Большим пальцем она погладила костяшки Тэйл — движение, которое никто не мог увидеть.

— Ты бы разбила прожектор, а не умерла, — тихо сказала она. — Он тяжелый, а ты легкая.

— Значит, я бы разбила прожектор и осталась стоять. Представляешь заголовки? «Танцовщица побеждает технику».

— «Театр в шоке», — подхватила Хынсу.

Они рассмеялись — синхронно, как всегда, но коротко, чтобы не привлекать внимания. Смех был частью игры. Частью того, как они прятались на виду.

Никто не знал.

В этом было что-то щемящее и одновременно сладкое — принадлежать только друг другу в мире, который был заполнен другими людьми. Одноклассники видели двух девушек, которые иногда сидят вместе, иногда переписываются, иногда — ну надо же! — даже обедают за одним столиком. Ничего особенного. Обычная школьная дружба.

Тэйл — яркая, громкая, всегда в центре внимания. Хынсу — тихая, незаметная, вечно с блокнотом и карандашом. Они были слишком разными, чтобы кто-то заподозрил нечто большее. И это сходство различий стало их лучшим прикрытием.

После кафе они пошли гулять. Тоже обычное дело — две подруги идут по парку, обсуждают ерунду. Тэйл шла чуть впереди, рассказывая что-то, размахивая руками, а Хынсу чуть отставала, глядя ей в спину.

В какой-то момент они оказались в безлюдной части парка, где старые клены склонялись ветвями, образуя живой коридор. Тэйл вдруг остановилась, обернулась и сделала шаг навстречу.

Исчезла громкая танцовщица. Осталась только она — та, которую никто не видел, кроме Хынсу.

— Устала притворяться, — шепнула Тэйл, прижимаясь лбом к лбу Хынсу. — Можно я побуду собой? Минуту.

— Ты всегда собой, — так же тихо ответила Хынсу, поднимая руки и обвивая шею Тэйл.

— Только с тобой. Только здесь.

Они стояли в безмолвном объятии под кленами, и мир вокруг перестал существовать. Никто не проходил мимо, никто не смотрел, никто не мог увидеть, как Тэйл — та самая Тэйл, которая никогда не молчит — зарывается лицом в плечо Хынсу и замирает.

Только здесь она позволяла себе быть не звездой, а просто девочкой, которая любит и любима.

— Я нарисовала тебя вчера, — прошептала Хынсу ей в макушку. — Ты спала у меня на диване. У тебя было такое лицо... спокойное. Я никогда не видела тебя такой спокойной.

— Покажешь?

— Никогда. Это только мое.

Тэйл подняла голову и улыбнулась — той улыбкой, которую никто не видел. Которая была предназначена только для Хынсу. Тихая, теплая, чуть смущенная.

— Хорошо. Пусть будет твоим.

Их любовь существовала в пространстве между словами. В том, как взгляд задерживался на секунду дольше, чем позволяли приличия. В том, как плечо случайно касалось плеча в школьном коридоре, и это касание обжигало сквозь ткань формы. В том, как эсэмэски по ночам становились длиннее, откровеннее, и утром обе делали вид, что ничего не помнят.

Никто не знал, что Хынсу ходит на все выступления Тэйл. Садится в последний ряд, в самый темный угол, откуда ее не видно. И смотрит. Просто смотрит, как та движется в свете софитов, и рисует в своем блокноте тени, которые отбрасывает ее тело.

Никто не знал, что Тэйл после каждого выступления ищет в толпе глазами ту, кого там нет — потому что Хынсу всегда уходила до того, как зажигался свет. И что она находит ее потом, на пустой улице, где Хынсу ждет с термосом горячего чая.

— Ты была прекрасна, — говорит Хынсу, протягивая термос.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это всегда правда.

Никто не знал, как они танцуют в пустой квартире Хынсу, когда Тэйл приходит к ней поздно вечером. Ни музыки, ни слов — просто Тэйл ведет, а Хынсу учится двигаться, учится доверять, учится быть ведомой. И как потом они падают на пол, запыхавшиеся, и смеются, глядя в потолок.

— Я люблю тебя, — говорит Тэйл в тишину.

— Я знаю, — отвечает Хынсу. — Я тоже.

Иногда Хынсу думала о том, как странно устроена жизнь. Она — та, кто всегда боялась быть увиденной, всегда пряталась по углам, вдруг оказалась единственной, кто видит самую настоящую Тэйл. Ту, которую не видят зрители. Ту, которую не знают друзья. Ту, которую не замечает даже семья.

А Тэйл — та, кто всегда в центре внимания, кто купается в лучах софитов и чужих взглядах, — оказалась способна видеть Хынсу. Не ту, которая прячется за блокнотом и молчанием, а ту, которая внутри. Которая рисует тени и боится громких звуков.

Они видели друг друга по-настоящему. И этого было достаточно.

Однажды, в парке, где они гуляли тайком от всего мира, Тэйл остановилась и завязала на ветке старого клена тонкую красную нить.

— Что это? — спросила Хынсу.

— Говорят, если завязать нить на дереве и загадать желание, оно сбудется.

— И что ты загадала?

Тэйл посмотрела на нее долгим, глубоким взглядом.

— Чтобы мы всегда могли быть собой. Хотя бы здесь.

Хынсу подошла ближе и взяла ее за руку. На людной улице они бы этого не сделали. Но здесь, в безлюдной части парка, где их никто не видел, это было можно.

— Мы всегда будем, — сказала она. — Потому что я никому не расскажу. Никогда.

Тэйл сжала ее пальцы.

— Я знаю.

Они стояли под старым кленом, глядя, как ветер играет с красной нитью. Мир вокруг шумел, жил своей жизнью, но для них двоих время остановилось.

Их любовь была невидимой для других. Но от этого она становилась только глубже, только сильнее. Как корни деревьев, которые никто не видит, но которые держат весь лес.

Как тишина, в которой слышно только дыхание двоих.

Как взгляд, который говорит больше, чем тысяча слов.

Им не нужен был мир. У них были они. И этого хватало с лихвой.

всё, давайте на полгода ещё.

скучали?

принимаю запросы

несса x кёнхи.

Дождь лил как из ведра. Несса, проклиная всё на свете, влетела в маленькое кафе на углу и тут же нос к носу столкнулась с девушкой, которая держала две чашки кофе.

— Осторожно! — воскликнула та, ловко отстраняясь. Жидкость не пролилась ни капли.

— Чёрт, прости, — выдохнула Несса, стряхивая воду с волос. — Я не смотрела.

Девушка улыбнулась. У неё были тёплые карие глаза и родинка над губой.

— Бывает. Ты промокла до нитки. Держи, — она протянула одну из чашек. — Это капучино. Я заказала два, а подруга не пришла.

Несса моргнула.

— Ты предлагаешь кофе незнакомке, которую чуть не сбила с ног?

— Я предлагаю кофе девушке, которая выглядит так, будто её только что выбросило на берег после кораблекрушения, — рассмеялась незнакомка. — Я Кёнхи.

— Несса.

Они сели у окна. Дождь барабанил по стеклу.

— Ты всегда такая импульсивная? — спросила Кёнхи, глядя, как Несса жадно пьёт кофе.

— Только когда мой зонт предательски ломается, а начальник орёт в трубку, — Несса поморщилась.

— Я дизайнер. У нас дедлайн.

— О, я архитектор, — Кёнхи подперла щёку рукой. — Тоже вечно в дедлайнах. Может, поэтому мы обе в этом кафе в шесть вечера, а не дома.

Несса вдруг поняла, что рассматривает пальцы Кёнхи — тонкие, с чёрными ободками колец.

— У тебя красивые руки, — вырвалось у неё.

Кёнхи смутилась, но не отвела взгляда.

— А у тебя — голос. Ты говоришь так, будто каждое слово стоит денег. Экономно, но метко.

Несса покраснела и уткнулась в чашку.

Через неделю они снова встретились. На этот раз у входа в художественную галерею.

— Несса! — Кёнхи махнула рукой из очереди. — Ты тоже на выставку?

— А ты думала, я просто гуляю под дождём? — усмехнулась Несса, вставая рядом. — Хотя... ради тебя, возможно, и гуляла бы.

Кёнхи прикусила губу, пряча улыбку.

Внутри они бродили между картин, касаясь друг друга локтями.

— Это похоже на наш первый раз, — тихо сказала Кёнхи, останавливаясь у полотна с синими волнами. — Встретиться случайно, а потом не мочь расстаться.

Несса повернулась к ней. Их лица были близко.

— Знаешь, я не верю в случайности, — выдохнула Несса. — Я думаю, что тот дождь — это был заказ. От вселенной.

Кёнхи наклонилась и поцеловала её. Легко, едва касаясь губами.

— Тогда заказ выполнен, — прошептала она.

Снаружи опять начинался дождь, но им было уже всё равно

жду Скарэлл, очень хочется почитать😭

давайте ссылки на авторов, я не особо в них шарю

телеграм отказывается кидать вам полузарисовку по йеджи и чхорон.

не, мне впервые за долгое время было так приятно писать что-то.

yeji & chorong

Йеджи всегда просыпалась первой. Не потому, что не любила спать, а потому, что любила смотреть. В сером утреннем свете Чхорон казалась фарфоровой куклой, которую кто-то забыл укрыть. Йеджи поправляла одеяло, и её пальцы на мгновение задерживались на плече девушки.

Чхорон вздыхала во сне и прижималась к ней, даже не просыпаясь.

Именно в такие моменты Йеджи позволяла себе ту самую нежность, которую днём прятала за стальной дверью своего лица. На работе её боялись младшие. Студенты шептались, что у Ким Йеджи вместо сердца — калькулятор. Она никогда не повышала голос, но от её ледяного тона хотелось провалиться сквозь землю.

Всё менялось, когда в дверь стучала Чхорон.

— Йеджи-я, ты опять не обедала?

Голос Чхорон всегда менялся, когда она переключалась с кого-то на Йеджи. С коллегой по телефону — деловой, чёткий. С подругой — звонкий, смешливый. А с Йеджи... он становился ниже, теплее, будто она гладила кошку по шерсти.

— Котя, — говорила Чхорон, заглядывая в кабинет. — Ты меня слышишь?

Йеджи поднимала взгляд, и в нём уже не было ни холода, ни контроля. Только усталость и тихая радость.

— Слышу, котёнок.

Это было их игрой. Чхорон называла её «котя» — потому что Йеджи действительно напоминала большую, гордую кошку, которая позволяет себя гладить только одному человеку. А Йеджи звала Чхорон «котёнком» — за ту мягкость, которую та сама в себе не замечала. Чхорон могла ругать Йеджи за пропущенный ужин, но при этом её пальцы уже расстёгивали пуговицы её пиджака, а губы шептали: «Иди сюда, я соскучилась».

И Йеджи шла. Всем своим нутром, вопреки образу «ледяной королевы», она шла в объятия Чхорон, утыкалась носом в её шею и позволяла себе быть слабой.

— Ты дрожишь, — однажды заметила Чхорон, проводя рукой по спине Йеджи.

— На улице холодно, — соврала та.

Чхорон ничего не ответила. Она просто укутала её в плед и включила обогреватель. А потом села рядом и взяла за руку. Молча. Без вопросов. Потому что знала: Йеджи не умеет говорить «я люблю тебя» вслух, но её пальцы, сжимающие ладонь Чхорон, кричали об этом громче любых признаний.

Это была их странная любовь. Днём — директор Ким, с которой никто не решался шутить. Ночью — та, кто шепчет «котёнок» в тёмной спальне и гладит Чхорон по голове, пока та не уснёт.

А ещё Чхорон знала секрет. Тот самый, о котором она хохотала в трубку подруге: «А ещё она фетишистка».

Йеджи не выносила, когда Чхорон носила чужую одежду. Запах, чужой след на ткани — это выводило её из себя. Однажды она купила Чхорон целый гардероб и сказала с каменным лицом:
— Носи только это. Или ничего.

Чхорон тогда подавилась чаем, а Йеджи покраснела до корней волос, потому что поняла, как это прозвучало. Она хотела объяснить, что это не контроль, а... собственничество. Животное, дикое желание быть единственной, чей запах остаётся на коже Чхорон.

— Котя, — прошептала Чхорон, подходя к ней и обнимая со спины. — Тебе не нужно это объяснять.

Йеджи замерла.
— Я знаю, — Чхорон коснулась губами её уха. — Я тоже хочу быть только твоей.

Это был самый страшный для Йеджи момент — когда её ледяная корона падала, и она оставалась просто девушкой, которая до ужаса боится потерять единственного человека, ради которого готова растопить всё своё «ледяное» сердце.

Они стояли посреди кухни, и Йеджи дрожала. Не от холода. От того, как Чхорон смотрела на неё: без страха, без осуждения, с той самой нежностью, которую сама не замечала.

— Я не умею говорить это, — хрипло сказала Йеджи.

— Знаю, — улыбнулась Чхорон. — Иди сюда.

И Йеджи пошла. Потому что для Чхорон она всегда была не «ледяной королевой», а просто её «котей», которая умеет любить громче всех слов на свете.

скоро ещё зарисовка будет.👀

по йеджи и чхорон.

А можно зарисовки по Йеджи×Чхорон, Кёнхи×Несса и Мируки×Джиён, но немного пошлые)

я не буду писать по мируки и джиён, поскольку они против этого шипа.

yeji & chorong

Этот день Чхорон запомнила надолго. Не потому, что он был наполнен романтикой в классическом смысле — без свечей, без клятв под луной. А потому, что в нем было много Йеджи. Истинной, настоящей, без привычной ледяной маски.

Все началось с аварии на дороге. Обычное утро, обычная пробка, и вдруг — резкий удар сзади. Чхорон, которая вела машину, больно ударилась головой о руль, в ушах стоял звон. Йеджи, сидевшая на пассажирском сиденье, отреагировала мгновенно. Она выскочила из машины, и в ее голосе, когда она заговорила с виновником аварии, звучал такой ледяной металл, что у того, казалось, запотели стекла. Она говорила четко, сухо, держа всё под контролем, пока не подошла к двери со стороны Чхорон.