиться, я честно отвечаю, что не умею, но тут — о чудо — дверь почему-то наконец-то сдается.

Норм? — спрашивает Ирина, — пойдет, — отвечаю я, и мы садимся заполнять договор. — Тут как раз у Русиново есть отец Власий, — по ходу комментирует Ира. — Если есть проблемы в личной жизни, сходите. — и внимательно смотрит на меня. — Обязательно, — отвечаю на всякий случай ну а правда мало ли что.

Приходит смс от хозяйки по поводу проблемы с замком: «ничего страшного, там надо подпереть ногой, надавить слева и еще справа, и все открывается». — Ну то есть просто на него не закрывайте, — переводит Ира.

Короче, слово за слово, на прощание говорит мне, что тут за углом река Страдаловка, только она очень глубокая не утони и вручает ключи.

Слева действительно Страдаловка, справа — красное и белое, позади — магнит. На ключах синий брелок, покрытый стразами, ко мне на скамейку присаживается уже подвыпивший мужик. Лето, жара, Балабаново — нужно просто че-то там подпереть, куда-то там надавить, ну в общем, просто не закрывать, и все будет в порядке.

— У меня мама в Русиново живет, ей 90 лет и очень скучно, заходи к ней попить чай, полежать, отдохнуть, поговорить. Я ей сказала, что приедет Даша-режиссер, она уже ждет. А квартира у нас счастливая, все себе то любовь находят, то работу, только Интернета нет, Даша, ты уж извини, давно никто не жил, не платили, а сейчас я уже и не знаю как. Сын у меня в ФСБ работает, он за квитанциями за квартиру заедет, может, чего поможет, но это нескоро будет.

Я хожу и ломаюсь — психологически и физически, ищу отговорку — может, остаться еще на лекцию Разбежкиной, а вот пишет Лиза, что как же так, ты пропустишь целый месяц занятий? К чему такая спешка? Я прощаюсь с Сашей, с Пашей, с Никитой, с Леоникой, с Максимом, нет, я точно уезжаю, все, хватит, у меня есть письмо, если мне не разрешат снимать — это будет другой вопрос. Вообще-то у меня вчера и сегодня болит голова, и давит в висках от мысли, что я толком не знаю, что я буду делать, как это выстроить, как это снимать. Но я уезжаю, потому что ждать нечего, ждать только хуже. Хотела бы написать что-то вроде ну может я провалюсь второй раз, но не может, это не легко, я не еду просто так, я еду снимать, и я хочу, чтобы это получилось.

Какой бардак, не могу найти две свои майки, которые я хотела взять, не могу ни на чем сосредоточиться. Надо перестать паниковать, перестать паниковать, хотя бы немножко убавить громкость этих слов в голове. Маша учила нас — это мыши, мыши говорят разными голосами — голосами ваших учителей и родителей, друзей и врагов "у тебя не получится", "ты бездарная", "ты не умеешь", надо засунуть мышей в банку, выкрутить громкость на максимум, так, чтобы зашкалило, а потом резко ее обрубить и просто больше не слышать.

Утром мне на плечо спустился паук — нежно, прямо с потолка, на длинной такой ниточке. Я даже не закричала — а смысл. Сдвинула его вбок, он пополз куда-то ниже.

Вчера решила снимать Катю — сегодня она выбежала на меня сама, самая первая, а потом случилось странное. Она не поделила колу с мамой, стала ее бить и кричать, что ненавидит, а потом убежала в слезах. Мама поговорила с моей камерой, я попыталась поговорить с Катей и поняла, что она маленькая тиранша. Она бьет маму, сестру и брата, не бьет только четырехмесячного младенца, на всех орет и всех ненавидит. На меня наорала тоже. А потом решила мной управлять — это снимай, а это не снимай. Я сказала, что если так, то пока, и она весь день безуспешно пыталась меня вернуть. Я, может, конечно и вернусь, но позже.

Ушла с Германом, Герман как всегда просил пива и сигарет. Пили в кустах, Герман спрятался в какую-то трубу и махал оттуда ногами.
Пошли играть в карты на поле. После дурака — в мафию, успела побывать шлюхой, комиссаром и мирным жителем. Наконец нашла Ваню. Все ушли на речку, я осталась с ним и его другом Шамраем. От скуки говорят пошли через лес, там заброшки. Пошли.

Заброшки оказались одна краше другой. Первая — судя по всему какой-то завод, огромный, раздолбанный, с кучей разбросанных папок внутри, заполненных от руки. Нашли какую-то карту, долго ее изучали, пока нас не выгнали местные бомжи.
Вторая — кажется, недостроенный дом, просто бетонные блоки, которые мы облазали. Шамрай ужасно хотел побыть оператором, дала ему камеру несколько раз, он кстати быстро все понял.

Вернулись, опять играли в карты. Сел микрофон, подумала ептвою мать, но вообще это был хороший знак — я устала и много сняла, но опять всех подряд. Сегодня хотелось Ваню — завтра поеду с ним и Шамраем играть в баскетбол то ли в Обнинск, то ли в Ермолино, короче, позвонят. Ваня забил меня в телефон «ходячая камера».

Пришла к бабе Наде, матери хозяйки моей квартиры. Баба Надя заставила меня сьесть яичницу, паштет, хлеб с маслом и хлеб с хреном. Я объелась, хрен был ей-богу самый вкусный в моей жизни. А потом, кажется, дала мне урок работы с материалом.
Говорит — ломай жасмин, заберешь с собой. Я говорю как? Прямо ветку? Жалко же, такое красивое дерево. Она говорит чего жалеть, давай ломай. Висну на ветке, отрываю — слишком большая. В автобус, говорю, с ней не влезу. Баба Надя отвечает, ломай еще пополам. Я опять — ой жалко. Баба Надя не понимает че тут жалеть, для кого он вообще стоит жасмин этот? И сама ее мне отламывает. Отрезает еще три пиона. Крестит, конечно. Говорит если что тут ночуй, буду тебя внучкой звать.

В общем, я шла с этой веткой и думала, что и правда все дерево все равно не унесешь. Но можно унести ветку — такую, которая удобно лежит в руке и влезает в автобус.
Понять бы только какую именно.

Сижу на той трубе, в которую вчера залезал Герман, в кустах, курю, жарко, рядом женщина вывалила какое-то ведро с мусором в местный водоем. Катина мама резко стала против моих съемок, видимо, поняв, что в них много того, как ее бьет Катя. Я разговариваю с ней, она со мной — нет, такая странная ситуация. Ваня не позвонил, то ли забыл, то ли передумал. Водоем покрылся сплошь тиной, всего третий день, а я чувствую себя уставшей.
Легче всего пока снимать Ваню и вообще пацанов, сложнее всего — Катю. Интересно вроде всех, сложить из этого что-либо до сих пор не представляется мне возможным. Двор — оказывается, все-таки слишком большая форма, даже если выделить в нем хотя бы только пять человек.

Утром решила никуда не ехать, осталась думать и монтировать. Почему я уже два дня как прилепилась именно к Ване и Шамраю? Ответ, на самом деле, на поверхности, мне нравится, что из всех остальных их история выделяется своей простотой. Ваня мечтает быть баскетболистом, но в Русиново колец нет, в ближайшем городе Ермолино — одно, но такое, что Ваня достает до него головой, дальше — в Балабаново уже есть раздолбанное, но все-таки поле, на котором они играют в одиночестве, постоянно возмущаясь и кольцами и мечами — все херовое, дешевое и сломанное. Шамрай — хочет быть как Ваня, но говорит слишком жарко, я не могу играть. Я отвечаю, что если так хочешь, наверно, надо играть несмотря на жару, и он возвращается на поле. Ваня не отступает вообще. Его лучший мяч хранит его девушка, сам он сейчас собирается выйти на работу на завод своей мамы на все лето. Я не спросила зачем — вот если бы он копил на мяч/на отъезд, в общем, не просто так, было бы круто, но этого я пока не знаю.
Ваня — тот редкий тип в этом дворе, если вообще не единственный, кто умудряется быть один и при этом быть уважаем всеми. Цель остальных пацанов, в основном, бухать, играть в карты и хоть как-то убивать свою скуку. В этом смысле Герман среди них главный, но от этого не более интересный.
Может быть, Ваня — основная линия, но тогда мне хорошо бы пробраться с ним на этот самый завод, не думаю, что это будет легко, учитывая, что с его мамой я даже не знакома. Приятно греет душу в этом варианте, что уже в феврале Ване стукнет 16, и его мама в идеале для фильма о нем уже будет мне не нужна.
При этом вплести в линию Вани Германа и других пацанов — легко, потому что они пересекаются на поле и иногда на пьянках, именно Ваня умеет делать другим собачий кайф и т.д. Вплести туда мелких — Катю и Валеру — уже сложнее, но, наверно, тоже можно найти способ, если это действительно нужно.

Искала повод вернуться в Москву от усталости и отсутствия Интернета — вернулась, застряла, успела встретиться с продюсером, сходить на марш и почти полностью пересмотреть стратегию съемок, если это можно так назвать.

Отчаяние — позиция очень затягивающая, это я уже знаю, и поэтому обычно пытаюсь не позволять себе в него погружаться, но тут не вышло, и меня накрыло как-то совсем тотально — от неполучающегося фильма я мысленно дошла почти до своего рождения, и все на этом пути показалось мне убогим, глупым и недостаточным. Кажется до сих пор. Но понятно, что самое тупое в этом состоянии — сесть и сидеть, потому что пока сидишь, с каждой секундой себя становится все жальче и жальче, а это режиссуре, наверно, не очень способствует.

Очень быстро смонтировала что-то с марша, попала на хроники.репаблик, внезапно получила за это деньги, что было, мягко говоря, вовремя и совершенно неожиданно. Надо скоро платить за второй месяц квартиры в Балабаново, а я не понимаю с достаточной точностью, что я там делаю и сколько еще, но арендодателям это, конечно, не объяснишь.

Примерно 15 процентов моей головы, наверно, по-честному занято разработкой полного метра, что как бы одновременно и мешает мне думать о дипломе, и не дает нормально сдать поэпизодник. И тут очевидно, что надо слегка разбить задачи, хотя бы по дням — писать, потом снимать, снова писать и тд, потому что идея — днем то, ночью это, мне не удается. Но я продолжаю существовать в непонятном режиме.

С камерой на марше, конечно, было круто — в смысле отсутствует чувство страха, когда мимо тебя тащат людей, бьют их дубинками, засовывают в переполненные автозаки. С первого курса журфака была на множестве разных шествий, но всегда успешно избегала винтажа, что безусловно большая удача, хотя, конечно, интересно (что тут скажешь).

Через пару часов отправлюсь обратно в Балабаново и надеюсь не вылезать оттуда уже до питчинга, потому что потом не могу вылезти обратно из Москвы, к тому же я оставила там фен, зубную щетку и почти все свои носки, по которым уже ощутимо скучаю.

Я задаю себе вопрос «что со мной?» и автоматически продолжаю его фразой «вероятно, программный сбой», потому что такие стихи писал когда-то мой знакомый по МШНК Алекс Микеров. У него было про любовь, у меня — непонятно про что, но все равно подходит.

Разбежкина мне сказала, чтобы я просто писала — ей и в телеграм, не надеясь на ответ, потому что ответ неважен, но не в стол, потому что важно просто знание о том, что это читают. Я пишу — я ненавижу жалость, мне кажется, это яд, который убивает все: любовь, дружбу, твои способности, твои неспособности, просто тебя. Я не хочу, чтобы меня жалели, одновременно с этим я совершенно не знаю, чего хочу и что со мной происходит.

Приходила хозяйка квартиры, модема тут нет, я вызвала ростелеком, но они почему-то не перезванивают — видимо, Балабаново. Сказала мне, что у меня в ближайшие 2-3 года родится мальчик (после посещения отца Власия она сама видит людей как сканер), я выдавила самое искреннее подобие улыбки, а про себя подумала, что со вчерашнего дня я пью таблетки — хер там. Написала Ване из Русиново, устроился ли он на завод, а он ответил — мама запретила. Минус один путь. А завод был, между прочим, пельменный — какая досада.

Вчера я час кругами ходила возле дома мусульман и так и не зашла. Не знаю как. Знаю, для начала постучать, а потом как получится, но не постучала. Они красиво пели на чужом языке, я слушала у забора.

Катя уехала. Пацанов снимать я не стала. Я почувствовала, что погасла, вот так, просто от пары слов о том, что кино из этого не получится, и не могу взять себя в руки.

Лежала на кровати и плакала — с мокрыми волосами, думаю, надо уже сушить. Встала, прошла два шага, села поплакать на пол, нет, думаю, надо сушить, встала, взяла фен, плачу, сушу волосы, смешно и плачу.

Под окном разбили шатровый цирк на неделю, видела такое раньше только в кино, пришла, говорю, давайте я про вас кино сниму, они говорят хочешь, снимай, в субботу приходи и снимай. Суббота завтра, сегодня — что, зайти к мусульманам? Просто прийти к пацанам? Перестать себя жалеть. Цирк — это вариант вообще, или мне просто хочется сбежать?

Досушила, умылась, я вчера шла и думала, блять, может я гусеница, которая становится бабочкой? Очень же так то неприятный процесс, мы даже видео смотрели. Но удобно бабочке, конечно, знать, что она ею точно станет, а я то куда? Потом подумала боже какую хуйню я думаю.

В общем, действительно, вероятно, программный сбой.

Надо сказать, что я очень сильно полюбила то, что я делала, поэтому наверно мне так прилетело в ответ, когда я поняла, что не складывается. Это вообще то, что я постоянно пытаюсь в себе заблокировать — чувство, которое затмевает все остальное. Я поставила сильный ограничитель в себе на это в плане окружающих людей, потому что в этом опыт у меня уже был, но не ожидала такого со съемками, а оно случилось. Сейчас мне надо уйти, и мне тяжело. Шамрай вчера приперся лазать по заброшке в тапках, Ваня ржал над ним всю дорогу. Дала им чирик на колу, не сказала, что наверно, на этой неделе меня может больше не быть в Русиново. Вчера они нашли меня сами — звонили, искали. Я не снимала. Мне было просто клево, поставила пять синяков на коленках, покурила какие-то сладкие сижки, играла в прятки. Вернуться я хотела бы именно за этими двумя. Не знаю, что с ними будет. Через два года Ваня будет поступать в Москву — может быть, это. Просто бросить их для меня уже вряд ли возможно.